guilty pleasure (nc-17/shop)

— Вот в этом платье... ты просто сногсшибательна. Особенно подчеркивает личные качества, — Родрик с натянутой широкой улыбкой протягивает пустую вешалку с рейла, переполненного под завязку разноцветными тряпками. В магазине одежды они уже пропадают с час, и ноги от этого ныть меньше не перестают. — Не придумал ничего лучше? — гордо фыркает Реджина и классически отбрасывает за спину лоснящиеся венценосным золотом волосы, уверенно цокая лакированными черными лодочками Oscar de la Renta по направлению к примерочной. Те разношены до удобства, но драгоценно ухожены и все ещё сохранили шик бутика. Он устало задирает голову вверх, в потолок, взглядом умоляя о милосердии; это определенно больше, чем можно вынести. Как только Джордж исчезает за плотной шторой, то пытается совладать с неуместным, совершенно рандомным смехом. Серьезно? От розыгрышей Хеффли вся школа воет, это общеизвестный факт; но приручить что-то настолько взбалмошное и мятежное, ловко загнать под суженный каблучок из последней коллекции и обернуть в свою пользу — по меньшей мере тешило самолюбие и становилось личным достижением, которым пускай наедине, но радуешься. Внешне ничего не менялось. Хеффли по-прежнему оставался редкой, любимой занозой в заднице, но у Джордж… появилось больше рычагов давления и маневров для укрепления позиций. Реджине даже ничего не пришлось делать особо, просто… блистать. В самом деле, крайне нелепо было бы выбрасывать на помойку идеальную возможность заручиться таким выгодным союзником, который только рад в открытую побесить остальных и согласится почти на любой фарс. Настоящий джекпот для её маленьких увеселительных интриг, стихийно скрашивающих досуг. Ведь они оба так любят пошалить; сблефовать на публику, недорассказать правду здесь и соврать там. Роди же чаще всего нужны были окна для репетиций, и косвенно и обособленно она устраивала отгулы, будто совершая идеальное преступление. Ладонь одним медленным, лелеющим движением опускается по кожаной ручке хромированной кросс-боди. Одна пара новеньких джинс сменяется другой — естественно с низкой посадкой, а зеркало во весь рост отражает выстраданную нескончаемыми диетами и украдкой вырванными завтраками фигуру без лишнего грамма жира, деним прямыми линиями выделяет длину ног и наконец, наконец-таки по плану сидит комфортно-правильно. Она гордо проходит рукой по бедру, — «умничка, Реджина!» — целует несколько раз сложенные вместе пальчики и посылает самой себе подбадривающий воздушный поцелуй. Ещё немного, и весь мир будет у твоих ног. Она едва касается гладкой-гладкой укладки, без лака сохраняющую живую динамику движения. Вообще-то даже пятиминутный пучок у Реджины Джордж выходил изысканным и грозился задать тенденцию. Реджина воистину икона стиля. Украшения — это наука. Красота — это оружие. — Не хочу прерывать твой показ мод... но там, если что, за распродажными шмотками очередь набралась до самого выхода, — она чуть ли не затылком чувствует, что Хеффли сейчас наверняка по привычке облокотился предплечьем о стеночку, раздолбайски подбоченившись и традиционно сунув руки в карманы. А ведь был приличный магазин. Джордж то ли пренебрежительно, то ли вымученно выдыхает — на распродаже затариваются только раскабаневшие мамашки, у которых в потребительской корзине капли для носа от одного года, вагиклин и полосящие помады MAC, по понятным причинам не сочетающиеся с цветотипом. Реджина застегивает ультрамариновый стрейтч на пуговицу и плавным движением разворачивается на каблуках, словно только его и дожидалась. Штору Роди за собой так и не закрыл, и Джордж может во всей красе оценить весь масштаб бедствия. Нужно уж совсем отморозить голову, чтобы сочетать реплику Биркин с подержанным Армани; перебор с брендами очередной признак фешн-трупа. Но носить в луке одновременно два принта настоящий мрак, это простое правило знают даже отстающие семиклассницы. Стоит ли упоминать тренды прошлых годов, в которые некоторые из них радостно вырядились, или микс разных стилей, превращающих женские фигуры в рвотное зрелище? И это она зло? Отсутствие чувства прекрасного — зло. Эти клуши не отличили бы в ювелирном бриллиант от кубического циркония без