Глава 48 Жизнь по разные стороны

***

*Начало 14 дня* *Ольга* Четверг. На дворе уже 31 июля. Лучи утреннего солнца, настойчивые и теплые, пробивались сквозь щели между плотными шторами, рисуя на паркете золотистые полосы. Я проснулась. Не от звука, а от тишины. От ее гулкой, абсолютной полноты. Сознание возвращалось медленно, цепляясь за ощущения. Роскошная, слишком большая кровать с бельем из мягчайшего хлопка. Высокие потолки. Тяжелый, дорогой воздух квартиры, пахнущий свежестью, легкой пылью и… одиночеством. —«Одна?» — мысль проскользила, холодная и неприятная, как капля воды по спине. Я потянулась, и простыня зашелестела в ответ. Да, одна. Но в этом одиночестве была странная, горькая безопасность. Оно не было похоже на то, прежнее — липкое, унизительное, полное страха в четырех стенах ада с Александром. Здесь я была одна несмотря на что-то, а не из-за чего-то. Гримм… Гриммель выдернул меня из одной ямы, а теперь поместил в эту — стерильную, красивую, временную крепость. Чтобы защитить? Или чтобы отстранить? Вопрос висел в воздухе, смешиваясь с солнечной пылью. Я села на кровати, свесив ноги. Под подушкой лежал твердый, угловатый контур пистолета — абсурдный и пугающий предмет моей новой жизни. На прикроватной тумбочке, будто на выставке, лежали два артефакта: красно-черная банковская карта Гримма с неизвестной мне суммой и мой телефон в чехле-книжке красно-золотого цвета, последняя ниточка к тому, что я сама себе позволила оставить от прежней «девчонки». И тут меня осенило. Глупая, детская ошибка, от которой немного похолодело внутри. Я не знала ни одного номера. Ни Гриммеля, ни Фронта, ни Коли, ни даже Светы. Никого. Если что-то случится… Мне будет некуда позвонить. Паника, острая и колючая, кольнула под ребра. —«Но за мной же присматривают? Та самая четверка?» — попыталась я успокоить себя, представляя себе тени у подъезда, невидимых стражей в темных машинах. Надежда была слабым утешением. Что, если они здесь лишь для того, чтобы сообщить, когда меня найдут? Чтобы не защищать, а констатировать? Я резко встряхнула головой, отгоняя мрачные мысли. Не сейчас. Не в это мое первое солнечное утро без кого-либо рядом. Встала с кровати. Ноги утонули в мягком ворсе черных тапочек, найденных вчера в шкафу. Пижама — легкая, шелковистая, тоже из «наследия» особняка Гримма — тихо шуршала при каждом движении. Я побрела на кухню. Звук моих шагов — мягких, приглушенных — отдавался в пустых комнатах странным эхом, подчеркивая масштаб пустоты. Каждый шорох звучал оглушительно громко. Это напрягало… На кухне царил почти музейный порядок. Я включила чайник, и его ровное, нарастающее шипение стало первым живым звуком за сегодня. Пока вода грелась, я машинально потянулась к ручке огромного холодильника, ожидая увидеть пустые, освещенные полки. Но он был полон… Я замерла. Аккуратные ряды упаковок, свежие овощи в контейнерах, молоко, сыр, йогурты, фрукты… Все свежее, качественное, расставленное с почти военной точностью. Кто-то позаботился. Фронт? Гримм? Может четверка? Неважно. Этот простой, бытовой жест заботы вызвал внезапный ком в горле. Я не была совсем уж брошена на произвол судьбы. Меня… обеспечили. Немного успокоившись, я нарезала колбасы, достала хлеб из шкафчика — он был тоже свежим, мягким. Приготовила два бутерброда, налила кружку крепкого черного чая. Завтрак в тишине, под мерным тиканье настенных часов. Одиночество снова накрывало, но теперь оно было не таким леденящим. Оно было… принятым. После завтрака я вернулась в спальню, к чемоданам. Нужно было обживать пространство. Вскрыв первый чемодан, я достала домашний костюм — серый, мягкий, с нелепо милыми розовыми лапками на штанах. Один из тех немногих подарков от Фронта, что я взяла с собой. Надевая его, я почувствовала себя чуть более «дома», чуть более