Глава 22. Изенгард. Яд впитает земля, память — небо.

Утро медленно перетекало в день. Солнце поднялось выше, разогнало туман и высушило росу на траве. Воздух был свеж и чист, словно вся грязь и кровь битвы остались позади, в каменных стенах Хельмовой Пади. Всадники готовили лошадей. Люди Рохана прощались с погибшими — коротко, сдержанно, без лишних слов. Слёзы ещё были, но теперь в них был свет, не только горечь. Дети, вчера испуганные и потерянные, сегодня уже играли среди камней, их смех, словно звон серебряных колокольчиков, разносился по двору крепости. Гияра наблюдала за этим, сидя верхом на Адлере. В ее глазах отражалось утреннее солнце, которое царапало небеса своими золотыми остриями. Она была спокойна, с повязкой под броней и на бедре. Её волосы были заплетены в простую косу, как у воина. Рядом с ней был Леголас, в седле уверенный и тихий, как всегда. Его конь, белый как снег, нетерпеливо перебирал ногами, готовый к долгому путешествию. Он молчал, но его молчание было не пустым — в нём ощущалась собранность, почти ритуальная сосредоточенность перед дорогой. Он бросил взгляд на Гияру, взгляд быстрый, но насыщенный — как будто хотел убедиться, что она в порядке. Она уловила это движение и ответила ему лёгким кивком, почти незаметной улыбкой. — Снова в путь, — сказала она тихо, глядя, как люди поднимаются в седла, готовясь выехать. — Ветер ещё не утих, — отозвался Леголас, не сводя взгляда с горизонта. — Он ведёт нас на юг. К Тьме. — Или к ответам, — добавила Гияра. — К Изенгарду. Он взглянул на неё, и его глаза были спокойны, как гладь ночного озера. Из-за ворот выехал Гэндальф, сияющий в новом белом плаще, что струился позади него, словно облако. Его взгляд скользнул по отряду и задержался на Гияре. Он едва заметно кивнул, и она почувствовала ту невидимую, тёплую связь между ними — как солнечный луч, пробившийся сквозь холод. Позади остались Эовин и Эомер. Женщина стояла у стены, поджав губы, будто стараясь не выдать, как трудно ей отпускать их. Эомер держал поводья, но ещё не садился в седло — он обменивался последними словами с командирами, оставшимися охранять Хельмову Падь. — Готова? — спросил Леголас, чуть наклонившись к Гияре. Она кивнула. — Всегда. Он слегка улыбнулся в ответ. Немного в стороне Гимли спорил с Арагорном, доказывая, что пони — кони, а не позор гномьего рода. Арагорн, однако, настаивал, что для такого путешествия лучше, если гном поедет с кем-то из всадников. — Гном на пони — это не воин, а мишень для стрел, — говорил Арагорн, стараясь говорить серьёзно, хотя глаза его улыбались. — Да я лучше пешком пойду, чем буду висеть сзади, как мешок с картошкой! — возмущался Гимли, его борода воинственно топорщилась. Леголас, наблюдавший за спором, наконец вмешался: — Друг мой, — сказал он, и в его голосе не было и тени снисходительности, только искреннее дружеское участие, — я был бы рад, если бы ты разделил седло со мной. Гимли на мгновение замолчал, уставившись на эльфа с подозрением, будто ожидая подвоха. Но в глазах Леголаса было лишь дружеское участие. — Ну... — протянул гном, всё ещё не желая сдаваться. — Если твоя кляча выдержит нас обоих... — Выдержит, — уверенно кивнул Леголас. Гимли фыркнул, но позволил Арагорну подсадить себя на Арода. Он ухватился за пояс эльфа с видом человека, отправляющегося на пытку, а не в путешествие. Наконец, все приготовления были завершены. Лошади под седлами нетерпеливо били копытами по каменным плитам двора, оружие было прикреплено к сбруе, сумки затянуты. Люди выстраивались в колонны, по-военному сдержанные, но в их глазах горел живой огонь — усталость, перемешанная с надеждой. Теоден стоял во главе, в полном королевском облачении. Его золотой шлем отражал солнечные блики, а длинная алая мантия развевалась за спиной. Он выпрямился в седле и вознёс голос, как в старые времена, перед битвой. — Народ Рохана возвращается в Эдорас. Мы должны восстановить наши силы и приготовиться к тому, что впереди. Голос его был твёрдым, как клинок, а глаза — ясными, будто снова обрели молодость. Люди откликнулись криками, в которых звучала не только преданность, но и уважение. Невдалеке, на вершине ступеней, стоял Гэндальф. Белая мантия колыхалась на ветру, а Сполох под ним, словно существо из иных миров, сиял под утренним светом. В этом образе было нечто большее, чем просто мудрец и воин — он выглядел как пророк, как ходячая легенда. — Путь к Изенгарду ждёт нас, — сказал он, не громко, но голос его разнёсся над площадью, как эхо далёкого грома. Колонна разделилась. Женщины, дети, раненые и большая часть воинов свернули на восток — к Эдорасу, туда, где ещё горел домашний очаг, пусть и окружённый тревогами. Гамлинг повёл их — суровый воин, с рубцами на лице и железной решимостью в сердце. Гияра следила, как длинная вереница исчезает за поворотом дороги, среди холмов, уже покрытых весенней зеленью. Ветер трепал её косу, солнце касалось лица. Она глубоко вдохнула — запах травы, дыма, железа и пыли вперемешку. За её спиной, как тень и свет вместе, ехал Леголас. Их взгляды на мгновение пересеклись — и в этом было понимание: путь теперь ведёт в сердце тьмы, в Изенгард. — Готовы? — спросил Арагорн, уже в седле, его пальцы сжимали поводья. — Вперёд, — отозвался Гэндальф, и Сполох, не дожидаясь шпор, тронулся с места. Их маленький отряд свернул с дороги и направился на север. Земля под копытами была влажной, дороги — промяты от бегущих и павших. Впереди лежал Изенгард — палый бастион предательства, обезглавленный, но всё ещё хранящий в своих глубинах опасность. А за их спинами — дымящиеся стены Хельмовой Пади, где ещё звучал детский смех и шорох лопаты, зарывающей павших.

⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆

Дорога была трудной, но после ужасов Хельмовой Пади даже самый тяжёлый путь казался лёгкой прогулкой. Они ехали через поля Рохана, где высокая трава колыхалась под ветром, словно волны в море. Никто не говорил о битве, словно все молчаливо согласились оставить эти воспоминания позади. Вместо этого они говорили о более лёгких вещах — Арагорн рассказывал истории своих странствий, Эомер вспоминал забавные случаи из жизни роханских конюшен, даже Теоден иногда улыбался, слушая эти рассказы. К полудню жара усилилась, и они сделали короткий привал у небольшого ручья. Лошади жадно пили воду, а всадники растянулись в тени редких деревьев, передавая друг другу мехи с водой и походные лепёшки. — Клянусь бородой Дурина, — проворчал Гимли, неуклюже ёрзая на траве и массируя свой зад, — если этот поход затянется, мой зад превратится в кусок дублёной кожи. — Ты просто не привык к верховой езде, друг мой, — улыбнулся Леголас, легко и непринуждённо расположившийся рядом, словно долгая скачка была для него не труднее прогулки по саду. Гном вдруг наклонился, чуть не опрокинувшись на траву, к Гияре, чтобы она его услышала. — У нашего эльфа стальные ягодицы, — провозгласил он громким шёпотом, который, однако, был слышен всем вокруг. Гияра, как раз делавшая глоток воды из фляги, чуть не поперхнулась. — А? — переспросила она, уверенная, что ослышалась. Леголас страдальчески закрыл рукой глаза и отвернулся. Остальные сделали вид, что не услышали неожиданного заявления гнома, хотя Арагорн подозрительно закашлялся, а уголки рта Эомера дрогнули в сдерживаемой улыбке. — Ягодицы, говорю, стальные, — повторил Гимли, ничуть не смущённый реакцией окружающих.  Щеки Гияры внезапно заалели, она на краткий миг отвернулась, подавив смешок. Она вдруг почувствовала себя юной девушкой, впервые услышавшей неприличную шутку на пиру. — Откуда тебе, мой друг, это известно? — таким же шёпотом проговорила Гияра, всё ещё улыбаясь и стараясь не смотреть в сторону Леголаса. — Я, когда с этой животины слез, так враскорячку и пошел, а остроухий соскочил птичкой, будто ему зад не отбило! Гияра издала смешок, сохраняя спокойное выражение лица, чтобы ещё больше не смущать Леголаса, который теперь с преувеличенным вниманием изучал свой лук, делая вид, что проверяет тетиву. Арагорн, решив спасти ситуацию, подошёл к ним и положил руку на плечо Гимли. — Верховая езда — это навык, который приходит с практикой, — сказал он серьёзно. — К концу нашего путешествия ты будешь скакать не хуже роханского всадника. — К концу путешествия у меня не останется зада, о котором стоит беспокоиться, — проворчал Гимли, но улыбнулся под бородой. Внезапно Гэндальф, который до этого момента молча сидел немного в стороне, поднялся и посмотрел на небо. — Нам пора двигаться, — сказал он. — Я хочу достичь Изенгарда до заката. Все послушно начали собираться. Гияра заметила, как Теоден, до этого пытавшийся сохранять королевское достоинство, слегка морщится, поднимаясь. Видимо, не только гномы страдали от долгой езды верхом. Когда они снова двинулись в путь, ландшафт начал меняться — сначала медленно, почти незаметно, а затем с пугающей резкостью. Зелёные холмы Рохана, покрытые весенней травой и цветущими клевером склонами, постепенно уступили место мрачной, каменистой местности. Земля потемнела, будто пропиталась чем-то гнилым. Воздух стал тяжелее, тягучий, с металлическим привкусом, как перед грозой. Деревья, когда-то стройные и певучие, теперь стояли скрюченными и безмолвными. Их кора была покрыта язвами, а ветви тянулись к небу, словно в молчаливом крике. Некоторые стволы были сожжены, другие — подгнившими, с червоточинами, из которых сочилась густая, чёрная смола. Небо над их головами постепенно потемнело. Сначала на горизонте собрались тучи, но вскоре весь свод накрылся чёрным одеялом — не серым, не свинцовым, а действительно чёрным, будто ночь спустилась раньше времени. Свет становился всё тусклее, и мир вокруг казался вытравленным, безжизненным. — Мы приближаемся к землям, которые были под влиянием Сарумана, — произнёс Гэндальф, его голос прорезал тишину, как лезвие. Он заметил, как Гияра хмурится, разглядывая окрестности. — Его машины и яды испортили землю на многие лиги вокруг Изенгарда. Природа здесь… изувечена. Гияра молча кивнула. Она чувствовала это — не просто видела, а ощущала, как будто сама стала частью этой земли. Её нутро отзывалось на боль растений, на мрак, впитавшийся в почву. Эльфийская кровь в ней содрогалась от каждого сломанного корня, от каждой высохшей былинки. Она ощущала, будто по её коже ползут корни, ищущие спасения, которого здесь больше не было. — Он заплатит за это, — сказал Теоден, и голос его был низким и твёрдым. Но в нём звучала не только жажда возмездия, но и горечь — боль человека, чей дом осквернили, чьё наследие сожгли заживо. — Земля отомстит, — глухо произнёс Гимли. — Камень помнит. Деревья помнят. Даже если молчат. Леголас ехал рядом с Гиярой, его лицо казалось выточенным из мрамора. Только глаза — ледяные, светлые — выдавали его состояние. Он молчал, но она чувствовала: он, как и она, слышит крик этой земли. Не звуком, а через дыхание, запах, вибрации в копытах. Они ехали в молчании, и только стук копыт по твёрдой, растрескавшейся земле нарушал тишину. Даже птицы здесь не пели. Ни одного звука жизни — будто всё живое давно сбежало отсюда, оставив землю умирать. Гияра провела рукой по зарослям — сухие ветки рассыпались в прах, как пепел. И всё же она не отвела взгляда. — Природа найдёт путь, — наконец сказала она, одними губами. — Но ей придётся сражаться за каждый дюйм. Изенгард был всё ближе. И с каждым шагом по этой искалеченной земле её сердце наполнялось не страхом, но безмолвной яростью. Леголас, казалось, чувствовал то же самое. Его лицо было мрачным, брови сдвинуты, а глаза сузились, когда он осматривал разорённые поля. — Как долго земля будет помнить это зло? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Долго, — ответил Гэндальф. — Но не вечно. Со временем дожди смоют яды, корни очистят почву, и новая жизнь вернётся на эти земли. Природа обладает удивительной способностью к исцелению, если ей дать время и шанс. Эти слова немного утешили Гияру. Она вспомнила старые леса Лориэна, которые видели столько войн и разрушений, но всё ещё стояли, гордые и прекрасные. Может быть, и эти земли когда-нибудь снова станут зелёными и плодородными. Ее грустная улыбка дрогнула, когда движение Адлера потревожило раненый бок. Она невольно положила руку на повязку под доспехом. — Рана беспокоит? — тихо спросил Леголас, подъезжая ближе. — Ничего серьёзного, — ответила Гияра, выпрямляясь в седле. — Эльфийские травы делают своё дело. К завтрашнему дню почти не останется следа. — А шрамы на душе? — ещё тише произнёс Леголас, глядя куда-то вперёд, туда, где вдалеке уже виднелись силуэты гор, окружавших Изенгард. Гияра не ответила сразу. Её взгляд скользил по равнине. — Эти заживают дольше, — наконец сказала она. — Даже для эльфов. Их разговор прервал Гэндальф, который замедлил ход своего коня, позволяя остальным поравняться с ним. — Мы должны быть готовы к тому, что увидим в Изенгарде, — сказал маг, его взгляд был серьёзен. — Саруман может быть повержен, но он остаётся опасным противником. Его голос — его самое мощное оружие. Не слушайте его слишком внимательно, не позволяйте его словам проникнуть в ваши сердца. — Что ты имеешь в виду, Гэндальф? — спросил Эомер. — Саруман обладает даром убеждения. Его слова могут казаться разумными, полными мудрости и сострадания, даже когда он плетёт ложь, — ответил