4 глава. Я глупый

Гасли С помощью трёх человек Ферстаппен быстро разгрузил тележку, спрятав товар в винном погребе – очевидно, это было одно из их с Пересом излюбленных тайных мест – и вернулся под послеполуденное солнце, чтобы вместе с Гасли и остальными продолжить путь в центр города. Несмотря на обещание не торопить Гасли со встречей со студентами, Окон с нетерпением ждал этой встречи, и у него не было причин отказывать ему. Если он собирается столкнуться с Национальной гвардией на баррикадах, то дискомфорт, который Гасли испытывал при мысли о встрече с богатыми людьми, был бы ничтожным; Юки же выглядел не обеспокоенным мыслями о встрече. Они рассчитывали расстаться с Ферстаппеном, как только окажутся за городскими стенами, но контрабандисту было любопытно узнать, куда они направляются, а Гасли втайне был рад, что у них есть ещё один сторонний наблюдатель для солидарности. Окон, похоже, не был в восторге от этой идеи, но он был слишком рад вернуться в Париж, чтобы возражать, поэтому они вчетвером отправились вдоль реки. Гасли стоял с открытым ртом, восхищаясь огромными, богато украшенными зданиями и памятниками, которые возвышались над зловонными и грязными улицами. Окон назвал их всех, возбуждённо тараторя что-то своему другу, пока Ферстаппен непринуждённо шёл позади них, а Юки напевал себе под нос и высматривал рыбу. – Студенческий квартал находится к югу от реки, – Окон указал на другой берег, за остров с величественным собором. – Но сегодня суббота, и я думаю, что знаю, где они будут. Вместо этого он повернул на север и повел их прочь от воды, туда, где проходы снова становились узкими и тёмными. Затем он остановился и сменил направление, услышав доносящиеся издалека громкие голоса. Заинтригованные, они пошли на голоса в конец улицы и, завернув за угол, увидели причину переполоха. Два молодых человека в красных жилетах забрались на бочки и перекрикивали толпу, рассказывая о бедности, коррупции и о новом мире, который вот-вот наступит. Хотя ни один из них не выглядел так, будто когда-либо сталкивался с первым, они говорили с такой страстью, что, если бы Гасли сам не знал, в чём дело, он вполне мог бы им поверить. Их слова были правдивы, и люди, собравшиеся у их ног, в большинстве своём искренне им вторили. Именно это имел в виду Окон, когда говорил об организованном восстании – не о безрассудных нападениях на солдат по ночам, а о политике, публичных выступлениях, завоевании сердец масс, прежде чем просить их взяться за оружие. Гасли заворожённо смотрел на них. – Заключённый 14 мёртв! – крикнул кто-то из толпы. – Охранник застрелил его прошлой ночью. Что ты на это скажешь? – Заключённый 14 жив, – ответил мужчина слева. – Тогда кто он? – с сомнением спросил другой голос. – Не тот ли, кого застрелили в Ямах? Говорящий окинул толпу взглядом, полным расчётливой решимости. – Все мы. По рядам слушателей прокатилась волна замешательства и неуверенного согласия. – Мученики умирают, сражаясь за свободу, – продолжил он. – И мы занимаем их место. Но чем больше нас объединяется, тем меньше нам нужно падать духом. При достаточной политической поддержке они не смогут нам отказать. Мы могли бы потребовать перемен и покончить со всем этим мирным путём. – Но если не получится, – добавил его спутник. – Мы будем готовы. – Мы будем готовы, – повторил первый, смело глядя на свою команду. – А вы? – Да, – тихо пробормотал Гасли, подаваясь вперёд, чтобы лучше видеть. – Это Леклер, – гордо указал Окон. – Сын моего спонсора. А это... – Подожди, – перебил Ферстаппен. – У нас проблемы. Он спрятался за высокой фигурой Окон, не сводя глаз с мужчины, целеустремлённо шагавшего сквозь толпу. – Это новый старший инспектор, – прошептал он. – Нам нужно убираться отсюда. – Почему? – невинно спросил Юки. – Мы не сделали ничего плохого. Ферстаппен бросил на него взгляд. – Скажем так, мы не в лучших отношениях. Какой бы ни была личная история контрабандиста с инспектором, остальные, похоже, была с ним согласна. Мужчина поднял руку и дважды выстрелил в воздух. Утихшие было одобрительные возгласы сменились тревожными криками, и люди бросились врассыпную. Все, включая Ферстаппена, бросились наутёк при звуке выстрела. Он забился в тень в узком переулке, и Гасли задумался, не последовать ли ему его примеру. – Доброе утро, инспектор, – Леклер небрежно спустился с бочки и поправил шейный платок. – Чем мы можем вам помочь сегодня? – Политические демонстрации запрещены, – строго сказал инспектор. – Не мне вам об этом напоминать. – Ой, – Леклерк притворился невинным. – Я глупый; должно быть, забыл. – Ради всего святого, Леклер, – инспектор покачал головой. – Ты можешь делать это только ограниченное количество раз, иначе мне придётся тебя запереть. – Ты этого не сделаешь, – молодой человек одарил его очаровательной улыбкой. – Тебе придётся рассказать моим родителям. – Если тебя поймает генерал Вольф, твои родители будут в последнюю очередь думать о том, чтобы тебя защитить, – прошипел инспектор. – Бросай эту ерунду и занимайся учёбой. – Ты же не считаешь это глупостью, – понимающе сказал Леклер. – Это незаконно, вот что это такое, – напомнил ему инспектор. –Прекращай, пока я не уложил тебя в гроб. Леклер приподнял брови. – К сожалению, твои предложения не соответствуют моим