защищенной этой простой тканью. И вдруг, как удар, вспомнила: я забыла. В спешке, в нервной суете вчерашнего вечера, я оставила в особняке две вещицы. Пустой перстень из нержавейки, который я вечно прятала у себя, считая его чем-то важным. И… игрушечного ежа, с которым я либо спала, либо использовала как маску на лицо, закрываясь от солнца. —«Интересно, какая у него будет реакция, когда он в своей идеальной, строгой постели обнаружит этого мягкого чудака?» — мысль пронеслась, и я не смогла сдержать тихого, сдавленного смешка. Представила его недоуменное, хмурое лицо, как он, наверное, возьмет игрушку, отнесет куда подальше, а потом, возможно, всё же вернет на место… Или нет. Не знаю…. Улыбка, теплая и настоящая, заиграла на моих губах, согревая изнутри. Этот смешок был крошечным бунтом против всей этой серьезности, против опасности, против одиночества. Решив развеять тишину движением, я отправилась на небольшую экскурсию. Квартира и правда была огромной: две спальни (зачем мне две? Видимо одна для гостей), просторная гостиная с огромным телевизором, кухня-столовая, ванная с огромной, как бассейн, нишей для душа, прихожая и даже кладовка для хлама. Все было выдержано в единой, строгой гамме: темный, насыщенный дубовый паркет, стены цвета сметаны, мебель — сочетание темного шоколада и сливочных акцентов. Кухня напоминала дорогую кофейню: глубокие оттенки эспрессо и капучино. Богато. Стильно. И немного бездушно. И всё же… это было мое. Временно, с оговорками, под прицелом, но — мое. Читать очередные книжки пока не хотелось. Хотелось действия, простого и понятного. Хотелось оставить свой след. Я снова вернулась в спальню, распахнула чемоданы настежь и принялась за работу — не спеша, методично развешивая платья в шкафу, расставляя книги на полке, кладя на тумбочку ту самую игрушечную… нет, ее-то здесь и не было. Вместо нее я поставила найденную на полке небольшую фигурку дракона. Пусть будет. С каждым размещенной вещью комната становилась чуть менее чужой, а я — чуть менее одинокой. Это был медленный, тихий ритуал обживания. Ритуал надежды на то, что это убежище, пусть и временное, не станет клеткой. *Гриммель* Я проснулся ближе к полудню. Ночь ушла на бумаги — отчёты, досье, финансовые сводки, которые не доверишь никому. Сон был тяжёлым, беспокойным, как будто мозг отказывался отключаться полностью, продолжая прокручивать схемы и просчитывать риски. Лежу на спине, смотрю в потолок. Луч солнца, пробившийся сквозь неплотно сдвинутые портьеры, медленно ползёт по стене. Глаза слипаются, веки наливаются свинцом. Хочется перевернуться и утонуть в подушках снова, но нельзя. День уже начался без меня. А я нужен… Потягиваюсь, заставляя мышцы спины и плеч проснуться. Суставы отвечают тихим, удовлетворяющим хрустом. Руки падают на шелковистое покрывало, и пальцы правой кисти натыкаются на что-то… чужеродное. Не ткань, не складка. Что-то… упругое и пушистое? Медленно, через силу сна, поворачиваю голову на подушке. Взгляд, затуманенный остатками дремы, фокусируется на небольшом, тёмном комочке, приютившемся на простыне рядом. Там, где спала она. Рука сама тянется, бережно обхватывает находку. Поднимаю. На свету проступают детали: чёрные бусинки-глазки, чуть вытянутый носик, аккуратные, будто только что подстриженные колючки из мягкого, приятного на ощупь материала. Игрушечный ёж. Тот самый, на которого можно надеть, как куклу. В памяти всплывает картинка, яркая, несмотря на общую размытость утра: её рука, осторожно опускающая этого колючего стража мне на лицо, чтобы прикрыть от назойливого света из окна. Её сдержанная, почти невидимая улыбка в полудреме. Тихо усмехаюсь про себя. Улыбка получается какой-то уставшей, но неподдельной. Кладу ежа себе на грудь, чтобы его бусинки-глазки смотрели прямо на меня. Смотрю на