Глава 1. Потому что выбора не было.

Снег в Снежнолесье не падал — он танцевал. Здесь, на краю мира, где Ледяное море встречалось с древним лесом, зима была не временем года, а сущностью бытия. Вечной. Неизменной. Прекрасной в своей безжалостности. Деревья Снежнолесья не были похожи на дубы или буки южных земель. Их стволы — бледные, почти прозрачные — казались высеченными из лунного света и инея. Кора переливалась серебром при малейшем движении воздуха, и, если прислушаться, можно было различить тихое пение — не птиц, не ветра, а самого леса, древнего и мудрого. Листья, если их можно было так назвать, напоминали тончайшие иглы хрусталя, звенящие при каждом дуновении протяжной, печальной мелодией. Эльдар называли эти деревья звёздным дыханием. Они росли только здесь, в землях, где лето было лишь воспоминанием, а весна — мечтой, нашёптанной на ухо спящему миру. Ветер с моря нёс запах соли и льда — чистый, режущий, вечный. Он трепал тяжёлые меха на плечах Итаны — белого песца, подбитого голубым шёлком, на котором серебряными нитями были вышиты руны защиты, старые, как сами эльфы. Волосы её разметались по ветру, цепляясь за изящные украшения из лунного камня, вплетённые в тонкие косы у висков. Она не любила сложные причёски, которые носила матушка и придворные дамы, предпочитая простоту, но даже в этой нарочитой небрежности была неземная красота, свойственная её народу. Балкон Северной башни выступал над пропастью, нависая над городом, словно орлиное гнездо. Где-то внизу, в Серебряном зале — Мифринотроне, как называли его на древнем наречии, — отец принимал гостей. Послов из южных земель, чьи имена Итана слышала лишь в легендах и песнях менестрелей. Лихолесье. Королевство теней и зелени, где деревья шептались на языке, забытом всеми, кроме самых древних. Королевство, что стояло на границе тьмы и света, удерживая равновесие, пока мир не рухнул в одну из бездн. Итана закрыла глаза, вдохнула ледяной воздух — так глубоко, что лёгкие заболели от холода. Ветер пел песни, которым нет названия, и звёзды смотрели так ясно, словно можно протянуть руку и коснуться их холодного света. — Ваше Высочество, не следует открывать балкон в такой холодный вечер. Голос донёсся из глубины покоев — тихий, почтительный, но с нотой тревоги, которую Итана научилась различать за годы. Она не обернулась, продолжая смотреть на город, на море за ним, на горизонт, где небо сливалось с водой в единую серую бесконечность. — Тебе не о чем беспокоиться, Эль, — ответила она, и голос её был спокоен, почти безразличен. — Я не замёрзну. Служанка — Элленор, которую все звали просто Эль, — вошла в покои бесшумно, как тень. Она была младше Итаны всего на три года, но казалась старше — не лицом, ибо эльфы не стареют так, как смертные, но взглядом. Взглядом того, кто знает своё место и не мечтает о другом. Или мечтает, но никогда не скажет вслух. Её платье было простым — серый лён, подпоясанный белой тесьмой, без украшений, без излишеств. Волосы, тёмные, как зимняя ночь, были заплетены в одну косу, что спускалась ниже пояса. На шее — тонкая цепочка из серебра с подвеской в форме снежинки. Знак принадлежности к дому Ледяной Короны. Все слуги носили такие — напоминание о том, кому они служат. Эль быстро пересекла комнату — лёгкими, почти неслышными шагами, как учили всех, кто прислуживал королевской семье, — и запахнула двери балкона. Тяжёлые створки из резного дерева, покрытого инеем, закрылись с тихим стуком, отсекая ветер и холод. В покоях сразу стало тише, теплее, но и теснее — словно мир сжался до размеров комнаты. Итана обернулась, и её взгляд скользнул по знакомой обстановке. Покои были просторными, но не роскошными. Она всегда предпочитала простоту показной пышности. Стены из белого камня, гладкие, без излишних украшений. Пол, застланный мехами — белого медведя, песца, оленя. Камин, в котором пылал огонь — не обычный, но магический, вечный, что горел без дров и не нуждался в поддержании. Дар прадеда, одно из немногих чудес, что сохранились в их доме со времён, когда магия текла в мире свободнее. У окна стоял стол — массивный, из тёмного дерева, привезённого с юга. На нём громоздились книги, свитки, карты. Итана любила читать — не придворные романы или песни менестрелей, но летописи, истории, описания земель, которые никогда не видела. Рядом — зеркало в серебряной раме, и перед ним — кресло, обитое голубым бархатом. — Вас ждут в Мифринотроне, Ваше Высочество, — Эль подошла сзади, осторожно, почтительно, и помогла Итане снять тяжёлые меха. Плащ соскользнул с плеч, обнажив платье под ним — изумрудное, как летняя листва, которую Итана видела только на картинах и гобеленах. Шёлк струился, переливался в свете камина, облегая фигуру, подчёркивая тонкую талию, изящество движений. Рукава были длинными, расширяющимися к запястьям, вышитыми серебряными нитями — узор изображал виноградные лозы, что вились, сплетались, образовывали бесконечный орнамент. Вырез был скромным, но элегантным — открывал ключицы, шею, на которой покоилось ожерелье из белого золота с подвеской — изумрудом размером с лесной орех, что мерцал зелёным огнём. Платье было слишком торжественным для обычного приёма послов. Слишком ярким. Слишком... южным. Эль отступила, держа меха на руках, и посмотрела на принцессу с едва скрываемым восхищением. — Вы прекрасны, Ваше Высочество, — сказала она тихо, и в голосе её не было лести, только искренность. — Обычно ваши платья в цвет Снежнолесья — белые, серебряные, голубые, как лёд и звёзды. Но этот цвет... этот цвет вам к лицу. Словно весна пришла на север. Итана усмехнулась. — Подчёркивает глаза, — произнесла она, повторяя слова, что слышала от матушки, когда та заказывала это платье у портних месяц назад. — Так говорит матушка. Хотя я не понимаю, зачем мне подчёркивать что-либо для встречи с послами, которые приехали обсуждать торговые соглашения и военные союзы. Или я что-то упускаю? Она прошла к столику с зеркалом, где грудой лежала стопка книг — тома в кожаных переплётах, некоторые такие старые, что страницы пожелтели и крошились при прикосновении. Итана провела пальцами по корешкам, читая названия, выбитые золотом. «Хроники Первых Дней».   «История Последнего Союза».   «Королевства Средиземья: описание земель и народов».   «Лихолесье: царство теней». Она остановилась на последнем, вытащила книгу, раскрыла на закладке. Страницы были испещрены её собственными пометками — размашистым почерком, что выдавал нетерпение, жажду знаний. — Что ты знаешь о Лихолесье, Эль? — спросила Итана, не отрывая взгляда от книги. Служанка замерла, всё ещё держа меха. Пальцы её сжались на мягком мехе, побелели костяшки. Она колебалась — Итана чувствовала это, хотя и не видела. — Не много, Ваше Высочество, — ответила Эль наконец, и голос её был осторожным, словно она ступала по тонкому льду. — Только то, что передаётся из уст в уста среди слуг и что шепчут старейшины, когда думают, что молодые не слушают. Итана подняла взгляд от книги, встретилась глазами со служанкой в отражении зеркала. — Так расскажи мне то, что шепчут, — сказала она мягко, но настойчиво. — Я не накажу тебя за слова. Я хочу знать. Не из книг, написанных сто лет назад теми, кто никогда не бывал там. Я хочу знать, что говорят те, кто ещё помнит. Эль медленно подошла, повесила меха на крючок у двери, потом вернулась, встала за спиной принцессы и начала поправлять причёску — лёгкими, привычными движениями, что не требовали мысли. — Лихолесье, — начала она тихо, словно рассказывала сказку ребёнку перед сном, — это королевство, что лежит далеко на юге, за Туманными горами и Мглистыми пиками, где заканчиваются наши карты и начинаются чужие земли. Говорят, оно было прекрасным когда-то — лесом без конца и края, где деревья росли так высоко, что вершины их терялись в облаках, а корни уходили так глубоко, что касались костей мира. Её руки работали — вытаскивали шпильки из волос Итаны, распускали косы, расчёсывали пряди тонким гребнем из слоновой кости. — Там правит король, — продолжала Эль, и голос её стал ещё тише, почти шёпотом, — Трандуил Орофэрион. Сын Орофэра Золотого, что пал в битве на Дагорладе, когда Последний Союз эльфов и людей сражался с Тёмным Владыкой. Говорят, Орофэр был горд и не желал подчиняться приказам Высокого Короля Гил-Галада, и повёл свой народ в атаку раньше срока, и был сметён, и пало с ним две трети воинства Лихолесья, — она сделала паузу, и в зеркале Итана увидела, как дрогнуло лицо служанки. — А Трандуил, его сын, выжил. И вернулся домой с горсткой уцелевших. И с тех пор, говорят, сердце его стало холодным, как лёд севера, хотя он живёт на юге. Итана слушала, не перебивая, и что-то внутри сжималось с каждым словом. — Но есть и другие истории, Ваше Высочество, — голос её стал ещё тише, почти неслышным. — Те, что шепчут только в темноте, когда уверены, что никто не подслушивает. Говорят, что Трандуил потерял жену много веков назад. Что она погибла от рук драконов севера, или от орочьих клинков, или от яда тьмы — никто не знает точно, ибо он никогда не говорит об этом. Но с тех пор, говорят, он не улыбается. Никогда. Лицо его прекрасно, как у всех эльфов, но холодно, как мрамор гробницы. И сердце его заледенело, и никто не может растопить этот лёд. Итана смотрела на своё отражение в зеркале, и что-то внутри неё похолодело — не от страха, но от понимания, которое ещё не оформилось в слова, но уже скреблось когтями где-то на краю сознания. Она закончила причёску — косы были уложены так, что обрамляли лицо Итаны, подчёркивая высокие скулы, изящество линий, делая её старше, величественнее. В волосы были вплетены серебряные нити и крошечные изумруды, что мерцали при каждом движении. — Вот что я знаю, Ваше Высочество, — закончила Эль, отступая на шаг. — И вот что шепчут. Но это только слова. Может быть, правда. Может быть, легенда. Кто знает? Итана молчала, глядя на себя в зеркало. Девушка, смотревшая в ответ, казалась чужой — слишком яркой, слишком нарядной, слишком... южной. Изумрудное платье, зелёные камни в волосах, на шее. Словно её одели не как принцессу Севера, но как гостью с Юга. Или как невесту. Мысль пришла внезапно, резко, и Итана оттолкнула её прочь, но она вернулась, настойчивая, как муха летним днём. Она медленно провела рукой по стопке книг на столе, пальцы скользили по корешкам, находили знакомые неровности, потёртости. Эти книги были её окном в мир — мир, который она знала только по словам давно умерших летописцев, по картам, нарисованным столетия назад, по легендам, что пели менестрели. Итана никогда не покидала Снежнолесья. Никогда не видела южных лесов, о которых читала. Не чувствовала запаха зелёной травы и цветов, что росли не в магических оранжереях, но просто так, потому что земля была тёплой, а солнце — щедрым. Она знала только снег, лёд, холодное море и звёзды — яркие, немигающие, вечные. Но она читала. О Гондолине, что пал под натиском Моргота. О Дориате, что был предан изнутри жадностью гномов. О Нуменоре, что утонул в волнах за гордыню своих королей. О Последнем Союзе, когда эльфы и люди встали плечом к плечу против Саурона и победили, но ценой такой, что мир уже никогда не стал прежним. Она знала историю наизусть — даты битв, имена павших королей, названия мечей, что были сломаны и перекованы. Знала, как рушатся королевства и как рождаются новые из пепла старых. Но всё это было для неё как сказки — красивые, страшные, трагичные, но далёкие.  