надписи на бирке. — Тебе вообще знакомо понятие личного пространства, Хеффли? Я могла быть раздетой, и кто знает, что бы я с тобой сделала, — они уже давненько минули стадию, когда нужно строить оскорбленную невинность, поэтому Реджина попросту обводит его иронично двусмысленным взглядом. — О, я на это очень и очень надеюсь, — незастегнутая грязно-красная клетчатая рубашка, всегда поднимающаяся коротким плащом при ходьбе, издевательски болтается навыпуск, когда он это произносит. — Как насчёт свалить отсюда по-быстрому? Там народу, как на мошпите. Вместо ответа она лишь стремительно сокращает расстояние в полметра, запахивает примерочную, не оставляя и щелочки, и не сразу замечает раздевающий, практически рентгеновский взгляд на себе, когда между ними оказывается ничтожно мало пространства. Реджина, честно признаться, до сих пор чуть теряется в этом его молчаливом взгляде, скрывающим песчаную бурю. Изучающие карие радужки напоминают крепкий черный кофе без малейшей щипотки сахара, который она пьет за завтраком без подсластителей, чтобы и сберечь идеальную фигуру в тонусе, и отогнать дрёму. Как ни в чем не бывало, Джордж откидывает голову набок с одной из тех своих убивающих добротой улыбок, и волосы светлой волной живо падают ей на плечо. — Что? Вместе они смотрелись на удивление… неплохо. Основное цветовое решение Роди, например, сейчас подходило к её любимым туфлям. — Ничего. Всего-навсего обещаю тебе все свое… безраздельное внимание, — дыхание спирает, когда он заигрывающе водит пальцами по декольте чуть выше груди. И прежде, чем она успевает отреагировать, обманом ожиданий врезается исследующим поцелуем, где они оба на мгновение закрывают глаза и кренятся каждый в сторону друг друга. И Реджина сквозь спертый вздох буквально на месте бедром ощущает, насколько сильно нужна ему. Нуждается сама в нем? Возбуждение отзывается в её теле будто уже рефлекторно. Реджина как-то невесомо легко притягивает к себе за затылок и не отвлекается от широких аппетитных губ, которые неотрывными движениями обрамляют её и с таким смакованием пачкаются в кристальном блеске. Отступает назад, неторопливо увлекая за собой на жесткий вытянутый пуф, и опирается на полусогнутых локтях. Роди походит на инопланетянина cо своим астеническим телосложением и невозможно длинными руками, отбивающими тарелки, достающими до всех её потайных мест и ласкающими до полного, полного избалывания. Чмокающий звук только распаляет воображение, отзываясь греющими всполохами внизу. Его язык по памяти проталкивается внутрь и играется энергично-трепетно, с какой-то пошлостью поглаживая во рту. На поверку оказалось, что Реджи по духу всё отталкивающе красивое и завораживающе тошнотворное — все равно что целовать душистый садовый пион с ползущей между слоями лепестков мокрицей, и ненароком обнаружить, что тебе нравится. На велюровой спортивной куртке Juicy Couture медленно расстёгивается замок, во всей красе представляя скульптурные плечи и грудь в просвечивающем ажурном бюсте, который они ослабляют. Она бы не позволила прикоснуться к себе без должного восхваления, но Роди делает это увлеченно пылко: до умопомрачения покрывает знойными поцелуями грудь. Иногда пропускает приятно колящие засосы, но не на шее, Роди в курсе прекрасно — она бы сразу принялась в протесте бить по рукам. — Фу, ты такой гадкий, — хихикает Реджи, меж тем внимательно гладя по щеке; слова идут вразрез с языком тела. Предъявляет за собственное желание; но заводятся-то при этом оба, как в первый раз, даже после всех тех томно повторяющихся уикендных вечеров. Она закидывает ногу ему на поясницу, вынуждая налететь на себя вплотную ломовой, настырно вырывающейся из джинс эрекцией, и кокетливо хохочет снова, когда Хеффли при этом пытается не свалиться. — Другим бы я тебя и вполовину так не заводил, — Роди оттягивает шлейку лифчика клыком, с едва непереносимой жаждой устроиться теснее подтягивает её колено и привязчиво трется об чуть горячую, вспыхнувшую от возбуждения щеку носом: — Ре-джи-на... Собственное имя, оброненное неприкрытым желанием в мягчайших слогах, будоражит нервы и съедает изнутри живьем. Реджина хочет еще; а когда она что-то хочет, то всегда получает. Нахальная, упивающаяся