чувствам. – Мне всё равно, – резко сказал инспектор. – Прекращай. Он резко отвернулся, а Леклер пожал плечами, глядя на своего друга. – Как он это сделал? – недоверчиво спросил Ферстаппен, выходя из своего укрытия. – Этот парень каждый раз проверяет мою тележку и пытается арестовать меня за морковку. – Богачи, – пробормотал Гасли. Он снова обратил внимание на студентов, которые приближались, а Окон махал им рукой. – Маси непредсказуем, – объяснил Леклер, догадавшись, о чём они говорят. – Иногда он закрывает глаза на это, а иногда пытается ударить меня по голове, – он весело пожал руку Окону. – С возвращением, друг. Мы уже думали, что ты нас забыл. – Никогда, – ухмыльнулся Окон. – Новобранцы? – спросил Леклер. – Мои друзья Пьер Гасли и Юки Цунода, – кивнул Окон и представил их. – И Макс Ферстаппен. При упоминании имени Гасли на лице Леклера появилась приятная улыбка. – Добро пожаловать в революцию, – он по очереди протянул руку каждому из них. – Я рад, что вы здесь; нам нужны такие люди, как вы. – Серьёзно? – Гасли пожал протянутую руку, слегка озадаченный. Молодой человек был одет и говорил как человек с деньгами, а люди с деньгами никогда не рады присутствию слегка потрёпанных крестьян. Но его идеально уложенные волосы были украшены банданами трёх цветов, а улыбка говорила о том, что он уже считает их своими друзьями. – Окон много рассказывал нам о тебе, – сказал он. – Думаю, мы с тобой очень похожи. Шарль Леклер. А это Карлос Сайнс. Он указал на своего спутника, который тоже пожал им руки. Затем в нескольких кварталах от них раздался звук, похожий на ещё один выстрел, и Леклер настороженно посмотрел в ту сторону. – Нам лучше уйти с улицы, – решил он. – Там не только Маси, и, думаю, на сегодня уже достаточно демонстраций. – Le Grand Prix? – предположил Окон. – Конечно, – согласился Леклер. – Где же ещё? – Это работает? – спросил Гасли у Окона, когда Леклер увёл их из-за угла. – Демонстрации? – Работает, когда мы это делаем, – небрежно ответил Сайнс. – У них такие лица, что люди хотят их слушать, – сказал ему Окон. На самом деле это была не шутка. И Сайнс, и Леклер были очень привлекательными, каждый из них обладал природной харизмой, которая дополняла друг друга, и вместе они представляли собой неудержимую силу. Лицо Леклера было гладким и юным, несмотря на щетину на подбородке и верхней губе, которую он, казалось, отращивал, чтобы выглядеть старше. Сайнс был полной противоположностью Леклерку: такой же непринуждённо-элегантный, но в более зрелой, менее контролируемой манере, с тёмными волосами, которые волнами спадали на плечи, и густыми бровями над глазами, такими же глубокими, как и искрящиеся глаза Леклерка. Неудивительно, что они привлекли к себе немало внимания (особенно своими яркими красными жилетами и банданами Леклерка), пока пробирались по лабиринту переулков к дверям таверны, расположенной на странном перекрёстке улиц. Это было необычное место, которое, казалось, пристроили в последнюю минуту. Оно было ниже окружающих его высоких зданий, с покатой черепичной крышей и кирпичной кладкой, которая намекала на то, что часть здания, возможно, когда-то была разрушена и отстроена заново. Гасли взглянул на вывеску: Le Grand Prix. Он вспомнил, что Окон упоминал об этом, когда пытался убедить Кими приехать в Париж. – Месье Леклер! – пискнула блондинка-барменша, когда они вошли. Леклерк очаровательно поздоровался с ней, но направился прямиком к лестнице, которая спиралью поднималась от барной стойки. – Ты читала его брошюру? – Сайнс сделал паузу, чтобы спросить её. – Возможно, тебе повезёт больше, если вместо пива ты приведёшь с собой повстанцев и оружие. – А ты? – вмешалась подруга девушки. Сейнц пожал плечами. – Я люблю пиво. Обе девушки покраснели и смущённо захихикали. – Сайнс! – крикнул Леклер с верхней площадки лестницы. – Извините, дамы, мы не хотели вам мешать. – Бестолковый парень, – Сэйнс весело покачал головой и поднялся по лестнице вслед за другом. Окон жестом пригласил остальных следовать за ним. Юки широко улыбнулся и помахал девушкам, пока они с Гасли и Ферстаппен поднимались по ступенькам. Они прошли следующий этаж и выбрались на то, что, судя по всему, было третьим и последним уровнем таверны. Леклерк подождал, пока все поднимутся, а затем взялся за толстый железный рычаг люка позади них, отрезав их от людей внизу. Гасли огляделся, осматривая комнату, в которой они теперь находились. Помещение было меньше, чем этажом ниже: внешние стены заведения поднимались под всё более крутым углом от уровня улицы, а внутренние стены были прижаты друг к другу из-за беспорядочно расположенных рядом зданий. На голых половицах валялись деревянные столы и стулья. Кирпичная кладка была ничем не украшена, если не считать двух флагов – французского триколора и красного флага революции, – которые висели на дальней стене над коротким пустым баром, за которым не было ни одного посетителя, если не считать большого ящика с вином, бесцеремонно поставленного на стойку. Этот ящик был открыт, и его содержимое частично разложено по столам, за которыми сидели или стояли несколько групп смеющихся и болтающих молодых людей. Все они были в жилетах, многие – в жилетах разных оттенков красного, но ни один из них не был таким ярким, как у Леклера и Сайнса. Они