Глава 47 Прощание

*Тринадцатый день* *Гриммель* Я выехал на базу рано утром — нужно было обсудить с Фронтом предстоящие сложности. В административном отделе снова сидела Аня, мрачная и не в духе. Ключи, как и в прошлый раз, она не предложила. Пришлось взять их самому, под её молчаливым, колючим взглядом. К счастью, лифты работали. Охранник Сергей, кивнув мне у входа, проводил глазами до самой кабины. Кабинет Фронта, как я и предполагал, был заперт изнутри. Постучав и услышав разрешительный звук, я вошёл. Фронт сидел в своём кресле, погружённый в размышления. — Есть что-то новое? — спокойно спросил он, поднимая на меня взгляд. — Да. Мне нужно вывезти Ольгу из особняка, — ответил я, стараясь сохранить деловой тон, но не скрывая досады. — По какой причине? — он отложил ручку, внимание его стало острым. — «Пралине» слишком часто будет наведывается ко мне. Каждый их визит — это риск. Девушке придётся постоянно прятаться, и с каждым разом это будет всё сложнее и опаснее. Рано или поздно они её найдут. Тогда ей станет худо. — Согласен, — Фронт задумался, постукивая пальцами по столу. — Куда планируешь её переместить? — Предлагаю квартиру недалеко от её института. Восстановиться ей вряд ли позволят, но, по крайней мере, будет шанс подать документы снова. На это я и надеюсь. — А она готова жить одна? — уточнил он, пристально глядя на меня. — Не уверен, — я откинулся на спинку стула, глядя в потолок. — Она стала крепче, чем в первый день. Но дело не только в её готовности. Без неё нам будет проще действовать против «Пралине» — у них не будет такого явного рычага давления. — Когда собираешься перевозить? — Сегодня, ближе к ночи. Соберём вещи, и я отвезу её сам, с подстраховкой от четверки. — Она в курсе? — Фронт вдруг встал и подошёл к окну. — В курсе чего именно? — я не понял его уточнения. — Знает ли она, что её могут убить? Что нам придётся использовать её как приманку? Что она может стать… — он сделал небольшую паузу, выбирая слова, — разменной картой? Я вздохнул, чувствуя тяжесть этого разговора. — Насчёт приманки… Да, будет именно так. Она, конечно, возненавидит меня потом, но… — я провёл рукой по лицу. — Если «Пралине» найдёт её в той квартире или на улице — а они обязательно начнут искать, — они попытаются доставить её в клуб, где соберётся вся верхушка. Это наш шанс. — Но Ибрагим же вышел из игры… — Он отказался от них, это да, — перебил я. — Но даже он не сомневается, что его смерть — лишь вопрос времени. — Значит, так, — Фронт сжал губы, нервно прохаживаясь по кабинету. — А если начнётся перестрелка? — Я отдаю себе отчёт в том, что… — голос мой стал тише. — Она может погибнуть. Более того, случайная пуля может прилететь и от нас. — То есть мы рискуем её потерять? — Именно так, друг мой. Мы рискуем. Но другого пути нет. «Пралине» считает её ценной, — я фыркнул, — хоть я до сих пор и не понимаю, почему. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая только размеренным тиканьем настенных часов. Мы оба понимали тяжесть предстоящего обмана — необходимости сделать вид, что бросили её на произвол судьбы, хотя на самом деле готовили западню. — Ладно, — наконец вздохнул Фронт, возвращаясь к столу. — Езжай домой. Подготовь девушку к переезду. Я буду сопровождать колонну лично. Во сколько выезжаем? — Около десяти вечера, — я поднялся с места. — Договорились. Увидимся. — Увидимся, Фронт. Я вышел из кабинета, а затем и со здания базы, с тяжёлым чувством предстоящего разговора с Ольгой. К обеду я был уже в особняке, собираясь с мыслями, чтобы рассказать ей ту версию правды, которая сохранит ей жизнь, но отнимет покой. *После обеда.