него. Глупая, детская вещица. И в то же время… Нет, не глупая. Наивная. Тихоя. Мягкая с виду. Но если приглядеться — у неё есть свои иголки. Может и уколоть, если необходимо. —«Прямо как она». — проносится мысль, и от этого сравнения становится одновременно тепло и тревожно. — «Интересно, как там она? Привыкает ли к той пустой квартире? Спит ли так же беспокойно?» Поворачиваю голову направо, к той половине кровати, которая теперь пустует. Губы уже готовы произнести привычное, полусонное «как спалось?», но голос застревает в горле. Воздух в комнате становится гуще, тяжелее. Она не здесь. Она там, в другом районе, в моей квартире, одна. План был правильным, единственно верным. Но от этого не становилось легче. Поджимаю губы, чувствуя, как по лицу растекается странная, непривычная горечь — не злость, а тоска. Смотрю на игрушечного ежа, лежащего у меня на груди, будто он может передать ей что-то. — Мне тоже скучно, — выдыхаю шёпотом в тишину спальни. Слова звучат нелепо, почти по-детски, но они — единственные, какие приходят на ум. Резким движением, почти с раздражением на собственную слабость, отбрасываю сентиментальные мысли. Бережно укладываю ежа между двумя подушками — пусть охраняет сон, которого у меня теперь будет ещё меньше. Сбрасываю с себя одеяло и встаю. Прохладные струи душа смывают остатки сна и липкую тоску. Вода бьёт по коже, заставляя кровь двигаться быстрее, а мысли — выстраиваться в чёткие, жёсткие линии. Возвращается та самая хватка, холодная решимость, необходимая для предстоящей игры. Шепчу себе под нос: —«Пралине» не ждёт. И мы не будем ждать. Перед зеркалом в ванной привожу себя в порядок. Влажные пряди волос укладываю назад, стараясь вернуть лицу привычное, непроницаемое выражение. Одеваюсь без суеты, но с вниманием к деталям: свежая чёрная рубашка, лёгкий костюм в тонкую серо-чёрную полоску. Жилет откладываю — на дворе лето, пиджак и хорошо сидящих брюк достаточно. Из аксессуаров — тёмно-серый нагрудный платок, сложенный без изысков, строгие серебристые часы на кожаном ремешке и печатка с матовым чёрным ониксом — холодный, тяжёлый кружок на указательном пальце правой руки. Перед выходом из спальни на несколько секунд задерживаюсь у кровати. Взгляд снова находит тёмный комочек между подушками. Киваю ему, как соратнику. Затем поправляю скрытые кобуры на груди, проверяю вес оружия — привычный, успокаивающий ритуал. Надеваю пиджак, который ложится идеально, скрывая всё лишнее. Беру телефон и холодные ключи от кабинета здесь и на базе. Делаю последний вдох в тишине своей теперь слишком большой спальни и выхожу, твёрдо закрывая дверь за собой. День начался. Война продолжается. И маленький, колючий ёж, оставшийся здесь, как немой свидетель того, что в этой войне есть нечто, что ещё нужно защитить. *Лисеви* Я шагнул в родительский дом, ожидая встретить лишь привычную тишину и запах маминой выпечки. Вместо этого на кухне меня ждало зрелище, от которого мозг на секунду отказался воспринимать реальность. За столом, попивая чай сидел Фронт. А у плиты, в алом платье, которое казалось каплей крови в этом уютном мирке, просто стояла его жена, Елена. Они выглядели здесь настолько инородно, настолько опасно, что у меня перехватило дыхание. — Фронт, ты серьёзно сейчас? — вырвалось у меня прежде, чем я успел сформулировать хоть какую-то приличную мысль. Взгляд метнулся к нему, потом к Елене, будто ища подтверждения, что это не галлюцинация. — Оля сейчас… не в особняке Гримма? Ответ пришёл не сразу. Фронт отставил чашку, и его лицо, обычно такое собранное, на миг исказилось тенью усталости. — Нет, Лис. — сказал он, и в его голосе прозвучала та самая тяжесть, которую я боялся услышать. — Но… почему? — я тихо опустился на стул, чувствуя, как подкатывает волна непонимания, смешанного с дурным предчувствием. Руки