подняли головы, когда вошёл Леклер, и поприветствовали его кивками, как будто он был важной персоной, заслуживающей уважения. Леклер дружелюбно поздоровался с ними в ответ и подвёл Гасли и его спутников к столику в углу, за которым двое мужчин, тоже одетых в красное, играли в странную игру с выпивкой. У обоих были вьющиеся тёмные волосы, у старшего – щетина на подбородке, а у младшего – ботинок, который он поднёс ко рту и, скорчив гримасу, вылил в него жидкость. – Чух, чух, чух! – хлопал в ладоши первый мужчина и смеялся, пока его друг сглатывал и от отвращения щурил глаза. – Да, приятель! Он рассмеялся и, перегнувшись через стол, весело похлопал молодого человека по руке, взял ботинок и перевернул его, чтобы убедиться, что он пуст. Он принюхался, покачал головой, а затем наклонился и натянул ботинок на босую ногу. – Я больше никогда не буду с тобой спорить, – усмехнулся его друг, вытерев рот тыльной стороной ладони и взяв стакан с водой. – Я тоже, – согласился он. – У меня теперь нога в молоке. Почему ты не можешь быть нормальным и делать это с шампанским, а? – Эй, – молодой человек поднял голову и заметил приближающуюся к ним группу. – Ребята вернулись. Его друг с молочной ногой проследил за его взглядом, и его улыбка стала шире при виде Леклера и Сайнса, а затем, к удивлению Гасли, стала ещё шире от узнавания, когда его взгляд упал на Ферстаппена. – Ki ki! – крикнул он ему, поднимаясь на ноги. Гасли в замешательстве наблюдал, как Ферстаппен ухмыльнулся в ответ и крикнул – Rrraa! – Sweat sweat, – закончил кудрявый мужчина, на ходу быстро ударив Сайнса между ног и проигнорировав его ой, когда он ударил кулаком Ферстаппена. Леклер обменялся озадаченными взглядами с Оконом и юношей, который всё ещё сидел за столом. – Что? – спросил кудрявый мужчина, глядя на их озадаченные лица. «Я же говорил, что знаком с контрабандистами». – Ты контрабандист? – с интересом спросил Леклер. – Зависит от того, кто спрашивает, – ответил Ферстаппен. Молодой человек за столом встал, чтобы проверить, всё ли в порядке с Сайнсом, убедился, что с ним всё в порядке, а затем ударил его, прежде чем обратиться к Леклерку. – Как всё прошло? – Они так делают, – Окон подавил смешок, чтобы объяснить Гасли, что, чёрт возьми, происходит. – Это Норрис, – он указал на молодого парня, который уворачивался от ответных ударов Сайнса, – и Риккардо, – владелец ботинка. – Они входят в нашу первоначальную группу: Леклер, Сайнс, Норрис, Риккардо и я, – он гордо выпятил грудь, радуясь тому, что его включили в этот эксклюзивный список. – Всех остальных мы набрали сами: в основном это студенты, а также несколько человек с улицы и из бара внизу. Чжоу, Пиастри, Лоусон – Гасли пытался не отставать, смотря на лица, которые сливались в одно. – Мы познакомились с ними в университете. Норрис и Сайнс знают друг друга пару лет, а Риккардо – троюродный брат Норриса. Окон представил Гасли, Юки и кудрявых кузенов друг другу, а Риккардо уже сделал это для Ферстаппена. – И они оба студенты, верно? – Гасли попытался уложить всё это в голове. Окон кивнул. – Норрис начал заниматься вместе со мной, а Риккардо занимается уже много лет. Он говорит, что это потому, что он гений, жаждущий знаний. А мы говорим, что он просто не хочет иметь дело с реальной жизнью. – Я слишком весёлый для реальной жизни, – вставил Риккардо, прежде чем вернуться к разговору с Ферстаппеном. Уголок рта Гасли слегка приподнялся в усмешке. Должно быть, приятно иметь возможность избегать 'реальной жизни', просто посещая лекции и вечно подшучивая над друзьями. Он начал понимать, почему Окон так любил здесь бывать. Было бы легко затеряться в этой суете – на оживлённых улицах, на митингах и праздниках – и на время забыть о неурожае и зимнем холоде. – Сайнс и Леклер знали друг друга всю жизнь, – продолжил Окон. – Их семьи владеют соседними поместьями недалеко от Парижа, и они вместе участвовали в скачках, прежде чем приехали сюда изучать политику. Норрис говорит, что они могли бы стать чемпионами, но вместо этого решили возглавить революцию, – Окон расправил грудь, явно гордясь своим другом и спонсором. – Леклеры всегда были на нашей стороне; они устраивают те самые банкеты, о которых я вам рассказывал. – Зачем? – спросил Гасли с неуверенным любопытством. – Я думал, все богатые люди любят короля. – Только не я, – заявил Леклер. – Я знаю, что здесь происходит, и моя семья тоже. Мы годами пытались достучаться до людей, и наконец-то это происходит. Повсюду ходят слухи: заключённый в Ямах – старый революционер – подстрекает людей и снова заводит разговоры о восстании. Пришло наше время, и мы должны сделать всё, что в наших силах. Хотя родители Сайнса не в восторге от того, во что я его втянул. Но он делает это ради меня. Он неловко и в то же время харизматично подмигнул. – Ты такой болтун, – Сайнс закатил глаза. – Точно, – Норрис игриво обнял Сайнса за плечи. – Он здесь ради меня. – Королю нет дела ни до кого из нас, – отмахнулся Леклерк и продолжил оживлённо говорить с Гасли. – Хотя ты и так это знаешь. Предполагалось, что власть будет у народа, но на самом деле ею обладают только его друзья и банкиры. – Более известные как дрочеры, – добавил Риккардо. Гасли усмехнулся. Он никогда не встречался с банкирами, но вполне мог себе представить, что