Гэндальф. — Он попытается расколоть наше единство, посеять сомнения и страх. — Пусть попробует, — фыркнул Гимли. — Топор гнома быстро заткнёт любого болтуна. — Не недооценивай Сарумана, Гимли, сын Глоина, — покачал головой Гэндальф. — Даже лишённый большей части своих сил, он остаётся Истари, магом древнего и могущественного ордена. Гияра внимательно наблюдала за Митрандиром. Она замечала то, что оставалось скрытым для других — тень беспокойства в его глазах, напряжение в линии плеч. Гэндальф опасался этой встречи, хотя и не показывал этого остальным. — Что случилось с энтами? С лесными пастырями? — спросила она, меняя тему. — Они помогли нам победить, но куда они ушли потом? — Думаю, мы скоро узнаем, — улыбнулся Гэндальф, и на миг его лицо просветлело. — Энты делают только то, что считают нужным, не больше и не меньше. И они никогда не торопятся с решениями. Но когда решение принято... — он оставил фразу незаконченной, многозначительно кивнув. Отряд продолжал движение, преодолевая милю за милей. Равнина постепенно сменилась холмами, а те стали выше и круче, превратившись в предгорья. Деревья становились всё гуще, формируя небольшие рощи, а затем настоящие перелески. К полудню они достигли границы леса, и перед ними открылась долина Изена, простиравшаяся далеко внизу. Все замерли на краю холма, поражённые зрелищем, которое предстало их глазам. Там, где раньше раскидывалась серая, выжженная равнина Изенгарда, испещрённая рвами, трубами и дымящимися ямами, теперь плескалось огромное озеро. Чистая вода заполнила каждую впадину, каждую трещину. Каменные стены крепости утонули до самых зубцов, а в центре этого безмолвного водоёма, как клык чудовища, торчал Ортханк — чёрная башня, прямая и холодная, словно игла, воткнутая в самое сердце земли. Всё вокруг казалось невероятным. Там, где ещё недавно клокотали пламя и дым, теперь царила тишина, нарушаемая лишь всплесками воды и скрипом дерева. Разрушенные механизмы Сарумана — гигантские колёса, полуразрушенные кованные арки, цепи и кузнечные прессы — торчали из воды, как обломки погибшего зверя. И среди этой водной пустоши стояли энты. Они были неподвижны, словно древние изваяния, выросшие прямо из озера. Их корявые силуэты отражались в воде, как призраки деревьев. Величественные, могучие, окутанные мхом и временем, они стояли в тишине, глядя на Ортханк с безмолвным осуждением. — По воле природы всё вернулось, — тихо произнёс Леголас, спешившись и подходя ближе к краю холма. — Как должно было быть. Вода смыла огонь. Гияра стояла рядом, не сводя взгляда с башни. Здесь, в этом торжественном безмолвии, чувствовалась сила, которую не могли сломить ни железо, ни магия. Природа отомстила — не с яростью, а с неотвратимостью. — Энты, — выдохнула она. — Они сделали это. Словно сама земля поднялась на бой. Гэндальф, сдержанно улыбаясь, кивнул. — Саруман думал, что может сломить волю корней. Но даже камень не вечен перед водой. И даже башня может стать клеткой. Теоден молчал, но в его взгляде было уважение. Он, человек, всю жизнь поклонявшийся стали и коню, теперь смотрел на древних пастырей леса с почти детской верой. — Никогда бы не подумал, — пробормотал Гимли. — Что деревья могут вести войну. И побеждать. — Они долго спят, — сказал Леголас. — Но когда пробуждаются, с ними не может тягаться ни один меч. Гияра ощущала, как по её коже пробегает дрожь. Не от страха, а от чего-то древнего и могучего, что пронизывало воздух. Она чувствовала себя маленькой среди этой земли, среди этих существ. Но не слабой — частью чего-то большего. По мере того как отряд спускался всё ниже, к затопленной долине, картина разрушенного Изенгарда становилась всё отчётливее. Мрак, зависший в воздухе, начинал рассеиваться — и за мутным светом проступали следы былой мощи. Огромные ямы, где когда-то кипел металл, теперь были наполнены тёмной водой. Из них торчали скрученные куски железа, полузатонувшие кузнечные меха, обломки механизмов, закованные в ржавчину. То тут, то там плавали куски дерева, доски с чёрными следами копоти, обугленные балки. Камень, некогда тесанный и сложенный в стены, теперь валялся глыбами среди затонувших руин, а чёрная вода, покрытая жирной плёнкой, блестела под пасмурным светом, как испорченное зеркало. Гияра вглядывалась в это безмолвное поле разрушения, когда вдруг — среди ветра, скрипа и капающей воды — до её слуха донёсся лёгкий смех. Он был звонкий, почти детский, наполненный беззаботностью и теплом. На её лице засияла улыбка, когда она узнала эти голоса. — Мерри?.. — прошептала она. И вот, у разрушенных ворот Изенгарда, среди груды камней, на фоне развалин, словно из другого мира, сидели двое хоббитов. Мерри, вольготно устроившись на куске упавшей кладки, лениво выпустил облачко дыма из трубки и с блаженным лицом сказал: — Неплохо… Лонгботтомский табак. — Лучше не бывает, — согласился Пиппин, держа в одной руке кружку, а в другой ломоть сыра. Он сиял, как ребёнок на празднике. Рядом стояли кувшины с вином, остатки жареного мяса, хлеб, а кое-где даже яблоки. Казалось, что среди руин войны и железа вырос уголок Шира, полный уюта, смеха и запаха еды. — Я ощущаю себя как в трактире “Зелёный дракон”, — блаженно сказал Пиппин, отпивая эль и вытягивая ноги. — Ммм… “Зелёный дракон”… — мечтательно протянул Мерри.  — С кружкой эля после целого дня тяжёлой работы… — продолжил Пиппин. — Когда это ты последний раз работал целый день? — прищурившись, поинтересовался Мерри. Пиппин задумался на секунду, нахмурил брови — и тут же расхохотался, звонко и искренне, так, что даже вода под стенами башни, казалось, отозвалась эхом. Хоббиты наконец заметили приближающихся всадников, и их лица мгновенно преобразились. Пиппин, вытаращив глаза, рассмеялся, как мальчишка, вскидывая кружку в воздух, а Мерри соскочил со своего импровизированного трона из камней, растопырив руки, словно хотел обнять весь отряд сразу. — Добро пожаловать, господа, в Изенгард! — воскликнул он с театральной торжественностью, чуть поклонившись и ослепительно улыбнувшись. Гэндальф, не меняя выражения лица, выехал вперёд, тогда как позади него Гимли, сидящий за спиной Леголаса, хмыкнул громко и выразительно. — Ах вы, пройдохи… мы вас искали, разыскивали, а вы тут… — начал он ворчливо, но с явным облегчением в голосе, — …а вы тут сидите, пируете и курите! — закончил Гимли, закатив глаза. Арагорн легко улыбнулся, видя своих друзей живыми и невредимыми. Гияра, сдерживая смех, кивнула хоббитам. — Мы сидим, — спокойно ответил Пиппин, отпив из своей кружки с таким видом, будто это был золотой кубок, — на поле победы и вкушаем её заслуженные плоды. Солонинка особенно хороша, — добавил он с довольным выражением, выудив из миски аппетитный кусочек и щёлкнув пальцами. Мерри, не отставая, выпустил из трубки густой, вьющийся клуб дыма, лениво глядя на приближающихся всадников. Гияра не смогла сдержать улыбки. Хоббиты были удивительными созданиями — такие маленькие, такие, казалось бы, беззащитные, но с таким несгибаемым духом и таким жизнелюбием. — Хм! Солонинка… — пробормотал Гимли уже совсем другим тоном. Его голос стал мечтательным, и, казалось, ещё немного — и он сам спрыгнет с коня, чтобы присоединиться к трапезе. — Мы тут по приказу Древня, — пояснил Мерри. — Он теперь здесь главный. В Изенгарде. Они спустились к отряду, шагая по пояс в воде. Мерри ловко запрыгнул на Адлера позади Гияры. Эльфийка резко вздрогнула и поморщилась — боль в боку отозвалась неприятным уколом. — Аккуратнее, юный хоббит, — заметил Гимли, нахмурившись. — Наша Гияра была ранена в бою. — Прости, — виновато произнёс Мерри. — Всё в порядке, друг мой, — ответила