сами легли на прохладную деревяшку стола, будто ища опоры. За него ответила Елена. Она подошла к столу, её движения были плавными, но в них чувствовалась та же стальная напряжённость, что и у мужа. — «Пралине» рано или поздно начнёт прочёсывать дом Гримма, — её голос звучал спокойно, слишком спокойно для произносимых слов. — И они найдут её. Это было бы равносильно подписанию ей смертного приговора. Нам это не нужно. Я покачал головой, пытаясь сказать им очевидное. — Лен, Фронт, но Ольга-то не просто человек! — голос мой звучал почти возмущённо. Я смотрел на них, и моё выражение лица, должно быть, выдавало полный шок. — Она «системник». Как и Гримм, как и я… Как и все, кто прошёл через эту чёртову амнезию, чтобы спасти данные о «системе». Она возможно является ключом! Фронт вздохнул, и этот вздох был похож на стон. Он провёл рукой по лицу. — Знаем мы, что без Ольги и Гримма «систему» не активировать, — проговорил он, и в его словах сквозь усталость пробивалось отчаяние. — Это уже становится невыносимым. Интересно, почему эта амнезия до тебя не добралась? Я пожал плечами, чувствуя знакомый укол вины. Вины выжившего. — В моём теле нет импланта. Никакого «железа». Без этого… переходника между мыслью и машиной, я не смог бы управлять даже летающей заколкой, не то что чем-то серьёзным. Я в базе данных, да. Но я… пустая оболочка с доступом. Удобная штука этот имплант, если судить по остальным, но… бесполезная в нынешней ситуации. — Как же с вами, «системниками», сложно, — тихо, почти про себя, выдохнула Елена. Но потом её взгляд стал твёрже. — Хотя, с другой стороны, я понимаю. Такие технологии лучше держать в тени. Особенно от государства. — Да чёрт с ним, с государством! — Фронт с силой ударил ладонью по столу, заставив чашки на блюдцах завенеть. — Как нам их образумить, Ольгу и Гримма? На горизонте уже маячат террористы «Красной Звезды», а у нас что? Нет нормального оружия. Нет спецназа. Нет «системы». Денег только дофига, а сделать не можем нифига! Мы парализованы! — Ещё и «Пралине»… — мрачно добавил я, чувствуя, как проблема нарастает, как снежный ком. — Точно, чёрт бы их побрал! — Фронт заскрипел зубами. — И они, между прочим, на «Красную Звезду» работают. Просто им повезло оказаться внутри, а не снаружи. Я… — он замолчал, впервые за долгое время выглядев потерянным. — Я просто не знаю, как вытащить их из этой амнезии. Не знаю… Тишина повисла тяжёлым, густым покрывалом. Её нарушила Елена, её вопрос прозвучал как лезвие, разрезающее воздух: — А если «Пралине» убьёт и Ольгу, и Гримма? Фронт вздрогнул, будто от удара. Он положил ладонь на грудь, жест, одновременно защитный и извиняющийся. — Милая, молюсь, чтобы этого не случилось. Потому что если это произойдёт… то нам всем, со стопроцентной гарантией, будет полная и окончательная хана. «Система» останется мёртвым грузом. Навечно. И не только «система»… Отчаяние начало подступать ко мне, холодное и липкое. Нужно было найти хоть какую-то зацепку. — А если созвать Охотников? — рискнул я предположить. Ответом мне стали два почти идентичных, презрительных взгляда. — Не выйдет. — отрезал Фронт. — Мы не знаем, кто из них ещё жив после всех разборок со Змеем. И они не станут слушать нас. Для них есть только один лидер — Мрак. То есть Гримм. — Кстати, о Змее, — вспыхнула ещё одна идея. — Он же раньше работал на «Красную Звезду». Может, он что-то знает? — Уже были у него, — качнула головой Елена. Её голос стал безжизненным. — Он твердит одно и то же: «Всё, что вы узнаете о террористах, будет неверным, потому что их план уже изменится». Он как будто играет с нами в четырехмерные шахматы. — И он прав, — мрачно заключил Фронт. — Каждый наш шаг они предвосхищают. Я чувствовал, как почва уходит из-под ног. Имена, возможности, варианты — всё рассыпалось в прах. В отчаянии