это подходящее описание. – Готов поспорить, они часто так делают, – пошутил Ферстаппен. Риккардо рассмеялся. Его глаза засияли от широкой улыбки и искреннего хохота. – Мне нравится твой стиль, парень, но я сомневаюсь, что им это нужно. Дамы любят немного власти – только поэтому им нравятся эти дрочеры. Он широко улыбнулся Леклеру и Сайнсу, показывая, что подшучивает над ними. – И они смотрели, как мы ездим верхом, – заметил Сайнс. – Если это ты называешь ездой, то, мне кажется, ты ошибаешься приятель, – сказал ему Риккардо, покачав головой. Норрис и Ферстаппен расхохотались, и Гасли присоединился к ним. Юки тоже засмеялся, хотя Гасли был почти уверен, что не понимает, что такого смешного. С другой стороны, он был почти уверен, что мальчик не тренировался в стрельбе из секретного револьвера Кими. Сэйнс лишь загадочно посмотрел на Риккардо. – Тебе ещё многое предстоит узнать. – Ты к ним привыкнешь, – сказал Окон Гасли, который всё ещё смотрел на него и чувствовал себя немного растерянным, несмотря на смех. Гасли не был в этом уверен, но не из-за их дружеских подшучиваний. Это он мог понять, как и их желание что-то сделать с монархией. А вот к банкетам, езде на лошадях и влиятельным родителям он вряд ли когда-нибудь привыкнет. У них были благие намерения, и они говорили правильные вещи, но на самом деле эти люди были из другого мира, не из того, который они собирались спасти. Всё было немного иначе, когда никто не задавался вопросом, кто их накормит, а ареста можно было избежать, просто назвав свою фамилию. – Все настроены серьёзно, – заверил его Окон. Он многозначительно посмотрел на Гасли и понизил голос. – Они не просто богатые дети, которые развлекаются. Леклер знает, что делает. Они с Сайнсом вели кампанию ещё до того, как мы приехали учиться, и собрали здесь всех меньше чем за год. Кубица – парень, которому принадлежит Le Grand Prix, – любит их и разрешает нам встречаться здесь, когда мы захотим. Он был одним из тех, кто боролся, когда это делали Кими и Феттель. И посмотри на это. Он взял Гасли за руку и повёл его к дальней стене, мимо флагов и пустого бара, где на гвозде висела стопка бумаг, перевязанных красными, белыми и синими лентами, которые были продеты в отверстия в верхних левых углах. Гасли с любопытством изучал их, перелистывая листы. Это был длинный список имён. Он с интересом обнаружил, что некоторые из них ему знакомы. Он бормотал их вслух, просматривая список: – Жиль Вильнёв, Ален Прост, Айртон Сенна... Джеймс Хант, Ники Лауда... – он снова перевернул страницу, и его зачарованные голубые глаза пробежались по именам тех, кого он не знал, в поисках тех, кому он мечтал подражать в Альпине. – Это лидеры первой революции. Что это? – Список всех, кто погиб за свободу, – ответил Окон. – Кубица назвал несколько имён, а Леклер нашёл большинство остальных – начиная с июньского восстания 1832 года и раньше, вплоть до 1789 года. Так что мы помним их всех и не забываем о них. Это была идея Леклера. Взгляд Гасли упал на два имени в конце списка, написанные другим, менее аккуратным почерком. Михаэль Шумахер и Фернандо Алонсо. Он тоже знал эти имена, но не из легенд. Кими или Феттель упоминали их раньше; он не мог вспомнить, кто именно. Они были их друзьями. Он повернулся к Окон. – Ты?.. – Я добавила их, – подтвердила Окон. – Они тоже погибли за свободу; они заслуживают того, чтобы быть там. Гасли был тронут, как будто в списке героев значились его собственные друзья. Хотя он никогда не встречался ни с одним из них, они были ему ближе, чем выдающиеся предшественники вроде Вильнёва или те, чьи имена нашли студенты и о ком он раньше не слышал. Он знал, что Феттель оценил бы внимание Окона, да и Кими тоже, хотя он сомневался, что последний в этом признается. Гасли также был рад, что Окону разрешили включить их в список. – Самые храбрые люди, которых когда-либо видела Франция, – с почтением присоединился к ним Леклер. – Если бы я мог быть хотя бы вполовину таким же великим, как один из них... Гэсли с любопытством посмотрел на него. Насколько он понимал, сын богатой семьи, студент-политолог и чемпион по скачкам обычно считался более значимой персоной, чем несколько неудавшихся бунтарей из трущоб. – Мы сделаем их гордыми, Пьер Гасли, – сказал он, положив руку на плечо Гасли. – Я обещаю. – Я пытался ему это сказать, – улыбнулся Окон. – Что ж, – обратился к нему Леклер, подмигнув. – Я слышал, что у меня такое лицо, к которому прислушиваются. Феттель Феттель, откашливаясь, поднял голову над водой как раз вовремя, чтобы услышать ещё один выстрел с крепостных стен Ям. Он глотнул воздуха, заметил всплеск в том месте, где пуля пробила Сену, и снова нырнул – от того, что в него попадут, никому не станет легче. Он попытался открыть глаза, чтобы осмотреться под водой, но река была слишком мутной, загрязнённой мусором, фекалиями и бог знает чем ещё. По крайней мере, ночная тьма и мутная вода реки помогут ему скрыться от глаз, которые высматривают его на поверхности. Он задержал дыхание настолько, насколько мог, а затем осмелился снова поднять голову, набрал воздуха в лёгкие и стал лихорадочно озираться в поисках человека, который прыгнул – или упал – вслед за ним. Мокрые волосы падали ему на глаза, но он сосредоточился на том месте, где раздался