она мягко. — Я рада, что вы снова с нами. Тем временем Пиппин ловко вскарабкался на Сполоха, устроившись перед Гэндальфом, который, казалось, вовсе не удивился дерзости хоббита. — Где Древобород? — спросил маг, и в его голосе Гияра уловила легкую напряжённость. — Мне нужно поговорить с ним. И с Саруманом, — добавил он уже тише, бросив взгляд на тёмную башню Ортханк, стоявшую в центре затопленной крепости, как молчаливый укор. — Древень у северной стены, — ответил Мерри. — Он очень обрадуется тебе, Гэндальф. Особенно после того, что случилось с Саруманом. — А что случилось с Саруманом? — спросил Теоден, и его рука почти инстинктивно легла на рукоять меча. — Он заперт в своей башне, — спокойно ответил Пиппин, вытянув руку с трубкой в сторону Ортханка. — Древень держит его там. Сказал, не выпустит, пока не решит, что с ним делать. — Мудрое решение, — кивнул Гэндальф, и его взгляд стал задумчивым. Они двинулись дальше, приближаясь к башне. Вода в этой части Изенгарда была чуть глубже, и лошади ступали с осторожностью. Гияра ехала рядом с Гэндальфом, рука её покоилась на рукояти Итилдура. Меч больше не светился — здесь не было орков или урук-хаев, все они либо погибли, либо бежали, но в воздухе висело напряжение. — Ты чувствуешь это? — спросила она вполголоса. — Тяжесть, как будто сама земля всё ещё содрогается от боли? — Остатки его магии, — отозвался Гэндальф. — Саруман вложил в это место слишком многое. Даже разрушенное, оно всё ещё дышит его чарами. Эхо силы остаётся, даже когда голос замолкает. По мере приближения к Ортханку, напряжение в отряде росло. Весёлость хоббитов угасла, они притихли, их взгляды стали серьёзнее. Гимли крепко сжал древко топора, его глаза горели недоверием. Леголас оглядывался по сторонам, будто ожидал нападения даже здесь. Их встретил Древобород. Он выступил из-за обломков, высоко возвышаясь над людьми и лошадьми, будто сама природа решила встать между миром и остатками зла. — Мой юный господин Гэндальф, — пророкотал он своим глубоким, тянущимся голосом. — Я рад, что ты явился. С камнями и завалами я справлюсь… но нужно разобраться с колдуном, запертым в башне. Гэндальф кивнул. — Я пришёл именно за этим, друг мой. Арагорн поднял голову к башне. — Покажи себя, — громко и чётко произнёс он, глядя вверх. — Будь осторожен, — предостерегающе бросил Гэндальф. — Даже побеждённый Саруман опасен. — Отрубить ему голову — и делу конец, — буркнул Гимли, сжимая топор. — Нет, нет, — возразил Гэндальф, его голос стал твёрдым. — Он нужен живым. Надо кое о чём с ним поговорить. Его время не истекло… ещё нет. Башня Ортханк стояла молча, но в её чёрных окнах что-то колыхнулось, будто тень зашевелилась. И все почувствовали это. Саруман знал, что к нему идут. Несколько долгих мгновений ничего не происходило. Затем, высоко наверху, на балконе башни появилась фигура. Старик в белых одеждах, с длинной бородой и посохом в руке. Саруман смотрел на них сверху вниз, его глаза казались двумя тёмными провалами. — Ты много воевал, убил многих воинов, король Теоден, — голос Сарумана раздался неожиданно ясно, как будто струился прямо в уши, обволакивая, мягкий и вкрадчивый. Он звучал почти музыкально, с той особой напевностью, что могла и убеждать, и усыплять бдительность. — Потом заключал перемирия. Неужели мы не можем вновь собрать совет, как в старые добрые времена, мой друг? Неужели мы не заключим мир — ты и я? Он говорил свысока, с высоты башни Ортханк, но каждый из всадников словно ощущал, что слова касаются лично его. Гияра вздрогнула — лёгкое головокружение пробежало по сознанию, будто его голос проник сквозь плоть и касался самой сути. — Мы заключим мир, — раздался ответ Теодена, негромкий, но звенящий, как натянутый лук. Арагорн повернулся к нему, настороженно, но король Рохана продолжил уже громче, с яростью, накопившейся за долгие месяцы: — Мы заключим мир после того, как ты ответишь за Вестфолд. За деревни, обращённые в пепел. За детей, сожжённых в собственных домах. За кровь, пролитую у стен Хорнбурга! Его голос разносился над водой, как боевой клич. Гияра ощутила дрожь — не страха, но силы, вложенной в каждое его слово. — Мы заключим перемирие тогда, когда ты будешь повешен. На потеху воронам! Тогда и настанет мир! — На потеху воронам… — повторил Саруман, и в его голосе появилась издёвка. — Ненормальный старик… Он скользнул взглядом к Гэндальфу, и усмешка на его лице стала ещё шире. — И вот ты здесь, Гэндальф Серый. Что ты хочешь от меня? Ключи от Ортханка? Или, быть может, ключи от самого Барад-Дура? Вместе с коронами семи королей и жезлами пяти магов? — Твоё предательство стоило многих жизней, — спокойно, но твёрдо ответил Гэндальф. — Многие тысячи подвергали себя риску, а ты мог их спасти, Саруман. Но ты слишком погряз в делах врага. Ты стал рабом той силы, которую не в силах понять. — Ах, Гэндальф, — Саруман усмехнулся, — так вот зачем ты пришел сюда..чтобы выведать. У меня есть, что тебе сообщить. Он поднял руку. В ней вспыхнул чёрный блеск — палантир. — В Средиземье кое-что начинает гнить. То, чего ты не увидел. Но Великое Око видит всё. Даже сейчас оно использует эту возможность. Скоро он нападет на вас...Вы все умрёте. По рядам путников прошёл холодок. Даже хоббиты замерли. Гияра ощутила, как по позвоночнику пробежал ледяной ток. Она приблизила руку к эфесу меча. — Ты знаешь это, Гэндальф, не так ли? — продолжал Саруман. — Уж не думаешь ли ты, что бродяга с Севера, этот скрывающийся в тени изгнанник, сможет воссесть на трон Гондора? Арагорн поднял голову. Его взгляд был твёрдым, спокойным, и направился прямо к чёрным окнам башни. — Гэндальф никогда не колеблется, чтобы пожертвовать теми, кто близок к нему. Кто исповедует любовь… — голос Сарумана, обращённый к Гияре, потонул в мгновенной тишине. Его слова, словно ядовитый шепот, скользнули по воздуху, и она ощутила, как будто ледяная рука обвила её сердце. И он улыбнулся. Ложная, горделивая усмешка, словно он уже победил — не мечом, но словом. В этот миг Гияра поняла, какую игру он ведёт. Это было нападение — тонкое, психологическое, старое как само зло: посеять сомнение, посеять боль. — …тот слаб. Любовь — оковы для разума, путы, что мешают видеть истину. Ты — дитя света, и всё же ты послушна чужой воле, как тень. В этот миг Гияра выхватила меч. Свет Итилдура отразился в чёрной воде. В её глазах вспыхнул огонь. Саруман коснулся самого болезненного — того, что она защищала. Гияра молчала — только её глаза, полные гнева, встретились с его, высоко, за чёрными окнами Ортханка. Молчала — потому что знала: слова Сарумана — яд, и отвечать на них значит пить его. Саруман, заметив молчание эльфийки, улыбнулся. Но эта улыбка была лишена тепла — в ней не было ничего, кроме холода и насмешки. Его голос проникал в сознание Гияры подобно тонкому морозному туману. — Ах, вот как… — протянул он, и голос его стал тише, но ещё более вкрадчивым, словно шёпот, проникающий прямо в душу. — Ты молчишь. Мудро, дитя. Очень мудро. Но не думай, что ты укрыта. Я вижу. О, я многое вижу... Он сделал шаг назад в тень, и всё же казалось, что его взгляд по-прежнему ловит каждый её вздох. — Ты боишься того, что чувствуешь. Боишься признаться — даже себе. Любовь… — он вложил в это слово особую горечь. — Глупое слово. Но не для эльфийки, которая росла в одиночестве, что ищет тепло в чужом взгляде. В чьём, скажи? В глазах эльфа из Лесного Королевства? Гияра не шелохнулась, но мускулы на шее напряглись. Она крепче сжала рукоять меча. Лезвие, словно живое, дрожало в её руке, откликаясь на внутреннюю бурю. — О, ты думаешь, что любовь — это путь? Думаешь, сердце не знает различий