Трюфельный сироп

Когда в твоей кухне хозяйничает широкоплечий молодой мужчина, который кормит тебя домашним, подгоревшим печеньем и травит по две глупых шутки в минуту, невозможно чувствовать себя грустно. Я даже ненароком подумала, что хотела бы прикоснуться к нему. Но потом он выдавал такую обескураживающую фразу, что я взрывалась от хохота, и весь мой глуповато-романтический настрой как рукой снимало. Меня все больше захватывало желание завалить его кучей вопросов: где он работает, откуда взялся тот его угрюмый друг, который ест и спит в дурацкой маске, где он нашел скалку ночью после рейса и как он не валится с ног от усталости после долгого перелета. Почему он стоит здесь со мной? — Хмурая, почему молчишь? —мягкий бархатный голос разрезал мои мысли, и я перестала рассеянно потирать теплую кружку в правой руке. — Что ты делаешь здесь? — опускаю глаза в пол, изучая пыль от муки возле духовки. Не слишком аккуратен, очевидно. — Греюсь, — невозмутимо пожимает плечами, оттирая противень от прилипшего теста. — Моя работа — та еще холодная сука, а ты теплая и у тебя лучший пес на свете. Сахар согласно гавкнул и вновь принялся грызть тапок, валяющийся у меня под ногами. Сегодня я не буду его ругать. — Где ты работаешь? — буквально выдыхаю этот вопрос, заранее сжимаясь. Наверное, это личное, раз до сих пор не говорил. Секретно? — Засекречено, — угадывает мои мысли. — Война — моя работа. Он произносит это почти обречённо, опирается на холодильник и смотрит на меня. Смотрит, смотрит, будто ищет что-то в моем повёрнутом бесцветном лице. Глаза голубые, как лед, суровая схватка зимы перед весной. Я не могла представить эти глаза там, среди оружия и трупов. Смешной свитер никак не ассоциировался с холодным свинцом и плотным силуэтом военной формы. Но я подозревала: широкие плечи, сильные руки. Высокий, прямой как высеченная статуя. Предплечья усеяны шрамами разного размера и формы. Взгляд моментами цепкий, оценивающий. Голодный, ожидающий. Терпкий и волнующий. Тело этого мужчины было высечено из камня не для тренировок в зале, а для выживания и, судя по шрамам, не подводило его ни разу. Он явно мог был опасен, но не хотел. Почему-то не хотел. Стоял в моей кухне и спалил печенье. Рассказывал о друге в маске. — Ладно, — отмахнулась я, вновь принявшись пить чай. В конце концов, моя работа тоже не сахар. Сахар — он вот тут, довольно лежит брюшком кверху и ждет ласки. В льдистых глазах отражается едва заметное облегчение, и на его лице вновь плутоватая улыбка, когда он опускается на стул сбоку от меня и снова впивается взглядом. Я снова краснею и пытаюсь выдумать еще какой-нибудь вопрос, чтобы отвлечь его от своей многострадальной персоны. — Хочешь чай? — неловко подвигаю кружку. — Нет, — скалится белыми зубами, отодвигая кружку. — Люблю кофе. С трюфельным сиропом. — С каким? — мои брови ползут вверх, когда я представляю сироп из грибов в сочетании с горьким вкусом арабики. — Идем, ты должна это попробовать! — ассоциации с Джен машут мне ручкой из глубин сознания, и я мысленно проклинаю свое умение привлекать к себе людей с шилом в одном месте. Джон, явно сильнее Джен, он ловко обхватывает меня тёплыми руками и поднимает на руки. Прижимает к теплой груди и несёт в коридор. Обдает кожу мягким дыханием, когда надевает вязаные перчатки на мои руки. Помогает надеть пальто и ловко щелкает по носу, закутывая в шарф. Все пространство коридора занимает массивная фигура мужчины, и я была в совершенно разнузданном состоянии, ощущая теплые руки, поправляющие мою одежду.       Кофе был просто отвратительным. Я скривила лицо, Джон заливисто рассмеялся, когда увидел мою физиономию и выглядел при этом совершенно счастливым, сжимая в руках самую большую порцию этого странного пойла из сладких грибов и крепкого кофе. Он откинулся на поручень лестницы и шумно выдохнул облачко пара вверх, которое понеслось к ночному небу и незаметно растворилось. — Ты не похож на военного, — осторожно отметила я, глядя на ямочки среди темной щетины лица.        — Следующего раза может не быть, — пожимает плечами, улыбка так и не сошла с лица, а меня обжигает внутри. Я тянусь к предплечью, сжимаю теплую руку своими ледяными пальцами и слегка поглаживаю. Хочу, чтобы жил. Чтобы шутил, даже если не смешно. Хочу видеть и слышать. Боюсь хотеть, но могу хотя бы наблюдать. Зима смотрит на меня его глазами, холодом не обжигает. Знает.       Домой возвращались в тишине. Я притворно жаловалась на его отвратительный вкус в напитках, а он то и дело поправлял мой шарф и ругался на местный климат, утверждая, что такой ледышке, как я, намного больше подошли бы Гавайи.       — А что? Жила бы на пляже в каком-нибудь бунгало, продавала травку мимо проходящим туристам, — Джон вновь рассмеялся. — Глядишь, ударилась бы в буддизм, а может познала бы дзен и не была бы такой хмурой алкоголичкой.       — Я не алкоголичка!       — Учитывая наше знакомство, я бы не был так уверен, мэм.       