heffley&george

«На тебя и впрямь молятся. По нескольку раз в туалетных кабинках». «Бинго. Ты в точности описал следующие два года своей жизни до выпуска, если продолжишь в том же духе». «Да-да, конечно. У меня врождённое обаяние, сестренка». «Сказал кто? Владелец цирка уродов?»

Игра с ходу возобновилась. Счастье в чистом виде.

Грубое, природное, вулканическое. Это было лучше всего.

***

— Вообще-то, я считаю тебя классной. И… насолить Кэйди у тебя выйдет лучше, чем у кого бы то ни было, — рука в напульснике и двух рядах фенечек стесненно тянется к откинутой набок шее; проклятье, даже на ногтях красуется полузганный черный лак. Коламбия Пикчерз представляет неухоженные конверсы с полустертыми рисунками младшего брата и брезентово-серые скинни. Реджина старается держать в уме, что они на квартирнике у черта на рогах, что с девушками у Хеффли никогда не складывалось. И по идее это должно хоть что-то сейчас значить. В какой-то из моментов он чудится даже симпатичным: заторможенно глядит то в льдисто-голубые глаза напротив, то на её девичьи губы, подчеркнутые клубничным блеском. Но Джордж подается вперед для самого нежного и грязного поцелуя в целой жизни, неожиданно наслаждаясь происходящим вплоть до последней секунды, и в порыве сжимает в ладонях эти его подростково-длинные, бестолковые расслабленные плечи. На фоне глухо и отдаленно звучит Cobra Starship. — А теперь… принеси мне колеса, — Реджина практически до деталей подсчитывает выверенную улыбку в чек на миллион долларов. Родрик отстраняется немного ошеломленно, долгое время не открывая глаз, а затем с заведенным взглядом дерзко касается щеки, румяненной вечерней фуксией Estée Lauder — это настолько въедается в подушечку сердца, что не вывести и кислородным отбеливателем: — За это я достану Сатурн со всеми кольцами, Реджи. Только не поймите неправильно... если бы в игре "женись, трахни, убей" значилось имя Хеффли, для Джордж это без лишних раздумий стало бы дополнительным вариантом.             (Всё, мать их так, вместе.) — Кое-где я часто меняю амплитуду с частотой… — Мистер Хеффли! — Если что, я о музыке. А вы что подумали, миссис Коллинз? Ходячее катастрофическое недоразумение. Ничего из того, на что нужно обращать внимание, ставя запятую вместо жирной точки. Их совершенно полярные миры почти не сталкивались. Капризная принцесска и гранж-чучело? Звучит как слоган на выцветшем постере неактуальной комедии девяностых с Алисией Сильверстоун. Но он мог эффективно выбить травку или фарму, стоило лишь шепнуть. Джордж снобски его не касалась, а Родрик — её, срывая несколько нудных уроков за день в раздельных классах и распечатывая вместе с пригласительными флаерами уморительные фотожабы на самодурных преподавателей. Синоним безвкусных мятых рубашек, кожаных ремней с рядами блестящих клепок, неряшливых футболок с ироничными принтами поверх лонгсливов и заветренных двухдневных сэндвичей. Они с Дженис напоминали искалеченных уличных котят, которых выходили из жалости, но никто в этом упорно не сознается. Впрочем, некоторые из них так чудно, так привлекательно поломанные. Вот так в пустующем после занятий коридоре ладонь Реджины, накануне увлажненная пионовым кремом, как бы между делом берет прелестного мальчика-барабанщика за подбородок, будто та впервые за всё время по-настоящему видит Родрика, до каждого клока шатенистых волос. Премиальные серебряные серьги-конго болтаются при малейшем неосторожном движении, ловя постоянно меняющиеся блики под нейтральным светом ламп, когда они сближаются, и губы Хеффли гостеприимно приоткрываются. Ноготь с прозрачным французским маникюром медленно скользит вверх, царапая горло. «Хм», — и, словно отвлеченная чем-то, Джордж удаляется с коронной отбивкой девятисантиметровых каблуков на лакированных туфлях. Ни единая кривая морщинки, ни тем более гримаса не искажает сверхидеально гладкое лицо блондинистой куколки. Реджина с детства перфекционистка во всем. Острая шпилька под прикрытием изысканно гладких атласных лент — ласкающая кожу до тех пор, пока болью не вопьется чернеющее острие. Её елейное слово со сцеженным ядовитым нитратом закон, которому не потерять силу. Если бы Хеффли было хотя бы немного дела до того, что она соблазняет, а затем безразлично, со скуки бросает сердце в чашу блендера... Родрик клал на всё это третью небарабанную палочку, и Джордж, привыкшая держать руку на пульсе, в свою очередь соврала бы с три короба, если бы произнесла вслух, что не стала зависима от неуклюже захлестывающих блужданий ладоней, что они не заводят до еле сведенных коленей, особенно когда тот под руку просто и бесцеремонно ворует её ото всех в полумрак темной-темной подсобки. Вне их специфического флирта против малыша Роди она почему-то не идет. Серьезно, если попсово вырезать на стволе дерева инициалы их имен, все справедливо решат, что скорее у кого-то обострение шизофрении, чем то, что они тайно вместе. Родрик едва сдерживает гиений гогот, когда Реджи изо всех сил бьет букетом с переломанными стеблями очередного олуха из футбольной команды. У неё аллергия почти на все цветы; пыльца, все дела. Малышка Реджи любит пионы. Разумеется, пастельно-розовые. Роди по пути срезает их с клумб перочинным ножичком, а потом забирается к королеве школы через широкое арочное окно. Реджина позволяет смазывать клубничный блеск только его кожей и губами — наверное, это всплеск оскитоцина, о чем так и не удалось дочитать в апрельском выпуске Космо с навсегда въевшейся колой на глянцевых страницах, которую Роди случайно разлил, пока они развлекались на белом туалетном столике прямо перед зеркалом. С ахуенно лучшими, черт побери, видами. Окситоцин. Реджина предпочтет думать так, пока в какое-то утро не откажется вообще выпутываться из его сонных, неподвижно теплых объятий. И следом у Родрика отпадет всякая надобность стаскивать с лебядино-бледной шеи кулон в форме изящной заглавной буквы R. Или угольно-черную подводку из сумочки. Или её любимый розовый блеск на брелоке. Или еще какую-нибудь мелочь, чтобы дать лишний повод вернуться.