между тем, кто рожден под звездами, и тем, кто рождён быть рядом с троном? Саруман наклонился ближе, и его голос стал ледяным. Ветер усилился, закружив опавшие листья у её ног. Гияра подняла голову, встречая взгляд мага. — А он? Принц… Ты ведь веришь, что он разделяет твои чувства? Что он тоже любит...? О, как легко сломать сердце, что ещё не знает разочарования. Он наследник древнего рода, чья кровь течёт от самого Орофера. Он не из тех, кто пойдёт против воли отца ради мечты, не из тех, кто променяет корону на ласку. Ты — всего лишь ученица серого мага, бродячая искра, ни к чему не привязанная. Он вернётся в леса, к своему народу. А ты останешься одна, глядя, как он исчезает в утреннем тумане. Гияра вцепилась в рукоять меча сильнее, пальцы побелели. Она чувствовала, как в груди что-то рвётся — но не от страха. От гнева. Саруман не унимался. — Он сражается рядом с тобой, но не за тебя. Он улыбается — но не обещает. И никогда не пообещает. Не для тебя песни под сенью леса, не для тебя венец любви на эльфийском пиру. Ты — не его будущая королева. Ты — только память. Её лицо застыло, как мрамор. — Ты хочешь бороться ради него? Умереть ради него? А он? Он забудет. Эльфы живут долго. Их память глубока — но ты не станешь песней. Только шёпотом, эхом в его душе… эхом, которое со временем стихнет. Меч дрожал в её руке. И всё же она молчала. Её губы не вымолвили ни слова. Но её сердце — билось громко, яростно, с каждой секундой отбивая в груди клятву: он ошибается. Рядом Леголас молча подошёл ближе. Не глядя вверх, он положил руку ей на плечо. Саруман затих, но последний шёпот всё же донёсся с высоты: — Даже принцы боятся выбирать сердце. Гияра опустила меч. Лезвие всё ещё светилось, но внутри неё наступила странная тишина — как безветрие перед бурей. И именно в этой тишине она поняла: даже если бы Саруман говорил правду… это не изменило бы её выбора. — Ты можешь обмануть разум, Саруман, — сказала она, выпрямляясь во весь рост, — но сердце не лжёт. И моё сердце говорит, что твой путь ведёт лишь к гибели. Молчание сгустилось, как мгла перед бурей. Даже ветер замер над затопленным Изенгардом. — Прекрати, — резко сказал Гэндальф. Его голос прозвучал, как удар грома, гулкий и властный. Даже энты, казалось, замерли, услышав в нём не просьбу — приговор. Саруман засмеялся. Смех его эхом отразился в воде Изенгарда, но в этом звуке не было радости — лишь горечь и злоба. — Скажи-ка мне, Гэндальф, — процедил он. — Какими словами ты напутствовал полурослика перед тем, как отправить его на гибель? Гэндальф не ответил. Он опустил взгляд, и на миг плечи его поникли. Саруман заметил это, и его голос стал ещё более ядовитым. — Тропа, на которую он ступил — ведёт лишь к смерти.  — Я достаточно наслушался, — раздался гневный голос Гимли за спиной Леголаса. Он сжал топор. — Убей его! — обратился он к эльфу. — Вонзи стрелу в глотку, и пусть его чёрный язык больше не льёт яд! Леголас не сказал ни слова — но уже потянулся за стрелой, когда рука Гэндальфа поднялась. — Нет, — Голос мага был спокоен, но несгибаем. Он не отрывал взгляда от вершины башни. — Спустись, Саруман! И ты спасешь себе жизнь. Сверху донёсся окрик, наполненный презрением: — Оставь свою жалость и милость при себе, Гэндальф! Мне они не нужны! И прежде чем кто-либо успел среагировать, посох Сарумана вспыхнул. Из его наконечника вырвалось пламя — живое, свирепое, оно ринулось вниз, словно клыкастый зверь, прямо в Гэндальфа. Гияра бросилась вперёд, рука инстинктивно подняла меч, но Арагорн схватил её за плечо, удерживая. В её глазах — тревога. Но маг не шелохнулся. Пламя коснулось его — и рассыпалось, будто влетело в невидимую стену. Гэндальф стоял, окутанный вихрем света, и только ветер трепал края его плаща. На вершине башни застыл Саруман. В его глазах вспыхнуло нечто новое — страх. — Саруман! — произнёс Гэндальф, голос его стал как металл. — Твой посох — сломан. Едва слова были сказаны, как из посоха Сарумана вырвались искры. Раздался треск, воздух завибрировал. Посох заискрился, как вспыхнувшее дерево, а затем взорвался — с хрустом и свистом, разлетаясь на осколки. Один из обломков со звоном отскочил от стен Ортханка и упал в мутную воду у подножия башни. Тишина воцарилась над затопленным Изенгардом. Саруман остался стоять, но теперь — без оружия, без силы, с глазами, полными пустоты. В этот момент из-за его спины появилась скрюченная фигура. Бледное существо с болезненно-жёлтой кожей и жидкими волосами. Его глаза бегали, как у загнанного зверя. — Грима, — позвал Теоден, голос его был полон не гнева, а сострадания. — Не стоит следовать за ним. Ты не всегда был таким, как сейчас. Когда-то ты был воином Рохана. Спускайся. Саруман обернулся, его лицо исказила усмешка. — Воин Рохана? — ядовито повторил он, словно надругался над самим словом. — Что такое Рохан, как не соломенный хлев, где убогие пастухи зовут себя воинами, где дети спят в навозе, а короли дрожат в седле? Он повернулся к Теодену, и его голос стал словно бич. — Победа в Хельмовой Пади не твоя заслуга, Теоден-Конюх. Ты — ничто! Лишь жалкий потомок своих великих предков, тень своего отца. Слова вонзились в сердце Теодена отравленным клинком, но он не позволил яду распространиться. Его лицо застыло в горькой решимости. — Грима, — вновь обратился он. — Спускайся, освободись от него. Я прощаю тебя. Глаза Гримы на мгновение вспыхнули надеждой, но затем Саруман рассмеялся. — Свобода? — взревел Саруман, обернувшись к нему. — Он не знает этого слова. Он ползает у моих ног по собственной воле. Ему никогда не быть свободным. — Нет, — хрипло, но уверенно произнёс Грима. Саруман замер. Медленно повернулся, лицо его исказилось в злобе. — На колени! — прошипел он. — Отребье! Слова ещё не стихли, а его рука уже взметнулась. Он ударил Гриму по лицу, с такой силой, что тот упал на колени, пошатнувшись. — Саруман! — властно окликнул Гэндальф. — Ты знаешь все о делах врага. Расскажи все без утайки. Но белый маг только усмехнулся. — Помочь вам? Ты просишь меня перейти от служения силе к службе слабости? Что может предложить Гондор? Что может предложить Рохан? Что вы можете предложить мне, кроме поражения и смерти? — Мы можем предложить тебе жизнь, Саруман, — ответил Гэндальф. — И шанс искупить свою вину. — Жизнь? — снова рассмеялся Саруман. — Ты называешь это жизнью — быть заключённым здесь, лишённым силы, лишённым власти? Лучше смерть, чем такое существование! — Не о твоей жизни я говорю, — покачал головой Гэндальф. — А о жизни тысяч невинных, которые могут погибнуть, если Саурон победит. Саруман наклонился вперёд, опираясь на балюстраду. — А они погибнут, Гэндальф. Все они. Саурон уже собрал армию, какой не видело Средиземье со времён Последнего Союза. Легионы орков, троллей, варгов. Харадримы с юга, истерлинги с востока. Умбарские корсары уже готовят свои чёрные корабли. Гондор падёт первым. За ним Рохан, потом эльфийские королевства. Одно за другим. Вы думаете, что победили в Хельмовой Пади? Это была лишь малая часть его силы, капля в море ярости, что скоро обрушится на вас. Гияра ощутила, как воздух вокруг них словно сгустился. Голос Сарумана проникал в разум, нашёптывал сомнения, рисовал картины поражения и смерти. Она видела, как напряглись плечи Теодена, как сжались кулаки Арагорна. Даже Леголас, обычно невозмутимый, слегка нахмурился. — Ты всегда говорил красиво, Саруман, — ответил Гэндальф, его голос разрушил чары, как луч света рассеивает тьму. — Но я больше не поддамся твоим обманам. Последний раз спрашиваю: что ты знаешь о планах Саурона? Гияре показалось, что она увидела тень улыбки на лице Сарумана. — Думаешь, он