Она была принцессой, которую учили вышивать сложные узоры на тонком шёлке — узоры, что рассказывали истории без слов. Учили играть на арфе так, чтобы звуки лились подобно воде горного ручья — чистые, прозрачные, печальные. Учили танцевать древние танцы, где каждое движение руки имело значение, каждый шаг был словом в безмолвной поэме. Учили говорить на трёх языках эльфов — квенья, синдарин и наречии северных эльфов, что было старше обоих. Но никто не учил её сражаться. Никто не вкладывал в её руки меч и не говорил: «Вот так держат клинок, вот так наносят удар». Это было уделом сыновей, воинов. Не принцесс. И всё же... всё же что-то внутри Итаны всегда тянулось не к вышивальным пяльцам, но к страницам летописей, где описывались осады крепостей и полевые сражения. Не к песням о любви, но к балладам о героях, что стояли один против сотни и не отступали, покуда билось сердце. Не к цветам в оранжереях, но к картам, где были обозначены границы королевств, горные перевалы, древние дороги, по которым когда-то шли армии. Матушка морщилась, видя, как дочь проводит часы над пыльными фолиантами вместо того, чтобы упражняться в каллиграфии или учить новую мелодию. Отец смотрел задумчиво, но не запрещал. Может быть, понимал. Может быть, просто не считал это важным — пусть девочка читает, если ей это нравится, всё равно её удел — выйти замуж за кого-то из знатных домов, родить детей, быть украшением двора. Но сейчас, стоя перед зеркалом в платье цвета летнего леса, который она никогда не видела, Итана вдруг увидела что-то новое. Не себя. Совсем не себя. И это пугало. — Наши знания не выходят за пределы книг и легенд, — произнесла она задумчиво, больше для себя, чем для Эль. — Я читала о Лихолесье. О его славе в Древние Дни, когда оно называлось Зеленолесьем и было самым прекрасным лесом Средиземья. О том, как тьма пришла туда после падения Дол-Гулдура, как лес потемнел, как эльфы стали замкнутыми, недоверчивыми. Но это всё — слова на бумаге, написанные теми, кто, возможно, сам никогда там не был, — она повернулась к Эль, и во взгляде её была та жажда понимания, что свойственна молодым, когда мир ещё не показал им всей своей жестокости. — Странно, не правда ли? Меня хотят представить послам как принцессу Снежнолесья, наследницу древнего дома, дочь Сильварина Ледяной Короны. Но при этом матушка велела пошить платье цветов, которые мы никогда прежде не носили. Зелёный — это цвет Лихолесья, цвет их лесов, их королевского дома. Почему я должна являться к ним в их цветах, а не в своих? Вопрос завис в воздухе, тяжёлый, как свинец. Эль застыла, и Итана увидела, как побледнело лицо служанки, как сжались губы в тонкую линию. Она знала. Или догадывалась. Но молчала, потому что слугам не положено говорить о том, что они знают. — Вы прекрасны во всём, Ваше Высочество, — сказала Эль наконец, и голос её был ровным, но Итана уловила фальшь в интонации. — В белом, в серебряном, в зелёном. Цвет — это только ткань. Красоту даёт тот, кто её носит. — Эль, — Итана повернулась на стуле, посмотрела на служанку прямо, не через зеркало, но в глаза, — что ты на самом деле думаешь? Эльфийка опустила взгляд мгновенно, словно обожглась. Руки её сжались в кулаки, побелели костяшки. — Нам не позволено говорить о своих мыслях, Ваше Высочество, — прошептала она, и в голосе звучала боль, стыд, страх. — Поскольку они могут оказаться лишь мыслями. И если мы ошибаемся, то вносим смятение. А если правы... то говорим то, что нам знать не положено. Итана смотрела на неё долго, и что-то внутри сжалось — не от гнева, но от понимания того, как устроен их мир. Она, принцесса, могла задавать вопросы, требовать ответов, спорить с отцом, игнорировать придворный этикет. А Эль, простая служанка, могла только молчать, опускать глаза и надеяться, что её молчание не будет истолковано как дерзость. — Прости, — сказала Итана тихо. — Я не хотела ставить тебя в неловкое положение. — Вы никогда не ставите, Ваше Высочество, — Эль подняла взгляд, и в глазах её мелькнула благодарность. — Вы добры. Добрее, чем многие. Итана кивнула, не зная, что ответить. Она повернулась к столу, взяла серебряный браслет — широкий, массивный, покрытый рунами, — и надела на запястье. Холодный металл сжал кожу, тяжёлый, надёжный. Это был подарок бабушки, последний, перед тем как старая королева уплыла на Запад, оставив этот мир тем, кто ещё не устал от него. Она встала, разгладила складки платья. Посмотрела на себя в зеркало последний раз — принцесса Снежнолесья, одетая в цвета Лихолесья, готовая встретить послов из земель, о которых знала только по книгам. — Я готова, — сказала она, и голос её был тверже, чем она чувствовала внутри. Ветер усилился, принёс со стороны моря протяжный вой — голос зимы, древний и равнодушный. Ледяной стон, как называли его северные эльфы. Говорили, это пели духи замёрзшего моря, те, кто никогда не видел света Благословенного Края и тосковал по нему в вечной тьме и холоде. Старики шептали, что, когда вой становится особенно пронзительным, скоро случится нечто важное — свадьба или похороны, рождение или смерть, встреча или прощание. Сегодня вой был пронзительным.