я выхватил из памяти последнее, что пришло в голову. — А… Рыбка? Фронт замер. Потом медленно, будто не веря себе, хлопнул ладонью по лбу. — Блин. Рыбка. Он же один из Охотников, тех самых… — в его глазах мелькнула искра. — Мы же специально подстроили те поставки оружия так, чтобы выжили только он и пара мелких сошек из «Пралине». А груз и остальные… трупы… достались нам. — А если у него попробовать вытянуть информацию? Про Александра, про их планы? — я наклонился вперед, чувствуя, как слабый луч надежды пробивается сквозь мрак. Фронт прикрыл глаза, обдумывая. — Это… кстати, можно попробовать. Идея не лишена смысла. Есть шанс, пусть и призрачный, узнать их следующий ход. Спасти Ольгу и Гримма от ловушки. Воцарилось молчание. Но теперь это была не тишина безысходности, а тишина сосредоточенности. Мы сидели, уткнувшись взглядами в пустоту, каждый прокручивая в голове возможные сценарии, риски, слова, которые можно будет сказать Рыбке. И вдруг эту напряжённую тишину нарушил лёгкий скрип двери и знакомый, уютный запах яблочного пирога. На пороге кухни возникла моя мама, Алетея, с подносом в руках. Её доброе и красивое лицо светилось обычной, бытовой заботой. — Вы, дорогие мои, перекусить не хотите? Я тут пирог пекла, чай свежий в чайнике есть… А то сидите тут, хмурые буки. Я посмотрел на неё с лёгким укором. —«Не время сейчас для пирогов!» Но почти сразу же этот укор растаял. В её простодушном предложении, в этом запахе детства и безопасности, был какой-то спасительный парадокс. Она невольно отвлекала нас от пропасти, давая мозгу секунду перезагрузиться. Иногда самые сложные узлы развязываются, когда перестаёшь на них смотреть. Фронт первым откликнулся. Он повернулся к маме, и на его суровом лице расцвела тёплая, почти что детская улыбка. — Мисс Алетея, я готов перекусить. Уверен, мы все не против, — сказал он, и в его голосе впервые за весь день не было ни тревоги, ни усталости, а лишь искренняя благодарность. — Ну какие же вы все милашки, когда согласны покушать! — счастливо рассмеялась мама и принялась ловко резать золотистый пирог, разливая по стаканам душистый чай. И в этот момент, под щедрым светом лучей солнца, падающих на стол, под приятный металлический отблеск лезвия ножа, разрезающего хрустящую корочку, вся война, «Пралине», «система» и террористы отступили на шаг. Осталось только это — простой стол, горячая еда и тихое братство людей, уставших бороться, но не сдавшихся. Это была передышка. Краткая, драгоценная. И, возможно, именно такая передышка была нам нужна, чтобы найти выход. *Гриммель* *Время на часах 22:37* Я вернулся домой. Вернее, не вернулся, а дополз, выжатый как лимон, до последней капли нервной и физической энергии. Если бы мне сейчас подсунули ещё один лист бумаги, я бы, кажется, не умер — просто рассыпался бы в мелкую, серую пыль. «Роллс-Ройс» бесшумно закатился на подземную парковку. Водитель и телохранитель, отдав мне короткие кивки, растворились в полумраке. Я вытащил из салона тяжёлый кейс, набитый бумажным кошмаром, и побрёл к лестнице. Тело двигалось на автопилоте. Первый этаж, кухня-столовая. Оазис привычных запахов — кофе, специй, чистоты. Меня, как всегда, встретила Наталья, её лицо, обычно спокойное, сейчас показалось натянутым. Почти сразу подбежала Света, её быстрые глаза просканировали меня с ног до головы, задерживаясь на тени под глазами. Я плюхнулся на первый попавшийся стул, словно у меня подкосились ноги. Кейс с глухим стуком приземлился на соседнее сиденье. Потом, не в силах больше держать спину прямо, просто свалился грудью на прохладную столешницу, уткнувшись лбом в скрещенные руки. Из груди вырвалось что-то среднее между стоном и вздохом, нечленораздельное и уставшее до мозга костей. — Шеф, вы как? — спросила Света, присаживаясь напротив. В её голосе не было