всплеск, затем снова нырнул и поплыл туда. В реке плавало больше предметов, чем рассчитывал увидеть Феттель. Его руки натыкались на различные сломанные и выброшенные вещи и отталкивали их в сторону. Все они могли быть той тенью, в которую по ошибке целились товарищи Боттаса. Феттель не был уверен, надеялся ли он, что их зрение лучше, потому что это означало бы, что он ищет в правильном месте, но это означало бы, что пуля могла попасть в цель. Он вздрогнул, вспомнив, как во время чумы, предшествовавшей восстанию 32-го года, тела плыли лицом вниз. Он не хотел найти ни Алонсо, ни кого-то другого. В конце концов его нашёл друг. Пальцы сомкнулись на его ноге, и он инстинктивно запаниковал, наглотавшись грязи, и попытался вырваться. Затем к нему вернулось сознание, когда холодный ночной воздух попал в его лёгкие, и он нырнул обратно, схватил руку и потащил её вверх, к звёздам, чувствуя, как она становится всё более безвольной. Он просунул руки под руки Алонсо и с трудом удерживал голову над поверхностью воды. К его облегчению, друг резко вдохнул, выплюнул воду из горла и отбросил волосы с лица. – Хватит плескаться, как идиот, – выдохнул он. – Хватит умирать, как идиот, – ответил Феттель, и он снова откашлялся водой, после погружения в Сену. Алонсо поморщился и начал тонуть, когда хватка Феттеля ослабла. Феттель снова поддержал его, оттолкнувшись от чего-то, что могло оказаться сломанной тележкой, и с трудом добрался до противоположного берега. Они продолжили плыть вниз по течению, цепляясь за каменную насыпь, чтобы удержаться на плаву, пока не добрались до моста. Под ним был низкий проход, который позволил Феттелю поднять их и с облегчением выкатиться на почти сухую землю. Феттель выкашлял остатки грязной воды из лёгких, надеясь, что теперь он не знает, каково на вкус дерьмо. Кто-то проворчал в темноте, и он чуть не подпрыгнул от неожиданности, снова сжав свои иссохшие руки в кулаки. Этот кто-то – дрожащая фигура под грязным одеялом, скорчившаяся в устье канализационного туннеля, – снова начала ворчать и равнодушно отвернулся, положив голову на плечо спящего ребёнка. При виде них у Феттеля упало сердце, но пульс пришёл в норму. Все они были здесь нищими, отбросами парижских улиц, и в этом была своя солидарность. - Феттель прислонился головой к каменной кладке, обессиленный морально и физически. Он разорвал рубашку лейтенанта Рассела, чтобы как можно качественнее перевязать раны на боку и руке Алонсо, но выходного отверстия не было, и у них не было ничего, что можно было бы использовать для извлечения пули. Упорные стоны его друга и постоянный страх, что солдаты или надзиратели обнаружат их укрытие, не давали ему уснуть всю ночь и позже после рассвета, когда растущий свет заставлял их глубже погружаться в зловонную канализацию. Он обменял военную куртку на одеяло нищего, надеясь, что на блестящие пуговицы можно будет купить еды для него и его дочери, а лохмотья сделают его и Алонсо неразличимыми. Они ждали, но чего именно, он не знал. Он ломал голову, пытаясь придумать, как выбраться из этой ситуации, и жалел, что не сделал этого до того, как ему взбрело в голову пойти дальше своего плана и вызволить из тюрьмы двух заключённых. – Думаю, это последний раз, когда Валттери называет меня своим другом, – вздохнул он. Алонсо ничего не сказал; его челюсти были стиснуты от боли, а глаза горели от гнева. Феттель вдруг осознал, насколько бестактным было его поведение: Алонсо потерял друга гораздо более ужасным образом, чем сам Феттель. – Он сказал, что ты должен победить, – тихо сказал он ему. – Номер 6. – Да, – согласился Алонсо. – За эти годы погибло слишком много людей, чтобы я мог остаться в стороне. – Он поморщился и приподнялся на локтях. – Его отец был одним из величайших революционеров. Он взял Бастилию вместе с Сенной и Простом. Сын этого человека не должен был оказаться в Ямах. – Это было частью плана? – осторожно спросил Феттель. Алонсо отвернулся, снова стиснув зубы. – Люди жертвуют собой ради прогресса, – напомнил ему Феттель, вспомнив страх в глазах того человека и поклявшись никогда не передавать это воспоминание своему другу. – Он знал это. Ты знал это в Маранелло. – Я знаю, – коротко ответил Алонсо. – Это место каждый день убивало людей одним своим существованием. Я всё равно жалею, что ему пришлось это сделать. Феттель медленно кивнул, мысленно вернувшись к нетерпеливым молодым людям, которые до поздней ночи обсуждали подобные вещи в таверне Кими. Алонсо был примерно их возраста, когда подорвался вместе с мостом в Маранелло. Феттель был моложе. Как и они, Гасли и Окон с радостью приняли бы пулю, взрыв или падение в суровый тюремный двор, и Феттель искренне надеялся, что они этого не сделают. Некоторое время они молчали, глядя в небо, каждый погружённый в свои мысли. – Так ты залегла на дно? – Алонсо сменил тему. – Ухаживаю за овцами, – ответил Феттель. – Это очень расслабляет. Алонсо усмехнулся. – Мне нравится, как это звучит: Себастьян Феттель наконец-то может уехать в деревню и жить на природе. Ты всегда старался быть миротворцем. – Я помогаю войне, когда это было необходимо, – напомнил ему Феттель. – И я бы сделал это снова – сражался бы, даже если бы проиграл, если бы это был единственный выход. – Что ж, хорошо, что ты меня нашёл, – сказал