🐉

Серебряный зал Снежнолесья был чудом, сотворённым руками мастеров Древних Дней, когда эльфы ещё помнили песни Валинора и умели вплетать в камень музыку и свет. Стены из белого мрамора, добытого в сердце гор, были испещрены прожилками, что мерцали голубоватым светом — не отражённым, но собственным, рождённым в глубине камня. Говорили, что в этот мрамор были вплетены осколки упавших звёзд, и потому он светился даже в полной тьме, храня память о небесах. Колонны, поддерживающие высокий свод, были вырезаны в форме древних деревьев — не тех, что росли ныне, но тех, что росли в Валиноре до Затмения, когда Унголиант отравила Древа Света и мир погрузился во тьму. Их стволы тянулись вверх, переплетаясь ветвями под самым потолком, где искусная резьба изображала звёздное небо — то самое, которое эльдар видели в Благословенном Крае, прежде чем мир раскололся и Запад был закрыт от смертных. Вдоль стен тянулись длинные столы из чёрного дерева, привезённого с юга, из земель, где ещё росли леса Древних Дней. На столах стояли кубки из хрусталя и серебра, блюда с едой — копчёная рыба из Ледяного моря, оленина в соусе из брусники и можжевельника, белый хлеб с мёдом и травами, фрукты, что росли только в магических садах Снежнолесья, где лето длилось круглый год благодаря чарам. Вино в графинах переливалось всеми оттенками от бледно-золотого до тёмно-рубинового, и каждое было выдержано не менее пятидесяти лет. Музыканты играли в дальнем углу — арфа, флейта, виола. Мелодия была старой, протяжной, полной тоски по утраченному. Песня о разлуке, о расставании, о том, как эльфы покидали Средиземье, уплывая на Запад, к Благословенному Краю, оставляя позади мир, что стал слишком тяжёл для их бессмертных сердец. Итана знала эту мелодию с детства — матушка часто напевала её, глядя на закат, и в глазах её всегда стояли слёзы, хотя она никогда не объясняла почему. Воздух в зале был слишком плотным, словно перед грозой. Взгляды придворных — слишком осторожными, уклончивыми. Даже музыканты играли неуверенно, будто ждали сигнала замолчать в любой момент. Взгляд Итаны сразу отыскал отца. Сильварин стоял на возвышении у трона — не сидел, но стоял рядом, словно трон был слишком тяжёлым бременем для этого вечера. Высокий, статный, облачённый в одежды из тёмно-синего бархата, расшитого серебряными рунами, он выглядел именно так, как и должен выглядеть король — величественно, непреклонно, недосягаемо. Волосы его, цвета лунного света с проседью инея, были заплетены в косы, что спускались ниже плеч, украшенные серебряными кольцами и лунными камнями. Корона Снежнолесья — простой обруч из белого золота с вмонтированным лунным камнем размером с перепелиное яйцо — покоилась на его челе, и камень светился изнутри мягким, холодным светом. Лицо его было непроницаемым — маска короля, выработанная веками правления. Но Итана знала его слишком хорошо, видела то, что скрыто от других: напряжение в линии плеч, едва заметное сжатие челюсти, тень в глазах — тёмно-серых, цвета грозовых туч над морем. Рядом с ним стояла матушка. Элариан, королева Снежнолесья, была воплощением хрупкой красоты северных эльфиек — тонкая, почти невесомая, с кожей, подобной фарфору, и волосами, что струились серебряным водопадом до самой земли. Она была одета в платье из белого шёлка, расшитое жемчугом и бриллиантами, и казалась созданием из снега и звёздного света, слишком прекрасным, чтобы быть настоящим. Диадема на её челе была тоньше и изящнее королевской короны, но не менее драгоценной — древняя реликвия, переходившая от королевы к королеве на протяжении веков. Глаза матери встретились с глазами Итаны через весь зал — и в них было столько боли, столько невысказанного горя, что дочь почувствовала, как что-то сжимается в груди. И рядом с родителями — чужаки. Двое эльфов в одеждах цвета леса — тёмно-зелёных, коричневых, расшитых листьями и виноградными лозами. Они выделялись среди северных эльфов, словно летние деревья среди зимних — яркие, живые, тёплые. Оба были высоки — даже для эльфов, — оба двигались с грацией воинов, привыкших к долгим походам и быстрым схваткам. Их одежда была богатой, но практичной — не парадные наряды для праздников, а облачение тех, кто может в любой момент сорваться в путь. На поясах покоились мечи — не церемониальные, но боевые, клинки которых, Итана была уверена, не раз пили кровь. Лихолесье. Королевство, что живёт в вечной войне с тенью. Старший из двоих что-то тихо говорил Сильварину. Отец слушал, склонив голову, его лицо оставалось бесстрастным, но Итана видела: пальцы его сжались на подлокотнике трона, побелели костяшки. Отец поднял руку — жест, одновременно приветствие и призыв подойти. — Итана, — голос его разнёсся по залу, ровный, величавый, голос короля. — Моя дочь. Подойди. Не просьба. Приказ, облечённый в форму отцовского призыва. Итана заставила ноги двигаться. Шаг. Ещё один. Шёлк платья шелестел, каблуки стучали по мрамору — звук был слишком громким в наступившей тишине. Придворные расступались, образуя живой коридор, и она шла между ними, чувствуя на себе десятки взглядов, как прикосновения чужих рук. — Позволь представить тебе наших гостей, — сказал Сильварин, и голос его не дрогнул. — Лорд Эридан, советник Короля Трандуила. Старший эльф склонился в лёгком поклоне — жест был почтителен, но не подобострастен. — Принцесса Итана, — голос его был глубоким, резонирующим, голосом того, кто привык отдавать приказы и быть услышанным. — Честь встретить вас. Ваша красота превосходит легенды, что дошли до наших земель. Его акцент был иным, чем у северных эльфов — более певучим, но и более резким одновременно. Южный говор, язык тех, кто живёт среди теней и научился говорить быстро, ибо промедление может стоить жизни. Итана кивнула, не улыбаясь. Красивые слова. Пустые слова. — И капитан Аэрендил, — продолжил отец, — страж королевских чертогов. — Ваше Высочество, — произнёс он, и голос его был мягче, чем у старшего, но в нём звучала та же сталь. Итана смотрела на них, и что-то внутри неё сжималось всё сильнее. Они пришли не для торговых соглашений. Не для обсуждения военных союзов. Они пришли за чем-то другим. — Принцесса Итана, — заговорил Эридан, и теперь он обращался к ней напрямую, не через отца, — позвольте сказать вам, что для нас большая честь находиться здесь, в Снежнолесье, королевстве, о котором мы знаем так мало, но слава которого дошла даже до наших земель, — он сделал паузу, и серые глаза буравили её, словно пытались прочесть то, что скрыто внутри. — Наш король, Трандуил Орофэрион, шлёт вам свои приветствия и надеется, что скоро вы сможете увидеть Лихолесье своими глазами. Увидеть леса, что, несмотря на тьму, всё ещё прекрасны. Увидеть чертоги, высеченные в сердце горы, где свет проникает сквозь корни деревьев и... Вам там понравится. Мир качнулся. Слова посла уходили под толщу воды. — Что? Но посол уже отходил, растворяясь в толпе, оставив Итану стоять посреди зала с колотящимся сердцем и мыслями, разлетающимися, как вспугнутые птицы. Вам там понравится.

