Перфекционизм безумных дедов

Утро встретило собачьим лаем и мужским смехом из-за двери. Я расслабленно потянулась и неспешно поднялась с постели, когда воспоминания настигли мою бедную голову. Было просто мучительно стыдно и неловко. —"Что если у него в каждом отпуске по одной такой Никки?" — услужливо прошипел внутренний голос, — "Легла под него по первому зову!" Я натянула чистую футболку и прихватила полотенце, затыкая внутреннюю пенсионерку консервативных взглядов. В конце концов, я ни капли не жалела о случившемся. Да, стыдно. Все равно он уедет по своим засекреченным делам, а мистер Браун на наших сеансах явно подрабатывает священником на пол ставки. Справлюсь. На цыпочках выхожу из комнаты и крадучись пробираюсь в душ. Лай пса все не унимается, слышу стук мячика по ковру гостиной и молюсь, чтобы соседка снизу решила сегодня посетить утреннюю службу. Стою под теплыми струями воды и размышляю о своем поведении. Большой прогресс, мама бы оценила. Как мне себя вести с ним теперь? Стоит ли говорить о случившемся или сделать вид, что ничего не было? В конце концов, Джон мне ничего не обещал. Это был хороший секс, отвратительный кофе (от одного воспоминания меня жутко передернуло) и самые надёжные объятья. Он, может, и мог остаться со мной сегодня, но это не значит, что мужчина принадлежал мне. Или что я принадлежала ему (женское нутро тут же гордо задрало нос). Мне все это ни к чему, дел и так по самое не балуй. Составить дневник эмоций для психотерапевта за пропущенные дни, работать, работу. Вернуть папку с данными вскрытия Карлу. Еще не помешало бы пересадить ту синюю фиалку в горшок побольше, и... — Мне казалось, что я помыл тебя очень тщательно, — зашёл абсолютно бесшумно, насмешливо подпирает стенку. Отшатываюсь к стене и неловко прижимаю мочалку к груди. — Ты забыл кондиционер, — тычу пальцем в зеленую жижу, размазанную по копне волос, — Они ужасно спутались. — Виноват, мэм, сейчас же все исправлю, - ловко стягивает футболку и серые спортивные штаны, игнорируя мой ошалевший взгляд, и заходит в душевую кабину. — Ну же, повернись, мне же совсем неудобно! Я молча развернулась и откинула волосы на спину. Джон действительно начал распутывать светлые колтуны волос, уверенно расправляя мокрые пряди пальцами. Аккуратно, очень бережно распределил кондиционер и поцеловал меня в шею, положив голову на плечо. Я видела наши лица в отражении и его глаза — собственнические и цепкие, и мои — некрасиво выпученные от шока и смущения. — У меня есть маленькая племянница, — усмехается, не отводя взгляд, — Я её обожаю. Часто навещаю, когда бываю в отпуске, так что вполне могу устроить тебе полный комплекс спа-процедур с резиновыми уточками. — Это просто моя мечта! — я рассмеялась, откидываясь на его грудную клетку, — Никогда в жизни не испытывала роскоши ванны с уточками. Его руки скользнули по моей талии, и он уткнулся мне в висок, запечатлев несколько беглых поцелуев. — Все, что захочешь. Завтракали в уютной тишине, тепло и очень сытно. Я пила любимый чай с бергамотом, завернувшись в мягкий плед, пока Джон довольно потягивался, слизывая с губ клубничный джем. — Уходи с работы, я готов платить тебе за еду, — довольно мурчит, прижимаясь колючей щекой к тыльной стороне моей ладони. — Мне нравится моя работа, — пробурчала я, крепче запахивая плед и прикрывая самые стратегически важные места. Промежность обидно ныла, а бедра страдали от каждого прикосновения к твердому краю стула. — Не нравится, — отрезал мужчина, нарезая сочный апельсин кривыми дольками, — Ты просто одинока и очень добра. Тебе хотелось чувствовать себя нужной и важной. Но это больше не требуется. Ты никогда не будешь одинокой, потому что ты моя. — Я не одинока. И не твоя, — фыркнула я, опуская голову. Все это было слишком. События мелькали слишком быстро, и мне хотелось просто зарыть голову в песок, спрятавшись от спектра новых эмоций. — Эта часть работы тоже тебе особенно нравится, не так ли?— насмешливо указывает пальцем в сторону кофейного столика в гостиной. Непонимающе щурю глаза, пока не натыкаюсь взглядом на потрёпанную папку. — Можешь не отвечать, — великодушно махнул рукой мужчина, скорчив забавную физиономию, — У моей женщины есть право хранить свои секреты.