Алонсо. – Я не собираюсь снова проигрывать. Феттель улыбнулся. Даже после пятнадцати лет, проведённых в тюрьме, огонь в его глазах горел ярче, чем у кого бы то ни было. – Ты не изменился, – с одобрением заметил он. – Но я нашёл тебя не для того, чтобы устраивать революцию, Фернандо. Я нашёл тебя, потому что ты мой друг, и я всегда буду бороться за это. Всё остальное – второстепенно. – Хорошо, – одобрил Алонсо. – Нам понадобятся все, кого мы сможем привлечь, по какой бы причине они ни пришли. – Не все, – пробормотал Феттель, снова вспомнив об Альпине. – Я не хочу, чтобы люди пострадали. Алонсо посмотрел на него тем же взглядом, каким всегда смотрел на него в Маранелло, когда он был миротворцем. – Люди пострадают, Себ. Феттель тихо кивнул. – Я бы предпочёл, чтобы это были мы. Алонсо огляделся, и на его лице появилось недоуменное выражение, которое сменилось неуверенным отчаянием. – Где Кими?.. Конечно Феттель понял его. Он приехал в Париж один – он, миротворец, организовал побег из тюрьмы без друга, который, как думал Алонсо, выжил. – Я думал, он непобедим... – Кими жив, – заверил его Феттель. – Пьяный, но живой. Алонсо вздохнул с облегчением. – Кими всегда был пьяным, но живым. – Это правда, – усмехнулся Феттель. – Я привык терять людей в Ямах, – сказал ему Алонсо. – Мы жили каждый день, зная, что он может стать последним. Но ты и Кими, я был уверен, что вы где-то живы и я найду вас. Я рад, что был прав, и рад, что вы оба не изменились. Ну, – он поморщился, пытаясь встать на ноги. – Где он? А Грожан, Хюлькенберг и остальные? Нам нужно снова собрать всех вместе и начать всё сначала. Я ждал достаточно долго. – Пока нет, – Феттель решительно усадил его обратно. – Ты ранен. – Шестой мёртв, – напомнил ему Алонсо. – Как и многие другие. – От тебя не будет толку, если ты присоединишься к ним, – ответил Феттель. – Кроме того, мы не можем просто так разгуливать по Парижу. Люди голодают, и если они узнают, что ты жив, то Гвардия назначит за твою голову награду, которой они смогут питаться месяцами. Вспомни 1932 год – возможно, они не так готовы к восстанию, как ты надеешься. Алонсо хмыкнул. – Значит, мы останемся здесь? Канализация теперь – это больница? Феттель напряжённо размышлял. Он уже безуспешно пытался найти своих старых товарищей, и, поскольку Боттас зашёл слишком далеко, во всём городе был только один человек, которому он хоть немного доверял, – тот, кому он уже достаточно досадил. Он тяжело вздохнул. – Я знаю человека, у которого есть алкоголь и швейный набор. – Швейный набор? – саркастически переспросил Алонсо. – Я спасён. - Возвращайся ночью, так ему сказал ему Кубица. Сразу после закрытия, когда никому не будет дела до того, кто входит в бар, и посетителей не будет, чтобы никто не увидел, как хозяин прячет беглеца. Так он и сделал. Алонсо навалился ему на плечо, притворяясь пьяным, потому что каждый шаг причинял боль его плохо перевязанному торсу. Феттель был рад густым теням, которые отбрасывали узкие улочки, и зловонному запаху сточных вод, из-за которого брюки Джорджа Рассела промокли насквозь, а большинство прохожих кривились и переходили на другую сторону, чтобы не сталкиваться с ними. Бармен поспешно закрыл за ними дверь и с опаской огляделся, запирая её, прежде чем любопытство заставило его обратить внимание на Алонсо. – Заключённый 14, – пробормотал он. – Это я, – ответил Алонсо, поморщившись и снова схватившись за бок. – Нам нужна перевязка и что-нибудь, чтобы остановить инфекцию, – быстро сказал Феттель. – Его подстрелили, дважды. – Сюда, – Кубика провёл их вверх по двум лестничным пролётам, по пути проверяя, задернуты ли все шторы. – Я не врач, но у меня есть крепкие напитки и чистые простыни. – Это только начало, – прокомментировал Алонсо. – Себастьян – фермер, я уверен, что он немного разбирается в ветеринарии. – В овцах! – воскликнул Феттель. Алонсо пожал плечами. – Я тебе доверяю. Феттель, конечно, не доверял себе. Да, он принял роды у нескольких женщин и вправил несколько сломанных ног; самым известным случаем было спасение юного Пьера Гасли, который переоценил свои способности лазать по деревьям и которому пришлось накладывать швы на бровь. Феттель и это сделал, в то время как Кими выпил половину спирта, предназначенного для обезболивания, а Гасли храбро поддразнивал Окона, говоря, что алкоголь того стоил. А ещё была базовая первая помощь в армии, когда он после инцидента с Уэббером пытался переквалифицироваться из бойца в медика. Но ни в одном из этих случаев ему не приходилось извлекать пулю из плоти, уже подверженной опасному воздействию болезней, обитающих в мутных водах Сены. Тем не менее другого выхода не было: у Кубицы была только одна рука. После нескольких часов, в течение которых он изо всех сил старался не дрожать и не блевать, Феттель, пошатываясь, опустился на колени на пол в пустом подсобном помещении и наконец бросил свинцовую пулю в таз с окровавленной водой. В этой маленькой комнате когда-то хранился запас для бара на верхнем этаже, когда паб был достаточно оживлённым и ещё не был захвачен компанией студентов Леклера. Теперь на полках стояло несколько ящиков с вином, но на полу не было ничего, кроме старых простыней и подушек, которые сначала служили операционной, а потом кроватью. – Я ещё жив? – Алонсо