🐉

Её вызвали через час после пира, когда она желала уединиться в своих покоях. Дверь кабинета открылась беззвучно, и слуга отступил в сторону, пропуская её. Итана шагнула через порог — и дверь за спиной закрылась с негромким, но окончательным щелчком. Рабочий кабинет отца, куда допускали только избранных. Здесь пахло пергаментом, воском, хвоей и чем-то ещё — старыми книгами, кожаными переплётами, временем, что пропитало стены за столетия. Камин пылал, отбрасывая тени на каменные стены, заставляя их плясать в такт языкам пламени. На столе громоздились свитки, карты, письма — государственные дела, что никогда не заканчивались, тяжкое бремя короны. Мать, Элариан, сидела у окна, в кресле, обитом тёмно-синим бархатом. Её лицо было бледным, как первый снег, глаза красными и опухшими. Она плакала. Недавно. Слёзы ещё не высохли на щеках, оставив серебристые дорожки, словно следы от растаявшего инея. — Отец, — голос Итаны прозвучал чужим, напряжённым, словно струна, натянутая до предела. — Что происходит? Сильварин медленно обернулся. Посмотрел на неё долгим взглядом — таким, каким смотрят на закат, зная, что завтра его не увидишь. Таким, каким смотрят на любимое лицо перед долгой разлукой. Или перед смертью. Пауза растянулась, как струна перед разрывом. В камине треснуло полено, брызнули искры, но никто не обратил внимания. Время остановилось, сжалось до этой комнаты, до этих трёх фигур — король, королева и принцесса, связанные кровью и любовью, но разделённые пропастью, что внезапно разверзлась между ними. Потом Сильварин вздохнул — глубоко, устало, словно выдыхал всю тяжесть веков, что лежала на его плечах.  — Ты знаешь, Итана, что наше королевство находится на краю мира. Мы изолированы. Отрезаны от большой политики Средиземья, от союзов и советов, где решаются судьбы народов. Когда-то это было благословением — мы жили в мире, вдали от войн, что раздирают южные земли. Здесь, среди льдов и снегов, нас не касались распри эльфов и людей, интриги гномов, жадность драконов. Мы были свободны, — он сделал паузу, и голос его стал тише, тяжелее. — Но времена меняются, дочь моя. Тьма растёт. С востока приходят слухи о Некроманте в Дол-Гулдуре, тёмном маге, что пробудился в старой крепости и собирает силы зла. С севера — шёпот о пробуждении древнего зла, что спало под льдами со времён Войны Гнева. А мы... мы одни. Он подошёл к окну, встал рядом с женой, посмотрел на заснеженный лес за стеклом — на серебристые деревья, что мерцали в лунном свете, на город внизу, где горели огни в окнах. Его королевство. Его народ. Его ответственность. — Белый Совет, — продолжил Сильварин, не оборачиваясь, — не знает о нас. Или не считает нужным помнить. Для великих владык Запада — Элронда Полуэльфа из Ривенделла, Галадриэль и Келеборна из Лориэна, даже для Сарумана Белого из Изенгарда — мы не более чем легенда. Затерянное королевство на краю карт, где немногие бывали и ещё меньше вернулись, чтобы рассказать. Мы не участвуем в их собраниях. Наш голос не звучит, когда решается судьба мира, — он сжал кулаки, и костяшки побелели. — Если война придёт — а она придёт, Итана, я чувствую это в костях, в крови, в самом воздухе, что становится тяжелее с каждым днём, — мы сгорим первыми. И никто не придёт на помощь. Потому что никто не вспомнит о нас, пока не будет слишком поздно. Итана слушала молча. Она понимала. Конечно, понимала. Она не была глупой принцессой, что жила в мире грёз и праздников. Она читала летописи. Слушала старейшин. Знала историю мира — кровавую, жестокую, полную войн и предательств. Но понимание не делало боль меньше. — Поэтому вы пригласили послов Лихолесья, отец, — голос Итаны был глухим, пустым. — Ищете союзников. — Да. — И они согласились, — Итана медленно кивнула, чувствуя, как каждое слово ложится камнем на грудь, придавливая, не давая дышать. — За какую цену? Сильварин обернулся. Посмотрел на неё через всю комнату — и в его глазах плескалась боль. Древняя, глубокая, отцовская. Боль того, кто приносит в жертву самое дорогое ради многих. — За тебя, дочь моя. Тишина. Абсолютная. Звенящая. Давящая. Даже пламя в камине, казалось, замерло, перестав потрескивать. Даже ветер за окном затих, словно мир затаил дыхание. Итана чувствовала, как что-то внутри неё ломается. Мир вокруг неё расплывался, терял чёткость, становился нереальным. Слова отца доносились словно издалека, сквозь толщу воды, искажённые, но понятные. — Король Трандуил из Лихолесья предложил союз, — Сильварин говорил ровно, по-королевски, словно зачитывал указ на площади перед народом. Слова текли, правильные, выверенные, лишённые эмоций. — Военный, политический и династический. Его королевство — одно из древнейших в Средиземье. Он пережил падение Моргота, сражался в Последнем Союзе против Саурона на равнинах Дагорлад, его голос весом в Белом Совете, хотя он редко присутствует на собраниях, предпочитая защищать свои границы, чем участвовать в спорах, — он сделал паузу, и что-то дрогнуло в его голосе, прорвалось сквозь королевскую маску. — Брак с ним даст нам легитимность, Итана. Место за столом переговоров, когда придёт война. Доступ к союзникам Лихолесья — Лориэну, Ривенделлу, даже к людским королевствам на юге. Торговые пути, что откроют наши земли миру. Древние знания их библиотек, что помогут нам подготовиться к тому, что грядёт... — Брак? Слово вырвалось из груди, как рычание раненого зверя, что загнали в угол и лишили последней надежды на спасение. Не просто политический брак с каким-то знатным домом Снежнолесья, как она предполагала в самых мрачных своих фантазиях. Трандуил. Король, что пережил тысячелетия. Король холодный, как северный ветер, суровый, как сталь. И она... она должна стать его женой. Итана шагнула назад. Отец увидел в её глазах то, что пугало больше любого гнева, больше любого обвинения. Предательство. Чистое. Абсолютное. Непростительное. — Вы продаёте меня, отец, — она произнесла это тихо, но каждое слово резало, как осколок льда, вонзённый в сердце. — Как товар на рынке. Как скот, которого ведут на ярмарку, чтобы обменять на зерно или золото. Я — ваша дочь. Та, кого вы держали на руках, когда я только родилась. Та, кого вы учили ходить, говорить, читать звёзды на ночном небе. Та, кому вы дали имя и клялись защищать. Как вы можете требовать, чтобы я пожертвовала своей жизнью ради союза, который вам нужен? — Итана, — мать поднялась с места, протянула руки, но дочь отшатнулась. Элариан замерла. Она была красива — даже в горе, даже сломленная. Всю жизнь Итана восхищалась матерью, её мудростью, добротой, силой. Но сейчас видела только слабость. Соучастие. — Вы знали, матушка, — обвинила она. — И вы молчали. Вот для чего вы просили облачиться в цвета не нашей Короны..