суетливой жалости, лишь деловое, чуть отстранённое участие. Я с трудом оторвал голову от стола, подперев ладонью щёку. Локоть глубоко ушёл в дерево. Взгляд был мутным, но я заставил его сфокусироваться на ней. — Свет, сейчас идёт тяжёлый этап, — произнёс я, намеренно растягивая слова, будто каждое давалось с усилием. — Понятное дело, я выматываюсь. И чтобы не думать о еде, чистоте и охране этого цирка… тут есть вы. Вы — мой тыл. — А это правда, что Ольга сейчас в другом районе? — осторожно вклинилась Наталья, поставив передо мной ужин на подносе: аккуратные котлеты, горка пюре, всё просто и сытно. Она присела рядом со Светой, сложив руки на коленях. В её вопросе слышалась не праздничное любопытство, а тревога. Я медленно, почти лениво взял вилку, воткнул её в пюре. — Наташ, ты, вроде, не глупая женщина. Естественно, она в другом месте, — буркнул я, начав механически жевать. Еда сейчас казалась безвкусной, чем обычно. — Да я не про это, шеф… — она замялась, переглянулась со Светой. Ложная тревога? Нет, по ним видно всë. По спине пробежал холодок. Я отложил вилку с тихим, но чётким щелчком. — А про что тогда? — голос мой стал ниже, в нём появилась та самая, хорошо знакомая им, стальная нотка. Усталость мгновенно отступила, уступив место бдительности. Я пристально посмотрел на Наталью. Ответила Света, её слова падали отрывисто, как капли ледяной воды: — Тут у нас были неприятные гости. И небольшие потери. Воздух в комнате резко сгустился. — Какие гости? — я произнёс это слишком чётко, слишком тихо. Весь мой вид говорил: «Почему я узнаю об этом сейчас, за ужином?» Уважение к ним было, да. Но дисциплина и отчётность, особенно в опасных ситуациях, — святое. Особенно сейчас. — Почему мне не доложили? Наталья потупила взгляд, играя краем фартука. — Не сообщили, потому что… те гости, кто контролировал ситуацию, не хотели тебя тревожить. Мы пытались справиться сами, но… — она сделала паузу, глотнула воздух. — У нас всё отобрали. Это были люди из «Пралине». - «ЧЁРТ!» — взрывная волна ярости прокатилась у меня внутри, сжимая горло. Но внешне я лишь сдержанно, с глухим стуком ударил ребром ладони по столу. Посуда тихо звякнула. Я закрыл глаза на секунду, стараясь взять себя в руки. — Моя интуиция сработала удачно, — пробормотал я себе под нос, и это было слабым, горьким утешением. Всё-таки я успел. Успел вывезти её. Это была единственная победа в этом провале. Я выдохнул, открыл глаза. Взгляд был уже холодным, аналитическим. — Какие потери? — спросил я ровным тоном, будто спрашивал о количестве сахара в кладовой. — Они забрали троих, — тихо сказала Света, поджимая губы. — Андрея, Степана и… Григория. Мозг мгновенно проанализировал имена. — Всё же Григорий работает на этих идиотов… — я сжал челюсти, мысленно вычёркивая его из списка своих людей. Предатель. — Андрея взяли специально. Чтобы он рассказал всё, что знает о наших внутренних порядках. Почему не сопротивлялись? — мой голос снова стал острым. — Их было много, шеф. — вздохнула Наталья, и в её глазах мелькнул отблеск того страха. — Все в масках, с автоматами, с карманами, полными магазинов… Охрана наша не отходила от них ни на шаг, чтобы они ничего нашего не унесли. Пытались отбить хотя бы Андрея… но не вышло. Одному из наших даже ногу прострелили. — Прекрасно, — безэмоционально констатировал я, глядя в пустоту где-то за их головами. Затем медленно, методично вернулся к ужину. Нужно было подкрепить силы. Дальше будет только сложнее. Ужин закончился в гнетущем молчании. Девушки забрали пустую тарелку и растворились на кухне, занявшись уборкой с удвоенной энергией. Я же, вцепившись в ручку кейса, как в якорь, направился в кабинет. Рабочий стол с папками вызывал тошноту. Вместо этого я набрал номер Фронта. Тот ответил не сразу, и в трубке послышался протяжный