поморщился, когда Феттель снова завернул его в ткань, которая, к счастью, была намного чище, чем разорванная рубашка лейтенанта Рассела. – К счастью для тебя, все так не думают, – сообщил ему Кубица. – Студенты были в унынии этим утром, пока не столкнулись с законом, и это их взбодрило, но, насколько я знаю, никто тебя не ищет. Если побриться, подстричься, то может повезти, ты сможешь сойти за обычного гражданина, когда перестанешь истекать кровью, – он поморщился. – И вам обоим не помешало бы принять ванну. Он принёс из своей спальни ещё несколько тазов с горячей водой и принадлежности для бритья, чтобы Феттель мог смыть с волос дерьмо и угольную пыль, а Алонсо – снова стать лихим героем Маранелло, пусть и с несколькими дополнительными шрамами в доказательство его геройств. Кубица взбил свежую подушку и подоткнул одеяла, заменил пропитанные кровью простыни, которые он взял в охапку и отнёс обратно в главную комнату с флагами на стене. – Только на одну ночь, – повторил он, когда Феттель пошёл его к лестнице. – Студенты и солдаты – это одно, но я не могу приютить сбежавших заключенных. – На одну ночь, – пообещал Феттель. – Спасибо. Если я пойду сейчас, то к завтрашнему вечеру найду кого-нибудь, кто отвезет нас домой. Серьезно сомневаясь в том, что это возможно, он попытался мысленно подсчитать, сколько у него осталось денег, и задумался, хватит ли их на то, чтобы доехать до города на повозке торговца. К сожалению, он в этом сомневался. Если подумать, их могло не хватить даже на вчерашнюю арендную плату – хотя он и не спал в кровати, за которую платил. Теперь он начинал жалеть, что отдал те блестящие пуговицы. – Будь начеку, – посоветовал бармен. – Они могут думать, что он мёртв, но ходят слухи о солдате, который ему помог. Ты будешь выглядеть намного лучше, если не будешь зачёсывать назад свои светлые волосы, как денди, но осторожность не помешает. И сначала поспи несколько часов, ты выглядишь измотанным. Если я тебе понадоблюсь, я сплю в подвале, ты знаешь где, – он ткнул большим пальцем в сторону лестницы, и Феттель вспомнил, как шил там с Боттасом всего один вечер назад. Казалось, что с тех пор прошла целая вечность. – Но пусть месье 14 останется наверху. Я знаю, что это не самое удобное место, но слишком частые перемещения не помогут залечить рану, и я бы не хотел рисковать. Я закрою люк на верхний этаж, но у меня есть сотрудники с ключами, которым не нужно натыкаться на все это. – Конечно, – заверил его Феттель. – Мы вас не побеспокоим. Кубица посмотрел на него. – Ты уже говорил это раньше. Феттель виновато опустил глаза. – Клянусь, я как-нибудь отплачу тебе за это. Кубица смиренно улыбнулся. – Не волнуйся, ты не один такой. Просто дай ему отдохнуть в деревне, а потом возвращайся и закончи то, что мы начали в 32-м. Дай этим ребятам возможность помечтать о чём-то реальном. Он спустился по неровной лестнице, заперев за собой люк. Боттас Боттас откинулся на спинку стула, прислонившись к колонне, и наслаждался ощущением ветерка на лице, потягивая холодный кофе. На коленях у него стояла ещё более холодная миска с кашей, а перед ним открывалась панорама с башни Нотр-Дам. Перед ним раскинулась мешанина улиц и домов, прорезанная Сеной. Течение было таким же сильным и ровным, как всегда, и в его глубинах отражались отблески восходящего солнца. Это был просвет надежды, прорезавший хаос, подобно тому, как Национальная гвардия прорезает преступность и хаос в Париже. Сену не волновало, что преступник теперь на свободе; что Боттас солгал, не обратив внимания на движущиеся тени и поклявшись, что этот человек мёртв. Она знала, что, сколько бы мостов ни пересекало её и сколько бы лодок ни плыло по ней, её невозможно остановить. Так было с людьми, которые её окружали, сказал себе Боттас. Да, он не должен был позволять Феттелю и его другу сбежать, но Фернандо Алонсо был всего лишь одним человеком в мире, полном людей. Люди убивали и умирали, и таков был этот мир – Боттас был солдатом и хорошо это знал. По крайней мере, на этот раз Феттель не был ни тем, ни другим. И разве верность старым друзьям не была указателем на пути к добру? Он опустил взгляд на строительные леса, которые удерживали повреждённый собор. Король приказал восстановить собор после того, как Бонапарт едва не разрушил его – тот самый Бонапарт, которого до сих пор поддерживают те, кто шепчется о восстании. Король был хорошим человеком и, в отличие от Фернандо Алонсо, действительно мог исцелить страну, как он исцелил их любимый собор. Боттас вздохнул с облегчением, хоть и с тяжёлым сердцем. Когда он сидел здесь, всё становилось яснее. Хотя Феттель и действовал в интересах всех, Боттас, надев эту форму, поступал правильно. Он был рекой, а Феттель – лодкой; один нёс в безопасное место людей, а другой поддерживал нацию на протяжении веков и будет поддерживать ещё много веков. Нет, подумал он, он всего лишь капля в реке, но всё же он её часть. Однако, невольно освободив Алонсо, Феттель стал причиной гибели двух человек – трёх, если считать пленника. Боттас спас жизнь своему другу, и теперь он мог забыть обо всей этой ситуации и вернуться к нормальной жизни. – Сержант Боттас? Он чуть не выронил чашку с кофе. В последнее время его разум был слишком затуманен, и ему действительно нужно было