Вы выставляли меня напоказ, как товар на рынке. Пол под ногами качнулся. Или это она качнулась? Итана схватилась за ближайшую колонну, вцепилась в холодный мрамор, чтобы не упасть. Дышать стало трудно. Воздух был слишком плотным, слишком тяжёлым. В горле встал ком — не из слёз, но из ярости, чистой, обжигающей, как драконий огонь, о котором пелось в старых песнях. — Ты думаешь, мне легко? Ты думаешь, я не рву себя на части каждую ночь последние полгода, с тех пор как началось обсуждение этого союза? Ты думаешь, я не слышу, как твоя мать плачет в подушку, когда думает, что я сплю? Ты думаешь, мне не больно? Он задохнулся, сжал виски ладонями. — Но я не просто отец. Я король. И на моих плечах — жизни тысяч. Я не могу позволить себе слабость. Если я не заключу этот союз, если я поставлю твоё счастье выше безопасности королевства... кем это сделает меня? Хорошим отцом? Или плохим королём? — А как же я? — прошептала она. — Разве я не важна? Разве моя жизнь, мои мечты, моё право выбирать — ничего не значат? Сильварин закрыл глаза, и слеза — одна, единственная — скользнула по его щеке. Он не вытер её. Просто стоял, и эта слеза была ответом красноречивее любых слов. — Когда на кону судьба народа, — Сильварин опустился на стул, и вся царственность спала с него, оставив только измученного эльфа, — трон стоит любой жертвы. Даже этой. Ты важна. Но не настолько, чтобы поставить тебя выше тысяч других. Итана отступила, споткнулась о край платья, чуть не упала. Матушка шагнула вперёд, чтобы поддержать, но она отмахнулась, яростно, слепо. — Я ненавижу вас, отец, — она посмотрела на отца последний раз — долгим, полным боли взглядом. Она развернулась, и платье закружилось вокруг неё, изумрудный шёлк взметнулся, как крылья. — А для вас, — добавила она, не оборачиваясь, — я умерла сегодня. Холодный воздух коридора ударил в лицо, и Итана вдохнула его жадно, словно тонущий, вынырнувший на поверхность. Быстро, почти бегом, она шла по коридору, и слёзы текли по щекам, но она не вытирала их. Пусть текут. Пусть смывают последние остатки той девочки, что верила, что мир справедлив, что родители защитят, что у неё есть выбор.

🐉

В пустом зале, под сводами, что когда-то видели коронации, свадьбы, праздники, теперь царила мёртвая тишина. Магические огни мерцали тускло, отбрасывая длинные тени на стены. Где-то далеко, в глубине дворца, слышался отдалённый звук — может, ветер, может, чей-то плач. Король сидел, обхватив голову руками, и впервые за столетия правления чувствовал себя не властителем, не защитником народа, но просто сломленным мужчиной, который совершил непростительное. Слёзы, которые он сдерживал весь вечер, наконец прорвались. Они текли медленно, горячо, обжигая щёки, и он не вытирал их, позволяя себе эту слабость хотя бы здесь, где никто не видел. Где-то далеко, в самом сердце дворца, в покоях, куда допускали только королевскую семью и старейших советников, за массивной дверью из белого дерева, укреплённой рунами защиты и запечатанной семью замками — каждый из которых был выкован рукой мастера столетия назад и мог быть открыт только ключом, что носил король на цепи у сердца, — лежало сокровище. Не золото. Не драгоценные камни. Не корона прародителей или меч Первых Дней. Нечто большее. Древнее. Живое. В комнате, вырубленной из скалы в самом основании дворца, где холод был абсолютным, а воздух пах камнем, временем и забытой магией, на постаменте из чёрного обсидиана, укрытое бархатом и мехами, покоилось яйцо. Драконье яйцо. Размером с голову взрослого эльфа, покрытое чешуйками, что переливались в тусклом свете единственного магического фонаря — красным, золотым, янтарным, словно внутри горел застывший огонь. Чешуйки были холодными на ощупь, но, если приложить ладонь и замереть, можно было почувствовать — едва уловимо, почти неразличимо — пульс. Медленный. Древний. Биение сердца, что спало больше ста лет, ожидая своего часа. Это яйцо было последним. Последним из кладки, найденной прадедом Сильварина в руинах на дальнем севере, за Ледяным морем, где когда-то гнездились драконы — не великие, не чудовищные, но их младшие собратья, рождённые из союза противоположностей. Остальные яйца рассыпались в прах, не выдержав бремени веков. Но это... это выжило. Столетиями оно хранилось здесь, в глубине дворца, под защитой рун и замков. Королевская тайна. Сокровище дома Ледяной Короны. Надежда. Оружие. Символ. Сильварин приходил сюда редко. Последний раз — когда родилась Итана. Он стоял над яйцом, держа новорождённую дочь на руках, и шептал древние слова, что передавались из поколения в поколение: «Когда придёт час, когда тьма станет невыносимой, когда выбора не останется — дракон проснётся. Он выберет того, кто достоин. Того, чьё сердце горит ярче пламени. И вместе они станут щитом и мечом, защитой и возмездием». Но дракон не проснулся. Спал. Ждал. И вот теперь... Теперь этого яйца здесь больше не будет. Трандуил знал о яйце задолго до того, как отправил послов в Снежнолесье. И когда предложил союз, когда говорил о браке, о династическом соединении домов, о защите границ и торговых путях — всё это было правдой. Но не всей правдой. Он выдвинул условие. Единственное. Непреложное. Яйцо. Не принцесса. Не союз. Не армия или золото. Дракон, что спал столетия, должен был отправиться в Лихолесье. Стать оружием против тьмы Дол-Гулдура, что пожирала леса, превращая их в кошмар. Стать силой, способной переломить ход войны, что длилась уже слишком долго. А Итана... Итана была лишь гарантией. Способом убедиться, что яйцо перейдёт в руки Лихолесья законно, без претензий, без возможности потребовать его назад. Династический брак делал дракона частью приданого. Частью новой жизни принцессы. Частью Лихолесья. Сильварин согласился. Потому что отказ означал бы потерять и союз, и надежду на спасение. Потому что Трандуил дал понять — без яйца нет договора. Потому что выбора не было. Через три месяца, когда Итана сядет на корабль, что увезёт её на юг, яйцо поплывёт с ней. Укрытое, спрятанное, охраняемое. Как часть её приданого. Как дар невесты жениху. И Снежнолесье останется пустым. Без дракона. Без дочери. Без надежды. Сильварин сидел в пустом зале, и корона рядом с ним мерцала в свете факелов — холодная, тяжёлая, бесполезная. Он протянул руку, коснулся металла — и почувствовал, как что-то внутри окончательно ломается. — Я сделал это ради королевства, — шептал он себе. Но слова звучали пусто. — Я сделал единственное, что мог. А где-то глубоко, в сердце дворца, за семью замками, драконье яйцо пульсировало в темноте — медленно, неумолимо, словно считало дни до пробуждения. До часа, когда всё изменится.