****************

Я приехала в свое родное отделение уже вечером, заскочив по дороге в пекарню за большим ароматным пирогом, который прекрасно просматривался из зеркала заднего вида. Таксист щурился уж очень хищно, так что я крепче прижала заветную коробку к груди и оставила голодному бедняге чуть больше чаевых, виновато улыбнувшись. Видимо, Карл корпел над бумагами уже битый час, судя по бардаку в кабинете. Тут и там по местам были разложены различные папки, записки, стикеры и комки смятых пометок. — Чертов отчёт сведёт меня в могилу, — недовольно прорычал коллега, швыряя очередной лист в противоположный угол комнаты. Седых волос у кого-то сегодня явно прибавится. Я виновато улыбнулась и поставила коробку с пирогом на край стола, усевшись прямо на пол. Все знали — в кабинете Карла категорически нельзя ничего трогать или переставлять с места на место, вредный медик приходил в ярость, когда не мог что-то найти на рабочем месте. — Заключение читала?, — уже более миролюбиво пробурчал мужчина, выуживая из шкафчика старый электрический чайник. — Читала. Результаты расширенной биохимии уже приехали? — Все намного лучше, — усмехнулся Карл, копаясь в полке, — Никаких данных нет. — И ты, конечно, ничего не нашел, — протянула я, пряча ехидную улыбку. —Конечно, тебе, как отбитому фанатику и клиницисту, наверное, совсем не интересно... — Нет, ты до конца жизни на мне это клеймо поставила? —возмутился мужчина, — Тот случай с отравлением действительно был важен! Я влез в архив только из профессиональной необходимости! Да если бы я не дошел до консилиума в тот день и не вынес бы мозги штатному инфекционисту... Разумеется, он был перфекционистом, когда дело касалось работы. Скрупулезный до жути, Карл мог потратить дни и ночи, изучая сложные случаи и перекапывая всю документацию, чем приводил в ужас молодых сотрудников. С ним никто не хотел работать, а я находила приятным его ворчание и обширные знания, которыми он охотно делился между немыслимым количествам придирок в мою сторону. — Клеймо... Клеймо! — воскликнула я, раскрывая папку и вчитываясь в данные наружного осмотра. — Здесь ни слова о нем не написано... Дело и так было не слишком уж прозрачным, а теперь и вовсе данные сгущались, и было видно слишком много пробелов во всей этой истории. Я мысленно подводила итоги, расставляя мысли подобно папкам в ящике для документов. Первое: молодая девушка с тяжелым онкологическим заболеванием умирает в неблагополучном районе в притоне, ее предположительный сутенер спокойно вызывает неотложную помощь, и совершенно не обеспокоен перспективой приезда полиции. Второе: данные вскрытия неточные, развернутый анализ сыворотки крови растворяется в воздухе, а "говорящая" улика оказывается просто стёртой из медицинской документации. Третье: спустя относительно короткий промежуток времени есть аналогичный случай, при этом в анамнезе пациента не значится никакой наркотической зависимости. Он явно получал только этиотропное лечение по поводу рака поджелудочной железы. Погибшая ранее девушка, судя по документам, вообще не значилась ни в одной клинике. Значит, лечение она не получала, и это не может быть обыкновенным прикрытием клинике перед законом. Если подумать, между этими двумя случаями не прослеживается абсолютно никакой связи, за исключением, конечно, общего заболевания, что может оказаться простым совпадением. Голова кипела. Тараканы в голове не справлялись с возложенной нагрузкой и явно намеревались учудить коммунистическую революцию. Карл мою задумчивую физиономию никак не прокомментировал и молча грыз кусок пирога, запивая ядерным американо. — Ты права, — прочавкал он, не обратив внимания на мое скривившееся лицо. — Я действительно хочу знать, что происходит. Начну с Брайкросс, к ним в лабораторию должны были доставить образцы крови. Возможно, наведаюсь в тот мрачный райончик... — Уже года три хочу спросить, — протянула я, наливая кипяток в кружку. — С чем связан твой неуемный интерес? Мужчина на мгновение задумался, закусывая край стеклянной кружки. — Я всегда должен знать, что делать, — начал он. — Если протоколы лечения не работают, мы всегда получаем труп. Я хочу видеть живого человека. Хочу, чтобы Роберто был в безопасности, когда вырастет. Даже если он пойдет по кривой дорожке, я должен быть уверен, что люди, которые захотят ему помочь, будут знать, что