Дошли до квартиры быстро, и я даже слегка запыхалась, стоя на пороге. Джон замер, совершенно спокойный. Стоит на тусклой плитке подъезда и вновь смотрит. Голодно и ожидающе. Не отвожу взгляд, чувствую прилив тепла в груди и внизу живота. Берет меня за руку, осторожно снимает перчатку и сжимает пальцы теплой рукой. Накрывает второй рукой.       — Я могу остаться, — тихо шепчет, заглядывая в лицо, — С тобой.       — Зачем? — вырывается у меня. Он уедет. Может, погибнет где-нибудь. Я развалина, и мне нечего подкинуть в его костер.       — Я делаю прекрасный массаж стоп! — улыбается, но в глазах улыбки нет. Зрачки темные, лишь голубоватый ободок окутывает внешний круг радужки.       Я не могла вынести этого. Мне так хотелось прикосновений, тепла. Его. И его слова о возможности того, что он не вернётся, только больше обжигали душу, шептали где-то внутри, что другого раза может не быть. Что у меня просто может не быть возможности узнать его лучше, залезть ему под кожу и остаться там, ощутить тепло его кожи.       Я поддалась и отпустила себя, зарывалась в жесткие темные волосы и целовала губы. Неистово терзала и прижималась к горячему телу. Дверь распахнулась почти незаметно, и он тенью навис надо мной, срывая пальто и шарф. Не было больше плутоватой ухмылки и глупых шуток, вкус кофе не казался отвратительным, когда я слизывала его с чужих губ. Остатки здравомыслия отказываются разруливать ситуацию, целую шею, вылизываю нежную кожу за ухом до низкого мужского стона. Стягиваю мягкий свитер и обвожу мужской торс, цепляясь ноготками по напряжённым мышцам, когда он хватает мои руки и сжимает. Теплые руки подхватывают под бедрами и прижимают к стене. Его запах будоражит, разгоняя горячую кровь по венам. Он под стать своему обладателю: хвойный, свежий, пьянящий. С легким привкусом металла. В завершении наполняет легкие, остается на языке легким привкусом бергамота и кофе. Вырываю руки, тянусь к лицу, обхватываю и вновь целую. Горячо, мокро. Джон тут же перехватывает инициативу и буквально вылизывает нёбо, в бедро недвусмысленно упирается желание. Отдаваясь все больше во власть сильных рук, чувствую голой спиной шершавость стену и не сдерживаю стона от ощущения губ на груди.       Опускает меня на диван и придавливает сверху. Заслоняет собой весь мир и вновь целует грудь. Сжимает, кусает, стаскивает джинсы вместе с бельем и тут же опускается ниже, когда я неуверенно перехватываю его. Темные зрачки смотрят на мое лицо немного пьяно.       - У меня нет стыда, стеснительная, - ворчит и тут же впивается в половые губы, выбивая из меня стон. Лижет, настойчиво обводит языком, слизывает смазку и сжимает бедра руками. Я задыхалась от удовольствия, цеплялась за мягкие подушки, не замечая, как выстанываю его имя, бесстыдно раздвигая бедра еще шире. Его язык заставляет меня грязно ругаться, почти умолять, и он покорно слушает и ускоряется, будто я госпожа, а он обязан слушать мои приказы. Целовал и лизал, гладил каждую часть тела, пока я не взорвалась на миллион маленьких частиц под его довольное урчание. Я не успела даже восстановить дыхание, когда он переворачивает нас и снимает с себя боксеры. Смотрит долго, горячо, ласкает взглядом каждую частичку лица. Не начинает первым, будто ждет разрешения, и я опускаюсь поцелуями на его щеки, нос, губы. Целую шею, влажно трусь об пульсирующий член, выбивая из него воздух. В груди щемит, когда впускаю его в себя и резко сажусь до упора. Крепкие руки сжимают мою талию, поглаживают спину, и я почти задыхаюсь от этой нежности, начинаю медленно двигаться. Он большой и толстый, пульсирует внутри меня и почти обжигает изнутри. Джон хрипло стонет и закатывает глаза, когда я слегка покачиваюсь, растягиваясь для него.       — Жестокая, - шепчет, как в бреду, — не подозревал.       Переворачивает нас снова и закидывает мои бедра на плечи. Целует икры, бедра, вновь скользит горячим языком по истерзанному клитору и входит до упора. Сразу задает жесткий темп, и я задыхаюсь от него. Задыхаюсь под ним. Задыхаюсь, когда он вылизывает мою грудь и скользит пальцем по клитору, продолжая грубо вбиваться.       — Стеснительная и жестокая, - громко стонет, сжимая бедра, — ты охуительно пахнешь.       До меня не дошли его слов. Я извивалась и пыталась раздвинуть бедра, чтобы прижаться к нему теснее. Оргазм уже накатывал где-то на задворках сознания, завязывался узлом в животе, и Джон это чувствовал. Трахал все интенсивнее, опустился между ног и накрыл собой. Прижимался и вылизывал лицо, не сдерживаясь, стонал прямо в мои губы. Смазка хлюпает по моим бедрам, когда я выгибаюсь и прижимаюсь к его торсу, пульсируя вокруг горячего члена. Он не останавливается: беспощадный член вбивается в пульсирующее влагалище, выбивая из меня кричащие стоны. Горячие струи ударяют по шейке матки, и он устало опускается на меня, обхватывая руками и ногами. Мужчина тяжелый, но его вес ощущается приятно на дрожащем теле. Чувствую поцелуй в висок, когда он поднимает меня на руки и несёт в ванную. Опускает и моет теплой водой, намыливает волосы и нежно массирует голову, смывает. Закутывает в халат и так же не спускает с рук, когда кладет рядом с нагло развалившемся на постели псом. Я уже почти провалилась в сон, когда меня снова обняли и крепко прижали к горячему телу.