перестать так остро реагировать на происходящее. Он повернул голову и поставил тарелку на пол, прежде чем движение его ног могло бы высыпать кашу. – Капитан Хэмилтон, сэр! – удивлённо воскликнул он, вскакивая на ноги и неуклюже салютуя. – Можешь не называть меня сэр, – улыбнулся Хэлмилтон и указал на кашу. – Сегодня будет хороший день? Будет, раз ты здесь, – хотел сказать Боттас, но не решился. – Надеюсь, что так, сэр... капитан, – пробормотал он, чувствуя себя невероятно глупо. Хэмилтон вздохнул и прислонился к другой колонне, глядя на мир. Он выглядел великолепно в лучах восходящего солнца; золотистый свет согревал его кожу и отражался от пуговиц мундира, заставляя их сиять, как звёзды, на смену которым пришёл день. Он был рождён, чтобы стать капитаном, подумал Боттас, – или даже генералом. Он никогда не встречал более прекрасного человека: лучшего стрелка, самого быстрого наездника и самого красивого мужчину во всей армии. С тех пор как они впервые встретились, будучи лейтенантом и рядовым, Боттас хотел быть похожим на него. А потом, когда он узнал его получше, ему просто захотелось быть рядом с ним. – Ты же знаешь, что без тебя меня бы здесь не было, – продолжил капитан. – Не нужно так официально со мной разговаривать. – Нет, нужно, – улыбнулся Боттас, и эти слова согрели его гораздо сильнее, чем кофе или рассвет. – Вы лучший офицер, который когда-либо служил в гвардии. – Так мне сказал Тото, – согласился Хэмилтон. – Но не без твоей помощи. Ты величайший сержант всех времён, и пусть никто не говорит тебе обратное. – Он серьёзно посмотрел на него. – Я слышал о Расселе. Не пойми меня неправильно, он неплохой парень и ещё хороший солдат, но я надеялся вернуться и повысить тебя до лейтенанта. Я говорил об этом с Тото. – Вам не обязательно это делать, – сказал ему Боттас. – Я не против. – Мне не нужно ничего делать, – пожал плечами Хэмилтон. – Я лучший офицер. Но мне нужен лучший заместитель. По правде говоря, я скучаю по тебе, дружище. Стролл великолепен, Рассел великолепен – они потрясающие солдаты, и я благодарен за то, что они у меня есть, – но они не Валттери Боттас. – Кто-то скажет, что это хорошо, – пошутил Боттас. – Только не я, – искренне сказал Хэмилтон. Он вздохнул, глядя на оранжевое зарево, окутавшее крыши Парижа. – Знаешь, мы не так уж сильно отличаемся. Мы с тобой не так просто сюда попали. Ты знаешь, каково это – начинать с самого низа, и я ценю это. – А теперь посмотрите на нас, – задумчиво произнёс Боттас. Хэмилтон пробормотал что-то в знак согласия. – И всё же мы поднимаемся. Боттас надеялся, что это правда. Несколько дней назад это казалось невозможным, но когда над Парижем забрезжил день, в котором снова был его самый сильный союзник, который, очевидно, скучал по нему настолько, что вспомнил, где его найти в утро размышлений, эта возможность возродилась. И все же мы поднимаемся. Боттас уже поднялся так высоко, что его детство было неузнаваемым. Было легко поверить, что он достиг предела и больше не поднимется, обреченный до конца своей карьеры быть младшим офицером. Это пораженчество, – подумал он. Он не был капитаном Хэмилтоном, и его восхождение не могло быть таким стремительным, но хорошие вещи достаются тем, кто умеет ждать. Он был ещё молод, ему не стоило торопиться, и в лучах восходящего солнца он с готовностью принял это. Однажды, если он всё сделает правильно, он сможет продолжить свой путь. – Я хочу, чтобы ты был со мной за пределами городских стен, – сказал ему Хэмилтон. – Red Bulls выходят из-под контроля, а крестьяне не помогают. Они становятся дерзкими. Я ищу одного человека; не знаю, слышал ли ты о нём. Его называют Мессией – он сеет смуту в деревнях, а потом исчезает. Мы думаем, что он уже ушёл, но он возвращается и начинает всё сначала. Мне нужна помощь, сержант. Я подумываю о том, чтобы спросить у Тото, можешь ли ты сопровождать меня – если ты не против покинуть Париж. Мне кажется неправильным забирать тебя отсюда. – Я не против, – быстро ответил Боттас. Его работа заключалась в том, чтобы быть там, где он был нужнее всего. По крайней мере, он был доволен тем, что выполнял свой долг, а учитывая, что это была личная просьба капитана Хэмилтона, 'доволен' было бы преуменьшением века. Кроме того, если именно Боттас поможет поймать этих надоедливых контрабандистов, то его имя может стать первым в списке на повышение раньше, чем он думал. – Я не знаю, когда мы уедем, – продолжил Хэмилтон. – В моё отсутствие в Париже было много дел. Я слышал о Ямах. Боттас поёжился, и Хэмилтон это заметил. – Это была не твоя вина, – строго сказал он. – Такое могло случиться с каждым. – Но не с вами, – ответил Боттас. – Даже со мной, – поправил его Хэмилтон. – Я навёл справки об этом Алонсо. Судя по тому, что я слышал, с ним раньше приходилось считаться. Правда, я не знаю, кто был этот сержант – если он вообще был. Латифи говорит, что кто-то украл одежду Рассела из казармы. Боттас снова заёрзал. – Фанаты, – предположил он, не зная, хочет ли он, чтобы это прозвучало как шутка или как серьёзное замечание. Хэмилтон усмехнулся. – Будем надеяться, что так, эй. У нас будут проблемы, если кто-то из наших помогает преступникам. Боттас ничего не ответил и мысленно отметил, что нужно поговорить с Латифи о том, что он продаёт дешёвый кофе.