* Света сообщила, что Ольга в моем кабинете. Я направился туда, чувствуя прилив тревоги — предстоящий разговор не сулил ничего простого. Дверь открылась, и меня снова, как всегда здесь, ослепил поток полуденного света, хлынувший из огромных окон. На мгновение мир растворился в ослепительной белизне. Я прикрыл дверь и замер, давая глазам привыкнуть. В золотистой дымке солнечных лучей и пляшущей пыли я различил её фигуру. Она лежала на широком диване на животе, углублённая в книгу, подложив под подбородок сцепленные ладони. -«Чем ей ещё заниматься здесь, кроме чтения?» — мелькнула мысль, окрашенная невольной горечью. Я привёл её в этот дом, и это одновременно и усугубило её опасности, и стало единственным шансом их преодолеть. Вся наша ситуация была запутанным узлом, где спасение и риск шли рука об руку. Я неслышно подошёл и, слегка подтянув брюки, присел на корточки у края дивана, рядом с её плечом. Моя рука сама потянулась к её волосам. Я коснулся их, и пальцы начали медленно, почти бессознательно поглаживать шелковистые пряди, выбивающиеся из небрежного хвоста. В тишине комнаты было слышно лишь лёгкое шуршание страницы. Я смотрел на неё, и странное, глубокое спокойствие разливалось внутри. Она не отворачивалась, не протестовала, погружённая в строки, но и её молчаливое позволение было формой доверия, тонким мостом между нами. В такие моменты она позволяла мне пересекать невидимые границы, и я, грешный, этим пользовался, находя в её тихом присутствии что-то, что примиряло с внешним хаосом. Сегодня на ней вновь было простое белое платье, легкое, летнее, и потёртые кроссовки. Хвост, собранный, видимо, утром, уже сдаваясь, распускался, и длинные светло-русые волосы рассыпались по плечам и спине волной, в которой играл свет. Я видел контур её щеки, ресницы, опущенные на книгу. Мой взгляд скользнул к уголку её глаза, где прищурилась едва заметная морщинка сосредоточения. — Оль, — тихо, почти шёпотом позвал я, боясь спугнуть хрупкое равновесие момента, но зная, что дальше откладывать нельзя. — Нам нужно немного поговорить. Она вздрогнула, словно возвращаясь из далёких миров, и повернула голову. Книга мягко захлопнулась. Её небесно-голубые глаза, широкие и ясные, теперь были устремлены на меня, в них читалось лёгкое удивление и вопрос. Она присела, откинувшись на спинку дивана, и я поднялся, чтобы сесть рядом. Диван мягко прогнулся под моим весом. — О чём? — спросила она, и в её голосе прозвучала та самая, уже знакомая мне, наивная доверчивость, которая одновременно и радовала, и безжалостно резала по душе. — Тебе нужно будет уехать отсюда, — сказал я. Слова вышли суше, чем я планировал, будто отлипнув от нёба, загрубевшего от внутреннего напряжения. Её брови чуть дрогнули. — Зачем? — в её голосе поселилась тревога. Её рука, маленькая и тёплая, непроизвольно легла на моё колено, не хватаясь, просто касаясь, как бы ища опоры. Взгляд не отрывался, впиваясь в моё лицо, пытаясь прочесть между строк. — «Пралине», — выдохнул я, глядя в её глаза, стараясь быть максимально прямым. — Они не остановятся. Каждый их визит сюда — как игра в русскую рулетку. Мы не сможем прятать тебя вечно, а охрана… — я мотнул головой, — против таких методов она бессильна. Иначе тут просто ничего не останется. Ни дома, ни… — я не договорил. Она слушала, не мигая. Я видел, как по её лицу пробежала тень — не страха, а скорее горького понимания. Её пальцы на моём колене слегка сжали ткань брюк. — Хорошо, Гримм, — тихо, но твёрдо сказала она после паузы. В её голосе звучала принятая решимость, смешанная с лёгкой, почти детской обидой на несправедливость всего этого. — Если нужно уехать и спрятаться… значит, так надо. И тебе… тебе будет спокойнее. В её словах «тебе будет спокойнее» я услышал не упрёк, а странную, искреннюю заботу, которая сжала мне горло. — Главное, — моя рука легла поверх её ладони, — чтобы ты была осторожной. Там, снаружи. Один неверный шаг, один косой взгляд — и всё может перевернуться. Вернуться к тому, откуда я тебя… вытащил. — Последнее слово далось с трудом. Ведь сейчас, по сути, я снова отправлял её в ту самую неизвестность, пусть и с другими условиями. — Я поняла, — она кивнула, и в этом кивке была вся её хрупкая, но несгибаемая внутренняя сила. Её взгляд опустился на наши соединённые руки. — Когда выезжаем? — Сегодня. В десять вечера. Она глубоко вздохнула, как бы собираясь с духом, и приподнялась. — Тогда я пойду собирать