делать. Можно подумать, что вот этот случай — просто исключение. Может, это все совпадение, служебная халатность или просто безразличие. Но из такого безразличия рушится вся теория, победа науки, конечно, все равно в конечном итоге наступает любой ценой. Я не хочу платить эту цену. Мне несложно помотаться туда-сюда и пожужжать им там на ухо назойливой мухой. Не сработает — и ладно, главное, чтобы я сделал все, что мог. Маятник мирно раскачивался в тишине кабинета, когда мы разделались с ароматным пирогом и сыто откинулись назад. Я неспешно заполняла отчет, Карл изображал бурную деятельность и перебирал документы из личного архива, почесывая буйную шевелюру, с годами начавшую отливать серебром. — Мой профессор был таким, — глухо отозвался коллега, замерев перед пожелтевшей стопкой бумаг, — В пятидесятых население все еще было в ужасе от преступлений фашистов, но учёные, как всегда, выжимали максимум выгоды из "свежей крови". Врачи в том числе. Участники геноцида оставили не только груды трупов и разруху, эксперименты нацистов, несмотря на свою бесчеловечность, были самым ценным открытием столетия. Наработки по исследованию гипотермии, разработка вакцин, открытие сульфаниламидов... Это была победа науки над телом, кровавая, но всё же... Мистер Хадсон большую часть своей практики проработал в Лос-Аламосе, разгребая кровавые военные дела. Он самолично настаивал на том, чтобы IBM поддержала введение новых протоколов, изучение материала. С началом Холодной войны интерес к разработкам нацистов вспыхнул с новой силой. Уже с противоположной стороны. Финансирование повысили в разы, ЦРУ рыли носом, доставая фашистских крыс из-под земли. Их интересы были сугубо военными, мистер Хадсон категорически отказался от дальнейшей работы, прожил всю жизнь в нищете. Он преподавал у меня несколько дней в неделю. Я вырос в обеспеченной семье, был зазнавшимся и отвратительным мальчишкой, которого заставляли учиться. Я не мог оценить ту жертву, которую он принес, чтобы остаться верным своим принципам. Чтобы помочь людям. Я фыркнула, удобнее устраиваясь на кресле. В чем-чем, а в умении литературно выражаться Карлу не было равных. Он бы мог стать политиком, если бы не стал врачом. И если бы не был злобным, как сыч. — После массового суицида той секты в Гайане я изменил свое мнение, — тихо прошелестел мужчина, сжимая кулаки. Мой скептический вид его не смутил, Карл явно глубоко ушел в воспоминания. — Что за секта? — противно щёлкаю ручкой, гипнотизируя сгорбленную спину. — "Народный храм”. В начале ноября семьдесят девятого они совершили массовое самоубийство, почти тысяча человек, включая детей. Глава общины внушил им выпить лимонад с цианистым калием. Это был эксперимент ЦРУ по управлению сознанием. Они использовали нацистские данные по изучению гипноза, добавили химическую стимуляцию. Внушили религию. Эксперимент был удачным, пока какой-то сумасшедший дед не слил секретные данные общественности, - усмехнулся коллега. — Как связаны экспериментов над людьми с двумя мертвыми, предположительно, наркоманами? — В мире, где тысячу человек уложили в землю и ухом не повели, нельзя закрывать ни на что глаза. Чье-то чрезмерное желание скрыть что-то всегда требует появления сумасшедшего деда, который не пойдет против людей. Даже если это мелочь, не стоящая внимания.

**********************

Домой возвращалась поздно, сытый Сахар пушистым облаком раскинулся на диване. На кухонном столе лежат вязаные носки и крафтовый пакет. Принюхиваюсь: пахнет свежим бергамотом и мятой. Рядом записка.

"Срочно вызвали по работе. Буду когда вернусь. Мама учила, что свою женщину нужно греть, в отсутствие своей кандидатуры оставляю никчёмную замену."

Я тепло улыбнулась, прижимая находку к груди. Засранец, какой же он невыносимый. Наверное, привычки Карла передавались воздушно-капельным путем, поскольку раньше я не была так внимательна к деталям. Я бы точно не заметила, что в комоде из массива дуба, стоящем в углу гостиной, кто-то копался. Мой паспорт, записные книжки, альбом с фотографиями лежали аккуратной стопкой в верхнем ящике. В нижнем — вполне привычная сборная солянка из забытых отчетов, старых документов, которые я брала на дом, чтобы дописать и сдать вовремя. Только согнутый уголок протокола старого консилиума намекал, что тут что-то настойчиво искали. Карл убил бы меня за любую вмятину.