зевок. — «Друг мой, чего так поздно звонишь? Голова уже не варит». — «Пралине» были у меня в особняке. На той стороне послышался резкий скрип кресла, будто кто-то подскочил. — «Что?!» — голос Фронта мгновенно протрезвел, в нём зазвенела та же сталь, что и у меня. — «Когда?» — Недавно. Забрали троих. Андрея, Степана и Григория. Пауза. Потом короткий, почти циничный выдох. — «Из всех них, по-честному, только Андрея жалко». — Ты знаешь, что с ними будет? — спросил я, хотя прекрасно знал ответ. Так, для подтверждения худших ожиданий. — «Пытка, — без обиняков сказал Фронт. — Андрея расколют, как орех. Он ходил здесь свободно, слишком много видел. А потом…» Он не договорил. — А потом могут предложить «сделку»: работа на них или мучительная смерть. Помнишь такой их фирменный стиль? — я криво усмехнулся, чувствуя, как эта усмешка обжигает губы. — «Люди «Пралине» на такое горазды…» — Ладно. В общем, попробуй как-нибудь по камерам выследить, куда их увезли. — «Уже ищу».— послышался усталый вздох и привычное постукивание по клавиатуре. — «Ух… Это будет долго». — У тебя вся ночь впереди. Сегодня у тебя, если я не ошибаюсь, ночная смена, — сказал я, и в голосе моём впервые за вечер прозвучала тень чего-то, отдалённо напоминающего облегчение. Не я один сейчас в этой мясорубке. — «Ага, спасибо, что напомнил».— Фронт зевнул уже беззвучно. — «Давай, Гримм, иди спать. Спокойной ночи». — Спокойной, — бросил я в ответ, сбросил вызов и отправил телефон в свободное плавание по столу. Потом откинулся в кресле. Оно плавно отъехало назад, и я оказался лицом к высокому, тёмному потолку. В полумраке кабинета, подсвеченный лишь светом настольной лампой, проступал знакомый силуэт «Солнца и Луны». Я смотрел на них, а после взгляд сам собой скользнул в угол шкафа, где лежала папка с теми самыми рисунками, что рождались из смутных, обрывочных образов в голове, будто пытаясь пробиться сквозь толщу амнезии. Я поднялся, достал её. Листы шуршали под пальцами, мелькали пейзажи, лица, странные механизмы… И вот он. Портрет ворона. Не просто птицы, а ворона с характерным, умным, почти человеческим взглядом. Линии были уверенными, детализированными. — Сайло… — имя вырвалось шёпотом. В голове что-то щёлкнуло, как ключ в замочной скважине. Ворон Фронта. Птица, которая никогда не проявляла агрессии к Ольге. Ко мне… Она знала нас. Обоих. Значит, Ольга действительно была знакома со мной до. До провала, до потери памяти, до всего этого кошмара. Это не бред, не паранойя. Это факт, запечатлённый на бумаге и подтверждённый поведением животного. Я откинулся в кресле, кончики пальцев прижались к вискам. Головная боль, тупая и навязчивая, возвращалась. — Я с ней связан… Но как? Кем мы были друг для друга? Вопросы вновь висели в тишине кабинета, не находя ответа. Они были тяжёлыми и безотрадными. Но одно знание согревало изнутри, как глоток крепкого виски: «она сейчас в безопасности. Четвёрка следит. Я успел». Аккуратно вернув папку на место, я вышел. Короткий путь, но казавшийся бесконечно длинным тёмным коридором особняка стал путешествием через пустоту. Но вот спальня. Душ смыл с кожи пыль этого дня и часть напряжения, оставив лишь приятную, тяжелую истому. И снова кровать. И снова… Он. Маленький, колючий игрушечный ёж, её немой посланник. Я лёг на бок, лицом к этому нелепому стражу. Потом, почти не отдавая себе отчета, притянул его к себе, вдыхая едва уловимый, призрачный запах — не её духов, а чего-то другого, домашнего, простого. И в этом жесте не было ничего детского. Был лишь голый, отчаянный поиск опоры, островка спокойствия в бушующем море. Обняв игрушку, я закрыл глаза. Сон настиг меня не мягко, а сбил с ног ударом дубины. Я не уснул. Я вырубился, погрузившись в беспробудную, мёртвую тьму, где даже кошмары не успевали догнать меня. *Конец 14 дня*

***