вещи, — сказала она, пытаясь звучать практично. — Чтобы тебе потом не пришлось… чтобы ничего лишнего не осталось. Но когда она попыталась встать, моя рука инстинктивно сомкнулась вокруг её запястья, мягко, но не отпуская. — Пойдём вместе, — сказал я, и в углу моих губ дрогнула тень улыбки, старающейся быть обнадёживающей. — Чтобы не скучно было. Ольга замерла на секунду, затем её лицо смягчилось, в глазах мелькнуло что-то вроде облегчения. Она не стала вырывать руку, лишь слегка кивнула. Мы поднялись с дивана, и я, не отпуская её руки, повёл её из залитого солнцем кабинета в прохладный полумрак коридора, по направлению к её спальне. Мои пальцы чувствовали лёгкую дрожь, пробегавшую по её руке, — отголосок страха, одиночества, неуверенности в завтрашнем дне. И я сжимал её чуть сильнее, словно пытаясь передать через это касание то, чего не мог выразить словами: - «Ты не одна. Даже когда будет казаться, что это не так». *Через несколько часов.* Сборы заняли пару часов. В итоге набралось два средних чемодана — лишь самое необходимое, то, что не тяготило бы её в новом, временном быте. Более нарядные вещи и то немногое, что ей подарил Фронт, она оставила здесь, в особняке. Как будто оставляла часть себя — залог возвращения, тонкую нить, связывающую её с этим местом. Особенно долго она смотрела на вишнёвый пиджак, висевший в шкафу. Пальцы скользнули по мягкой ткани, но затем она решительно отвела взгляд, оставив его висеть в глубине гардероба, в полумраке, будто пряча там кусочек тёплой, почти невозможной нормальности. Ужин прошёл в тягостном, почти церемониальном молчании. Слова застревали в горле, казались ненужными и фальшивыми на фоне того, что предстояло. На улице, в прохладной вечерней темноте, нас ждал конвой. В центре — наш чёрный «Роллс-Ройс», за рулём Антон, на пассажирском — невозмутимый Коля. Рядом, в тени, стоял Фронт, отдавший тихие распоряжения четверке наших лучших бойцов, рассредоточенных по четырём другим машинам для контроля над остальными телохранителями. Всё было чётко, профессионально, без суеты. Сцена отъезда была выверена до мелочей, и от этого становилось ещё более не по себе. Я стоял с Ольгой у открытой двери машины. -«Именно на этом «Роллс-Ройсе» она тогда приехала сюда, из того ада, из клуба…» — мысль пронзила, острая и не вовремя. Машина, бывшая когда-то символом её спасения от того кошмара, теперь должна была увезти её в неизвестность. Я помог ей сесть на заднее сиденье за Колей, кивнул сопровождающим. Сам обошёл машину и сел сзади за водителем. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком, отсекая нас от прежней жизни. Мы ехали в полной тишине. Ни слова, ни вздоха. Тишина была густой, почти осязаемой — не уважение, а скорее общая скорбь, которую не решались нарушить. Улицы были пустынны, редкие огни фонарей скользили по стёклам, отражаясь в её задумчивом, обращённом в окно взгляде. Пустота снаружи резонировала с пустотой, нарастающей внутри. Казалось, мы проезжали не просто городские кварталы, а тоннель между двумя реальностями. Колонна бесшумно подкатила к нужному дому, распределившись у подъезда. Я вышел, обошёл машину и открыл дверь для Ольги. Наш взгляд встретился на мгновение — вопрос, подтверждение, прощание. Фронт, стоявший у своей машины, лишь слегка кивнул: «Действуй». Мы вошли в подъезд одни, без охраны. Лифт мягко понёс нас на девятый этаж. Звук моторчика казался оглушительным в этой давящей тишине. В коридоре, под тусклым светом лампы, я подошёл к двери с номером 069. Ключ повернулся в замке с глухим щелчком, и мы переступили порог. Внутри пахло пылью, тишиной и долгим отсутствием жизни. Просторная трёхкомнатная квартира была чистой, но безличной. Пустые стены, голый паркет, зеркало в прихожей, отражающее наши немного потерянные фигуры. Своя крыша над головой. Без долгов. Но и без души. Я закрыл дверь, защёлкнул цепочку. Повернулся к ней. Она стояла посреди гулкой гостиной, держась за ручку своего чемодана, маленькая и невероятно хрупкая в этом пустом пространстве. В её глазах читалось