происходящим улыбка, та самая, что предшествует сущей анархии, трогает рот Родрика. Реджина же поняла, что ей по вкусу хаос, ещё когда вместе с распечатками из розового альбома бросила в холл и затолкала в хлипкие школьные шкафчики все маленькие гнусные тайны Норт Шор. Роди и впрямь без ума от неё; дразнящей мокрой дорожкой ныряет в декольте и с нажимом скользит по ложбинке эластичной груди, прячущей колотящийся бит сердца. Его рот облюбовывает каждый миллиметр, посасывая возвышенности сладковато-пустой кожи, будто кроме них во всем мире никого нет, а они полураздетые, взвинченные и абсолютно безбашенные рок-айдолы восьмидесятых. Всё растягивается по минутам, словно Роди решил залюбить, заобожать её, бережно мокро целуя ареолы, обводя языком бусины сосков — чувствительные, затвердевшие от бродящего по телу электричества. Джордж в нетерпении всасывает воздух, чуть прикусывая нижнюю губу, чтобы не сдать себя с потрохами. Кажется, что она вот-вот растворится в обостренных ощущениях, с радостью принимая эту нерастраченную щенячью нежность. Её зашкаливающий переизбыток. Роди возвращается к её раскрасневшемуся лицу, отчаянно тычется куда-то в шею неуклюжим поцелуем от нестерпимого ожидания, расстегивая ширинку под звучащий шелест полипропиленового пакетика. Медицинский латекс с порнографически наглым хлестом обхватывает набухающий стояк. Он входит во всю длину медленно, для начала давая привыкнуть к своему обхвату и погружаясь постепенно, расширяя сокращающиеся стенки внутри. Джордж вытягивается под ним обеспокоенной струной, охотно подставляется под руки и оживает в клокочущем вздохе под тон, умело заданный его юркими музыкальными пальцами. Родрик довольно улыбается, когда на полированную плитку с гулким звуком соскальзывает прет-а-порте туфелька — наверняка поцарапав намытое покрытие. — Если вдруг забыл, начни двигаться во мне. — Не дождешься, Джордж, — в шутку мотает головой, мол, как можно, и с какой-то невысказанной заботой отводит золотистую прядь с лица. Роди любит и почти проклинает Реджи за то, что та заставляет смеяться настолько беззаботно, до счастливых ямочек в уголках рта, в два счета разматывая сшитый белыми нитками образ крутого парня. Реальный он-то здесь, погружающийся в фантастически вязкий секрет между высоких модельных ног, и быть в ней — лучшее в мире чувство, кружащее голову, правильное. И тело Реджи, уже размякшее от нежностей, восторженно вбирает его с той самой одобрительно сжимающей оттяжкой, от которой он невольно выдыхает с полу-срывающимся рыком. У блонди крайне восприимчивая кожа, след за следом запоминается, и он осыпает её шею поцелуями близко-близко, обдавая дыханием и слегка надавливая зубами как раз, чтобы расчувствовавшиеся всклоки вздохов дали надломленный голос. Бриджем в такт спонтанному ритму. — Вот черт, черт, черт, — причитает она, и с каждым стройным рывком топазовое сияние радужек мутнеет, становится абсолютно матовым от увеличивающегося накала. — Реджи-Реджи-Реджи… Ты… чувствуешь? Чувствуешь… всего меня? Сплошное удовольствие наблюдать, как она каждый раз распадается на атомы, и это настолько для неё хорошо, настолько приятно, что Реджи не может просто так отказаться хотя бы на один долбаный день. Это, черт побери, красноречивее любой похвалы. Озорной шлепок по бедру. Еще немного, вот-вот, и их обоих обещанно подведет к краю — запыхавшаяся Реджина сплетается ногами вокруг поясницы, словно клещами, ни за что не выпускающими до текущего удовлетворения. Она, наверное, Афродитой обратно обернется в соленую морскую пену. Горяче-теплые волны восхитительными приливами распространяются по всему её телу, заражая импульсами нервы один за другим. Парализующая на месте клейкость пристает к золушкиным стопам, кончикам пальцев, слипшимся от желания губам в неряшливо стертом сладковато-ягодном блеске. Они давят обессиленные звуки поцелуем, деля одно дыхание на двоих, пока налитые свинцом ладони по наитию сцепляются в замок и кое-как возвращают к плывущей реальности. Постепенно раскрывающийся оргазм, сотрясая весь силуэт, начинает пронизывать её насквозь, до той затмевающей вспышки на кончике языка. В поцелуе Джордж надолго не хватает. Между прочим — и его тоже!