делится со мной своими мыслями? Я просто инструмент, как и ты, Гэндальф. Только я выбрал более сильного хозяина. — Значит, твоё предательство ничего тебе не принесло, — сказал Гэндальф с горечью. — Ты отказался от мудрости ради власти и потерял всё. На мгновение фасад высокомерия Сарумана дрогнул, и Гияра увидела в его глазах настоящий страх. Но он быстро взял себя в руки. — Уходи, Гэндальф! Я не стану твоим пленником, я не буду твоим шпионом. И я не предам единственную силу, способную выстоять. — Ты уже предал её, — тихо произнёс Гэндальф. — Когда поверил лжи Саурона, когда отказался от своего долга защищать Средиземье. И вдруг — движение. Быстрое. Гияра заметила, как Грима поднялся, в его руке сверкнул длинный кинжал. Лицо его исказилось — не злобой, а отчаянием, последней вспышкой воли. — Я не позволю держать себя в заложниках, — прошептал Саруман, оборачиваясь. Но было уже поздно. Никто не успел даже вскрикнуть. Грима нанёс удар с неожиданной для его сгорбленной фигуры силой, вонзив клинок между лопаток Сарумана. Тот покачнулся, пытаясь обернуться, его лицо выражало удивление и боль. Грима нанёс второй удар, затем третий, его лицо было искажено годами накопленной ненависти. Леголас мгновенно среагировал, выхватив лук и наложив стрелу. Гияра знала, что он не промахнётся. — Леголас, нет! — крикнул Арагорн, но было поздно. Стрела пропела в воздухе и вонзилась Гриме в грудь. Он рухнул назад, выронив кинжал. Его глаза широко раскрылись от удивления, а из уголка рта потекла струйка крови. Саруман, шатаясь, сделал несколько шагов к краю. Его белые одежды окрасились красным, руки безвольно повисли вдоль тела. Он попытался что-то сказать, но лишь кровь пузырилась на его губах. И затем он упал. Медленно, словно во сне, тело мага перевернулось в воздухе и рухнуло вниз, пронзившись на штыре одного из колёс водяной мельницы, торчавшее из воды у основания башни. Раздался жуткий треск, кровь окрасила воду вокруг тела в красный цвет. Наступила мёртвая тишина. Только ветер завывал меж руин. — Мерзость Сарумана - всю водой смыло, - провозгласил Древобород. — Деревья вернутся и снова будут здесь жить. Молодые деревья, дикие деревья, - он окинул своим древним взором местность и стоящих неподалеку энтов. — Отправь гонцов к нашим союзникам во всех краях Средиземья, которые еще не порабощены — наконец сказал Гэндальф, обращаясь к Теодену. — Предупреди их о надвигающейся опасности. Король Рохана кивнул, его лицо было мрачным. Лицо мага было серьёзным. В его глазах читалась та особая мудрость, которая приходит только с пониманием того, что победа в одной битве не означает конца войны.  — Это только начало, — сказал Гэндальф, глядя в сторону восточного горизонта, где за далекими горами скрывалась тьма. — Саруман потерпел поражение, но Саурон всё ещё собирает силы в Мордоре. Скоро он нанесёт удар.  Эти слова были как прохладный ветер, остужающий разгоряченные умы, возвращающий их к суровой реальности того, что их путь еще далек от завершения.  — По Гондору, — кивнул Арагорн. В этот момент он казался не просто следопытом, но истинным наследником Исильдура, человеком, в чьих венах текла кровь древних королей. — Минас Тирит станет следующей целью.  — Да, — согласился маг, его посох слегка постукивал по земле, словно отсчитывая невидимые секунды. — Путь Фродо лежит туда, за стены Мордора, и наша задача — отвлечь Око, дать ему шанс.  При упоминании имени хоббита все на мгновение замолчали. Где-то далеко, в землях, куда не достигал дневной свет, маленький хоббит нес бремя, рядом с которым их собственные испытания казались незначительными. И все же, именно от их действий зависело, сможет ли Фродо выполнить свою миссию.  — Тогда мы должны отправиться в Гондор, — сказала Гияра решительно. В её голосе звучала та же стальная нота, что и всегда, когда она принимала решение. — Помочь в обороне Минас Тирита. Пока они говорили, Пиппин заметил что-то в воде. Он подошёл ближе к месту падения Сарумана и наклонился, доставая из воды тёмный шар размером с человеческую голову. Гияра почувствовала холодок, пробежавший по спине. Палантир. В этом предмете было что-то неправильное, что-то опасное. Она хотела окликнуть хоббита, но Гэндальф опередил её. — Перегрин Тук! — воскликнул маг, подходя к хоббиту быстрыми шагами. — Отдай это мне, дружок! Пиппин, казалось, был в трансе, его глаза не отрывались от шара. Но при звуке голоса Гэндальфа он вздрогнул и протянул предмет магу. Гэндальф быстро завернул шар в край своего плаща, его лицо было напряжённым. — Палантир, — тихо сказал он. — Камень видения. Саруман общался через него с Сауроном. Гияра подошла ближе, её любопытство боролось с инстинктивным отвращением к предмету. — Это опасно? — спросила она. — Очень, — ответил Гэндальф, пряча завёрнутый Палантир в своей сумке. — В неумелых руках он может стать орудием разрушения. Нужно хранить его в безопасности.

⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆

Они покинули Изенгард, когда солнце уже клонилось к закату. Древобород обещал продолжать бдительную охрану башни Ортханк, несмотря на смерть её хозяина. Энты начали очищать долину от следов войны и разрушения, оживляя землю, вытаптывая ямы и сажая новые деревья. Отряд двигался по дороге, ведущей к Эдорасу, столице Рохана. Впереди лежал путь через холмы и равнины, а где-то там, за горизонтом, их ждал Гондор и неизбежная война. Гияра ехала рядом с Гэндальфом, её мысли были мрачными. Смерть Сарумана не принесла ей удовлетворения — лишь чувство неизбежности и тревоги. Враг, которого они действительно боялись, оставался там, за горами Мордора. — О чём ты думаешь? — спросил Гэндальф, поравнявшись с ней. — О том, что ждёт нас впереди, — честно ответила Гияра. — Саруман мёртв, но его предсказания... Они не звучали как пустые угрозы. Гэндальф кивнул. — Потому что они не были пустыми. Саурон действительно собирает огромную армию. Гондор действительно в опасности. Но, — он слегка улыбнулся, — Саруман видел лишь часть картины. — Какую же часть он упустил? — спросила Гияра. — Надежду, — просто ответил Гэндальф. — Он не верил в неё, поэтому не видел. Он думал, что сила — единственный путь к победе. Но есть и другие пути. Гияра знала, о чём говорит Гэндальф. О Фродо, о Кольце, которое должно быть уничтожено в огнях Ородруина. Но это казалось таким маленьким шансом против такой огромной силы. — И ты думаешь, надежды достаточно? — тихо спросила она. — Надежды никогда не бывает достаточно, — ответил Гэндальф, его глаза светились мудростью веков. — Но без неё любая сила бесполезна. Они продолжали ехать в молчании, погружённые каждый в свои мысли. Впереди Гияра видела Леголаса, гордо сидящего на своём коне. Его острый взгляд изучал равнину, ища любые признаки опасности. Позади сидел Гимли, бурча что-то про «несносную привычку эльфов сидеть так прямо». Арагорн ехал чуть впереди, его фигура излучала силу и уверенность, которые так нужны были в эти тёмные времена. Он был тем, кем должен был стать — королём, даже если корона ещё не коснулась его головы. По мере продвижения к Эдорасу настроение отряда улучшалось. Хоббиты рассказывали свои приключения в лесу с энтами, вызывая смех даже у самых суровых роханских воинов. Гимли спорил с Леголасом о превосходстве пещер Агларонда над лесами Лихолесья. Даже Теоден, казалось, сбросил часть тяжести со своих плеч — его королевство было спасено, хотя бы на время. Гияра наблюдала за всем этим с тихой радостью. В такие моменты надежда, о которой говорил Гэндальф, не казалась такой уж недостижимой. Может быть, именно в этих маленьких моментах дружбы и единства и крылась их истинная сила.

⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆

Вечер опустился на землю мягкой вуалью. Луна отражалась в тёмной воде узкой речки, что лениво текла вдоль подножия холма. Пахло дымом от костра, жареным мясом, свежестью травы, ночной прохладой. Над огнем роханцы пели — протяжные, древние песни о славных днях, о павших героях, о потерянных временах. В голосах их слышались тоска и честь. Хоббиты слушали с затаённым дыханием, а Пиппин даже вполголоса подхватывал простые мотивы, сжимая в пальцах свою трубку. Гияра сидела немного в стороне, там, где тень от дерева мягко ложилась на траву. Она смотрела на пляшущие языки пламени, в глазах отражался их танец. Тело ещё болело — особенно бок, где рана время от времени тупой болью отзывалась — но эльфийская медицина успокаивала ее. Она услышала, как кто-то подошёл, и повернула голову. — Можно? — голос был знакомым, тихим, но с неизменной внутренней силой. Это был Гэндальф. Он опустился рядом, закутавшись в плащ, и на какое-то время они просто молчали, слушая, как трещат дрова. — Меня не оставляет один вопрос, — наконец проговорил он, не глядя на неё. — Что сказал тебе Саруман, когда коснулся твоего разума? Гияра не ответила сразу. Слова застряли в горле. Она сидела неподвижно, взгляд её был устремлён в огонь, но внутри бушевала буря. Она помнила каждое слово Сарумана, будто те были вырезаны на сердце. Про Леголаса, про любовь, про невозможность. Она долго молчала. А потом, чуть повернув голову, украдкой посмотрела в сторону костра, где Леголас сидел в кругу хоббитов. Он улыбался, что-то говорил Пиппину, откинув назад светлые волосы. Его взгляд был ясен, спокоен, как сама звёздная ночь. Гэндальф заметил её взгляд. От мага, прожившего века, мало что можно скрыть. — Саруман говорил ложь, — мягко, но твёрдо произнёс он. — Он умеет цепляться за слабости. За страхи. Он извратит даже правду, чтобы причинить боль. Не принимай его слова за истину. Гияра кивнула. Она понимала. Разумом — понимала. Но в глубине души оставался осадок. Заноза. “Леголас — принц…”, прошептало что-то в ней. “А я?.. Кто я?” Ученица мага. Блуждающий огонь. Искра без очага. Не дочь короля, не наследница, не свет рода. Просто Гияра. Та, что всегда была рядом, но всегда в тени. И всё же — она кивнула ещё раз. Гэндальфу. Потому что если кто и мог понять её молчание — так это он. — Ты должен отдохнуть, — сказала она, после паузы. Гэндальф улыбнулся, не оборачиваясь. — Мне не нужно столько сна, сколько смертным, дитя моё. Или ты забыла, что я тоже ношу иную природу? — Не забыла, — ответила Гияра. — Но даже Майар нуждаются в отдыхе. Гэндальф повернулся к ней, его глаза были мудрыми и одновременно печальными. — Я чувствую его взгляд, Гияра. Саурон ищет, наблюдает. Его око обращено на нас, хотя пока он видит не всё. Гияра невольно бросила взгляд на сумку Гэндальфа, где лежал завёрнутый в ткань Палантир. — В неподготовленном разуме он может посеять безумие. В слабом — страх и отчаяние. Саурон использовал его, чтобы совратить Сарумана, показать ему силу Мордора и бесполезность сопротивления. — И что ты собираешься с ним делать? — Сохранить до нужного момента, — ответил Гэндальф. — Возможно, он ещё послужит нам. Но это опасный инструмент, как меч с отравленным лезвием — ранит руку, которая его держит. Гияра задумчиво кивнула. Они какое-то время сидели в уютном молчании, привычном для них после стольких лет вместе. — Что будет в Эдорасе? — наконец спросила Гияра. — Празднование победы, — ответил Гэндальф. — Люди Рохана заслужили это. А затем... — он вздохнул, словно тяжесть грядущих событий уже легла на его плечи, — затем нам придётся готовиться к новой войне. Более страшной, чем та, что мы только что пережили. — Гондор, — кивнула Гияра. — Минас Тирит. — Да, — подтвердил Гэндальф. — Судьба Средиземья решится у Белых Стен. И мы должны быть там. Минас Тириту понадобится каждый клинок. Гияра положила руку на рукоять Итилдура, чувствуя прохладную сталь под пальцами. — Мой клинок — твой, как и всегда, Митрандир. Вечер жил своей жизнью. Эомер травил очередную байку о былых днях — его голос звенел, как меч о щит. Хоббиты смеялись так громко, что даже звёзды, казалось, прислушивались. Пиппин, устроившись у тлеющих углей, выпускал кольца дыма, глядя на них с удовольствием, достойным старого Шира. Леголас сидел рядом, его глаза — как всегда — внимательные и спокойные. Он наблюдал за костром, за пламенем и тенями. — Что ты видишь сейчас? — спросил Леголас, когда Гияра села возле него. Его голос стал тише, словно вопрос был предназначен только для неё. — Когда смотришь на всю картину? Гияра задумалась, глядя на звёзды, мерцающие в чернильном небе Рохана. Они казались такими далёкими и в то же время такими ясными, словно хранили в себе ответы на все вопросы. — Я вижу тьму, — наконец ответила она. — Но также и свет. Вижу опасность, но и надежду. Вижу, как нити судеб переплетаются, — она посмотрела на смеющихся хоббитов, на Арагорна , задумчиво курящего трубку у костра, на Гэндальфа, который тихо беседовал с королём Теоденом. — Кто бы мог подумать, что судьба Средиземья окажется в руках хоббитов? Что наследник Исильдура будет сражаться бок о бок с эльфами и гномами? Леголас улыбнулся. — Пути Валар неисповедимы. Иногда самые маленькие камешки вызывают самые большие волны в реке времени. — Поэтично, — Гияра слегка толкнула его плечом, и они оба тихо рассмеялись. Их разговор прервал Гимли, который подошёл, неся три кубка. — Эльфийские разговоры, — проворчал он, но без настоящего раздражения. — Всегда о звёздах, судьбе и прочей чепухе. А о действительно важных вещах — ни слова. — И что же действительно важно, Гимли? — спросила Гияра, принимая кубок с благодарным кивком. — Хорошая еда, крепкий эль и компания друзей, — ответил Гимли, усаживаясь рядом с ними. — После долгой битвы, разумеется. — За это я готова выпить, — улыбнулась Гияра, поднимая кубок. — За друзей и за победы. — За друзей и за победы, — эхом отозвались Леголас и Гимли, поднимая свои кубки. Они сидели так ещё долго, разговаривая о прошлом и настоящем, но избегая тем о будущем. Слишком неопределённым оно казалось, слишком опасным. Эта ночь принадлежала победе и отдыху, а не тревогам о грядущих испытаниях.

⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆

Костер горел, разбрасывая золотые искры в ночное небо. Лагерь погрузился в тишину, лишь изредка нарушаемую мерным дыханием спящих путников. Гияра осторожно поднялась, стараясь не потревожить рану, и неслышно отошла от круга света. Тени деревьев приняли её в свои объятия, скрывая лёгкую хромоту и напряжённое лицо. Серебристая лента речки манила прохладой. Гияра опустилась на колени у самой кромки воды, где камни, обточенные временем, создавали естественную заводь. Ночь была тёплой, но прикосновение ветра к коже вызывало лёгкую дрожь. Из маленькой сумки эльфийка достала несколько бутыльков — целебные настои, собранные под светом полной луны. С осторожностью она сняла тунику, затем ослабила повязки. Бледная кожа казалась почти прозрачной в лунном свете, оттеняя темную линию шрама на плече и свежую рану на бедре. Но хуже всего был бок — порез, оставленный отравленным клинком орка, заживал медленнее, чем должен был. Гияра зачерпнула горсть холодной воды, смочила ткань и принялась очищать рану. Она шипела сквозь зубы, когда прикасалась к воспалённым краям. — Позволь помочь. Гияра застыла, рука с влажной тканью замерла в воздухе. Она не обернулась — в голосе, мягком и певучем, не было необходимости в имени. Она узнала его сразу. — Леголас, — выдохнула она, инстинктивно прижав ткань к груди, прикрываясь. Тонкая сорочка почти не защищала от ветра и взгляда. — Я… не нуждаюсь в помощи. Слова прозвучали твёрже, чем она чувствовала себя в этот момент. Она была ранена, устала… и смущена. Но больше всего — уязвима. Он молчал секунду, будто взвешивая, стоит ли подойти. Потом шагнул ближе — бесшумно, как всегда. Лунный свет лёг на его лицо, и она уловила то, что не ожидала увидеть: лёгкий румянец на скулах. — Тебе не следует видеть меня... такой, — прошептала она. — Это не первый раз, когда я вижу эти раны, — тихо сказал он. — Ты не обязана быть сильной всегда. Передо мной — нет. Гияра вздрогнула, не от боли, а от этих простых слов, наполненных теплом. Её гордость хотела отвергнуть помощь, но сердце — нет. Он стоял, чуть отвернувшись, словно желая дать ей возможность сохранить достоинство. Но взгляд его скользнул по её израненному телу — не с вожделением, а с тревогой и… нежностью. Он подошёл ближе, медленно, давая ей время. Она не отстранилась, только чуть склонила голову, позволяя ему опуститься рядом. Он сел на колени, бережно взял из её рук флакон с настоем. — Ты позволишь? — спросил он ещё раз, на этот раз глядя прямо в глаза. Она кивнула. Не потому что нуждалась — а потому что хотела. Потому что его присутствие, его голос, даже лёгкое касание пальцев к её коже, обжигало сильнее огня. Потому что среди мрака войны, шрамов, боли и страхов… это был редкий, живой миг. Он промочил ткань в воде, затем в целебном настое, и осторожно коснулся её бока. Гияра зашипела сквозь зубы, пальцы вонзились в землю, но не отодвинулась. Леголас работал молча, аккуратно, ловко, будто исцелял не кожу, а душу. — Я нашёл ацелас выше по течению, — произнёс он почти шёпотом, и его голос, как всегда, звучал спокойно, будто вечерняя песня леса. Пальцы, прохладные от воды, коснулись её воспалённой кожи. Лёгкая дрожь пробежала по телу Гияры, кожа покрылась мурашками. — Он снимет боль лучше, чем настои, — добавил он, глядя прямо в её глаза. Их взгляды вновь встретились. Гияра увидела в его глазах спокойную уверенность, привычную сосредоточенность. Но под этой гладью было нечто большее — тепло, тихое и глубинное, как корень дерева, что тянется к свету сквозь землю. Нечто, о чём она запрещала себе думать после произнесенных Саруманом ядовитых слов о её чувствах... Леголас развернул ладонь. В ней лежали свежие листья ацеласа. Тонкий аромат разлился в воздухе — тёплый, целебный, напоминающий о Лориэне, о доме… о чём-то очень далёком и дорогом. Он молча растёр листья между ладонями, ловко смешал их с водой и каплей эльфийского бальзама из её же бутылька. Всё это делал с точностью, присущей только эльфам. Как будто не касался раны, а писал молитву. — Яд орков, — проговорил он, изучая воспалённый край. — Он задерживается в глубоких ранах. Его пальцы скользнули по коже вокруг пореза — не спеша, осторожно, будто он боялся причинить ей боль. Но прикосновение было мягким, почти ласковым. Гияра вздрогнула… не от боли. Просто тело отозвалось, будто в ней струна дрогнула. Она не отводила взгляда. Только дыхание чуть участилось. — Что сказал тебе Саруман? — спросил Леголас, не прекращая обрабатывать рану. — Я видел тень в твоих глазах. Гияра замерла. В прозрачной воде отразилось её лицо — испуганное, как у пойманной в ловушку птицы. — Он говорил... о различиях, — тихо произнесла она, глядя не на Леголаса, а на переливающуюся в лунном свете воду. — О том, что есть принцы и есть те, кто никогда не сможет стоять рядом с ними. Леголас закончил накладывать целебную смесь и теперь аккуратно заматывал её бок свежим бинтом. Его руки двигались плавно, с опытом того, кто не раз перевязывал раны товарищей. — Саруман забыл, — мягко произнёс эльф, — что в темные времена титулы теряют значение. Остаётся лишь суть. Он закрепил повязку, и его рука на миг задержалась на её коже — едва ощутимо, как прикосновение лепестка. В этом было не только утешение, но и молчаливое признание, которое он не пытался выразить словами. — А суть... — Леголас посмотрел ей в глаза, и Гияра увидела в них отражение звёзд, — суть в том, что я видел твоё сердце, Гияра. Не в словах, не в клятвах — в поступках. В том, как ты сражаешься за тех, кого полюбила. В том, как смотришь на мир — глазами, полными огня и мудрости. Гияра сжала губы, опуская взгляд, но в уголках её глаз мелькнул отблеск чего-то упрятанного глубоко — боли, которая боялась надежды. Она вспомнила слова Сарумана, как тот говорил о её чувствах, выставляя их слабостью, как смеялся над её преданностью. Ночь вокруг них казалась живой, дышащей. Вода в речке пела свою нескончаемую песню. — Я не искала этого, Леголас, — прошептала она. — Я не хотела… чувствовать. Это… просто случилось. Он молчал, и тишина между ними была тёплой, живой. Он не отвёл взгляда, не отвернулся. Только тихо произнёс: — Я рад, что случилось. Тишина после его слов не была неловкой — наоборот, она укрыла их, как покрывало из шороха трав и шелеста воды. В ней дышалось легко, как в лесу после дождя. Леголас отложил бинты, но не поднялся. Он остался рядом, колени утопали в мягкой траве, дыхание ровное и спокойное, словно его место всегда было здесь — рядом с ней. А в воде, чья поверхность серебрилась в лунном свете, отражались два лица, склонённых друг к другу. Пламя костров мерцало вдалеке, но здесь, на берегу, царствовала своя тишина — сокровенная, почти священная. — Мой отец тоже когда-то говорил о различиях, — заговорил Леголас после паузы. Его голос был задумчивым, почти печальным. Он протянул руку, помогая Гияре снова надеть тунику, не отводя взгляда. — О том, кто достоин, а кто нет. Но я давно уже не мальчик, слепо следующий наставлениям. Я видел, как рушатся королевства. И как любовь остаётся. Гияра подняла на него взгляд. Больше не было страха — только удивление, недоверчивая робость… и что-то ещё, светлое, тонкое, как шелест листвы при пробуждении ветра. — Саруман знает, как извратить правду, — прошептал он. — Он знает, как обратить наши страхи против нас самих. Его пальцы осторожно коснулись её щеки, убирая выбившуюся прядь волос. Это прикосновение было бережным и настоящим — как обещание. — Поэтому мы должны быть сильнее наших страхов. Сердце Гияры глухо стучало. Она чувствовала это не только в груди — в пальцах, в губах, в дыхании. В нём билось что-то большее. — Тогда… будь рядом, — прошептала она, почти не веря, что позволяет себе сказать это. — Пока я учусь не бояться. Он не ответил словами. Просто остался рядом. На мгновение они застыли так — лицом к лицу, рука в руке, и казалось, будто весь мир замер вместе с ними. И ночь приняла их в молчаливые объятия, не требуя объяснений. Ночной лес закрывал их своими тенями, сохраняя тайну этого разговора для них двоих.