смятение — страх перед этой внезапной свободой, которая так походила на одиночное заключение. — Держи, — сказал я тихо, доставая из внутреннего кармана пиджака плоский кусочек пластика. — Тебе пригодится. Я протянул ей одну из своих карт. Зная её — её бережливость, её отстранённость от мира роскоши, — я был уверен: она не пустит деньги на ветер. И уж тем более ей не нужно было знать цифру на счету. Скажу лишь, что на еду, на книги, на тихую, незаметную жизнь ей хватило бы надолго. Ольга медленно взяла карту. Её пальцы коснулись моих на мгновение — холодный пластик, тёплое касание. Она понимала всё. Искать работу сейчас было опаснее, чем просто сидеть тут. Но сидеть тут… Это тоже было испытанием. — Спасибо… — выдохнула она, поднимая на меня глаза. В их глубине боролись благодарность и какая-то горькая неловкость. — Но, наверное… это слишком. — Не стоило? — я позволил себе лёгкую, усталую усмешку. — Ты же всё понимаешь. Почему. И как. Она кивнула, сжимая карту в ладони. Потом её взгляд снова стал проницательным, острым. — Тогда… тебе придётся уехать. Верно? — она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась кривой, дрожащей. Словно она уже прощалась. — Да, придётся, — я развёл руками в бессильном жесте. — Не знаю, как долго мы не увидимся. Пока — просто живи здесь. Старайся не привлекать внимания. Ты здесь… будешь одна. Пауза повисла между нами, тяжёлая и многословная в своей тишине. Я видел, как по её лицу пробежала тень, как она чуть сжала плечи, будто от холода. И тогда, почти не думая, я снова полез во внутренний карман. Мои пальцы нащупали знакомую шершавую рукоять. — И вот это, — сказал я уже серьёзно, протягивая ей компактный пистолет. — На всякий случай. Пусть полежит под подушкой. Там патроны… специальные. Обездвиживают, а не убивают. Её глаза расширились. Она смотрела то на оружие, то на меня. Страх, недоверие, а потом — понимание и принятие. Её рука дрогнула, когда она взяла пистолет. Он казался чужеродным и страшно тяжёлым в её тонких пальцах. Молча, она отнесла его вместе с картой на прикроватную тумбу, будто кладя на алтарь новой, странной жизни. Потом она обернулась и подошла ко мне. Быстро, решительно. И просто обняла, прижавшись щекой к моей груди. Я закрыл глаза, обнял её в ответ, чувствуя, как её тонкое тело слегка дрожит. Я наклонился, губы коснулись её макушки в беззвучном поцелуе, и я вдохнул знакомый, успокаивающий запах её волос — шампунь, солнце и что-то неуловимо её. -«Мой тихий островок… Мой парадокс спокойствия посреди бури. Я буду скучать. Боже, как же я буду скучать». — До встречи, Гримм, — её голос прозвучал приглушённо, уткнувшись в ткань моего пиджака. Когда она отстранилась, на её лице была та самая улыбка — грустная, но искренняя, светящаяся изнутри той самой силой, что не дала ей сломаться. — До встречи, чертовка, — хрипло усмехнулся я, делая шаг к двери. Мне нужно было уйти сейчас, сию секунду, иначе я не смогу уйти вообще. — Зараза… — донесся её сдавленный смешок, и в нём прозвучала вся та лёгкость, которую мы теряли. Этот смех чуть не сломал меня. Я вышел, оставив ключи на вешалке, и закрыл дверь. Не захлопнул, а именно закрыл — медленно, чтобы щёлкнул только замок. Я стоял в пустом коридоре у лифтов. Всё во мне рвалось назад, выламывать дверь, отменить этот безумный план, забрать её обратно в тот золотой закат моего кабинета. Но я знал — именно её присутствие сделало её мишенью. Я увозил её, чтобы спасти. Или чтобы сделать разменной картой в смертельной игре. Эта мысль, чёрная и липкая, поднималась из глубин. Я зажмурился, с силой тёр ладонями лицо. -«Не сейчас. Об этом нельзя думать сейчас». Лифт пришёл. Двери открылись, обнажив пустую, ярко освещённую кабину. Я сделал шаг внутрь. Последний взгляд в ту сторону, где была дверь с номером 069. Затем стальные створки сомкнулись, увозя меня вниз, к машинам, к Фронту, к войне — и оставляя её там, наверху, одну с пистолетом под подушкой и моей картой в пустой, звонкой тишине. Одну… В тишине… Без меня… *Конец тринадцатого дня*