🐉

Следующие недели проходили в лихорадке подготовки, но для Итаны это была лихорадка без жара — механическая, бездушная, словно чужая жизнь разворачивалась перед её глазами, а она лишь наблюдала со стороны, не в силах ни остановить, ни изменить её ход. Её не спрашивали — ей сообщали. Каждое утро в её покои приходили с новыми указаниями, распоряжениями, списками того, что должно быть сделано, подготовлено, упаковано. Голоса были вежливы, лица — участливы, но за всем этим Итана чувствовала безжалостную машину придворного протокола, что перемалывала её волю в пыль. Она отплывёт через три месяца. Свадьба будет в Лихолесье. Через две недели после прибытия. Время, отведённое на то, чтобы Итана «освоилась», «познакомилась с будущим супругом», «приняла новый дом». Красивые слова, за которыми скрывалась простая правда: время на то, чтобы она смирилась. Придворные портнихи трудились не покладая рук. В покоях Итаны каждый день появлялись новые наряды — платья, плащи, накидки, всё в цветах Лихолесья. Тёмно-зелёные, как летний лес в сумерках. Изумрудные, как молодая листва на рассвете. Коричневые, как кора древних дубов. Расшитые серебром и золотом, украшенные вышивкой в виде виноградных лоз, дубовых листьев, оленей — символами Лесного Королевства. Они висели в гардеробной рядом с её старыми платьями — белыми, серебряными, голубыми, цветами Снежнолесья, — и контраст был разительным. Словно два мира столкнулись в одном пространстве: зима и лето, север и юг, прошлое и будущее. А она, Итана, стояла между ними, не принадлежа ни одному, ни другому. Чужая кожа, в которую она должна была влезть и притвориться, что это её настоящее обличье. Иногда, по ночам, когда дворец засыпал и только ветер выл за окнами, Итана подходила к гардеробной, открывала двери и просто стояла, глядя на эти платья. Проводила рукой по ткани — шёлк был мягким, скользким, тёплым, так непохожим на северные меха и бархат. И каждый раз чувствовала, как что-то внутри сжимается, холодеет, отдаляется. Но утром приходили служанки, доставали одно из платьев, помогали надеть, и она смотрела на себя в зеркало — на девушку в зелёном, с серебряными нитями в волосах, с изумрудами на шее, — и не узнавала своё отражение. Матушка пыталась говорить с ней. Каждый день Элариан приходила в покои дочери — иногда утром, иногда вечером, иногда просто сидела рядом, когда Итана читала или смотрела в окно. Она не настаивала на разговоре, не требовала внимания, просто была рядом — тихое, печальное присутствие, напоминающее, что любовь не исчезла, даже если всё остальное рухнуло. Иногда она начинала говорить — осторожно, словно боясь разрушить хрупкий мир между ними. — Лихолесье, говорят, прекрасно, — сказала она однажды, сидя у окна, пока Итана перебирала книги на столе. — Деревья там такие древние, что помнят времена до Солнца и Луны. А чертоги короля высечены в скале, и свет проникает сквозь корни, создавая узоры на стенах, словно кружево из солнечных лучей. Менестрели пели об этом, когда я была молода... Итана не ответила. Просто перевернула страницу книги, которую не читала. — Трандуил... — Элариан замолчала, подбирая слова. — он не чудовище, доченька. Суров, да. Холоден, да. Но справедлив. И в его сердце, говорят, всё ещё живёт память о прекрасном. О том, что было потеряно. Может быть... может быть, ты сможешь найти с ним общий язык. Со временем. Итана закрыла книгу, положила на стол. Посмотрела на мать — долгим, пустым взглядом. — Вы хотите, чтобы я полюбила его? — спросила она тихо, и в голосе не было гнева, только усталость. — Или просто смирилась? Элариан побледнела, сжала руки на коленях. — Я хочу, чтобы ты была счастлива... — Счастлива, — Итана усмехнулась — коротко, без радости. — В браке, которого я не выбирала, с эльфом, которого не знаю, на земле, которая никогда не станет домом. Какое счастье возможно в таких условиях, матушка? — Итана... — Не надо, — принцесса подняла руку, останавливая поток слов, который, она знала, сейчас хлынет — о долге, о жертвах, о том, что со временем всё наладится. — Я не хочу слышать утешений. Не хочу слышать, что «всё будет хорошо», потому что не будет. Я понимаю необходимость. Понимаю, что выбора нет. И я поеду. Выйду замуж. Буду королевой. Но не просите меня притворяться, что я счастлива. Не просите меня любить того, кому меня продали. Элариан закрыла лицо руками, плечи её затряслись. Итана смотрела на неё — и чувствовала раздвоенность внутри: одна часть хотела подойти, обнять, утешить, сказать, что прощает. Другая — раненая — не могла сдвинуться с места. В конце концов мать встала, вытерла слёзы, подошла к дочери и поцеловала в лоб — долгим, прощальным поцелуем, словно уже прощалась. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Что бы ни случилось, помни: я люблю тебя больше жизни. И ушла, оставив Итану стоять в середине комнаты, с тяжестью в груди, что не облегчалась ни слезами, ни словами. Отец приходил реже, чем мать — раз в три дня, не чаще, словно боялся переступить невидимую черту, за которой дочь окончательно отвернётся. Стоял у двери, не входя без приглашения, ждал, пока она не кивнёт, разрешая войти. Разговоры были короткими, натянутыми. — Корабль почти готов, — сказал он однажды, стоя у окна, не глядя на неё. — Капитан опытный. Переправлял послов через Ледяное море больше ста лет. Ты будешь в безопасности. — Безопасности, — повторила Итана, перелистывая страницы летописи. — Физической, полагаю. Сильварин дрогнул, но не ответил. В другой раз он принёс карту — старую, пожелтевшую, с пометками рукой кого-то из предков. — Это путь, — сказал он, раскладывая её на столе. — Вдоль берега, мимо Серых Гаваней, потом на юг, к устью Андуина, и дальше вверх по реке до границ Лихолесья. Два месяца плавания, если погода благоприятная. Я отметил безопасные стоянки, гавани, где можно пополнить запасы... — Зачем вы мне это говорите? — перебила Итана, не поднимая глаз от книги. — Я всё равно не смогу влиять на маршрут. Я груз, который везут по назначению. Сильварин сжал край карты так, что бумага затрещала. — Ты не груз, — произнёс он глухо. — Ты моя дочь. — Была, — поправила Итана, наконец посмотрев на него. — Была вашей дочерью. Сейчас я товар по договору. Часть сделки. Не путайте, отец. Последнее слово прозвучало с такой горечью, что Сильварин отступил, словно получил пощёчину. Он ушёл, оставив карту на столе. Итана подошла, посмотрела на неё — на линии рек, названия земель, пометки «здесь безопасно», «здесь остерегайтесь пиратов», «здесь сильные течения». Его почерк. Заботливый. Отцовский. Она свернула карту, убрала в ящик стола и больше не открывала. Чаще всего Итана была одна. Она много читала. О юге, о Лихолесье, о Короле, чьей женой должна была стать так скоро. Летописи рассказывали о великом прошлом Лесного Королевства — о временах, когда оно называлось Зеленолесьем и было жемчужиной Средиземья, землёй песен и света. О битвах, что вёл Орофэр, отец Трандуила, против сил тьмы. О падении Орофэра на Дагорладе, когда он повёл своих воинов в преждевременную атаку и был сметён, и пало с ним две трети народа. О том, как Трандуил вернулся домой с горсткой выживших, и как лес начал темнеть, словно сама земля скорбела о потерянных. О том, как Трандуил замкнулся в своих чертогах, сосредоточив все силы на защите того, что осталось, отказавшись от экспансии, от великих походов, от участия в делах мира. «Король, что предпочёл сохранить малое, чем потерять всё», — писал один из летописцев. «Король, что стал пленником собственного страха», — писал другой. О его жене упоминалось мало. Даже имени Итана не могла узнать. Год свадьбы. Год смерти. Между ними — пустота. Словно летописцы боялись писать, или им запретили. «Погибла от рук тьмы», — гласила одна строка. «Обстоятельства неизвестны», — вторила другая. Итана перечитывала эти скупые упоминания снова и снова, пытаясь понять, кем была эта эльфийка, как она жила, как умерла. Пытаясь найти хоть какую-то связь, понимание, что ждёт её саму. Но находила только пустоту. Она закрыла книгу, откинулась в кресле, закрыла глаза. За окном выл ветер — протяжно, тоскливо, как плач по ещё не похороненным мёртвым. Брак даст стабильность, — повторяла она про себя слова, что слышала от отца, от советников, от всех, кто пытался оправдать происходящее. — Даст защиту Снежнолесью. Место в большой политике. Торговые пути. Военные союзы. Будущее. Но какое будущее у неё самой? Века в чужом доме, среди чужих эльфов, с мужем, что смотрит сквозь неё? Долг, церемонии, пустые разговоры? Дети, может быть, если он вообще захочет их? Корона на голове и лёд в сердце? Золотая клетка, — думала она, и с каждым днём эта клетка душила всё сильнее, сжималась вокруг горла, не давая дышать полной грудью. В один из дней — за неделю до отплытия — матушка пришла с новостью, что должна была стать утешением, но отчего-то прозвучала как приговор. Элариан вошла в покои тихо, как всегда, присела на край кресла рядом с дочерью, сложила руки на коленях. Лицо её было бледным, но в глазах теплилось что-то похожее на надежду. — Я хочу, чтобы ты знала, — начала она осторожно, — что ты не поедешь одна. Я позаботилась об этом, — она сделала паузу, словно набираясь храбрости. — Эль отправится с тобой. Она будет твоей личной служанкой в Лихолесье. Кто-то знакомый. Кто-то, кому ты можешь доверять. Итана подняла взгляд от книги, что лежала открытой на коленях, но не читалась уже который час. — Эль? — повторила она тихо. — Вы отправляете её... со мной? — Она согласилась, — поспешила добавить Элариан, и в голосе её было облегчение, словно она боялась, что дочь откажется. — Я спросила её, и она сказала, что готова. Более того, она хочет поехать. Сказала, что не представляет, как может остаться здесь, когда ты уедешь. Итана молчала, переваривая услышанное. Эль. Тихая, верная Эль, что прислуживала ей столько лет, что знала все её привычки, капризы, молчаливые просьбы. Эль, чьё присутствие было таким привычным, что Итана порой забывала, что она там, словно воздух или мебель. И вдруг осознала: Эль поедет. Покинет свой дом, свою семью, свою жизнь — ради неё. Не из долга перед королевством, не из политической необходимости. Просто потому что... потому что не может иначе. Что-то тёплое шевельнулось в груди Итаны — первое за недели. Не радость. Не облегчение. Но благодарность. Тихая, глубокая, почти болезненная. — Спасибо, матушка, — выдохнула она, и голос её дрогнул. — За это... спасибо. Элариан улыбнулась — первый раз за долгое время, слабо, печально, но искренне. Протянула руку, коснулась щеки дочери — нежно, как когда-то, когда Итана была маленькой и приходила с разбитыми коленками, и только материнское прикосновение могло унять боль. — Я не могу дать тебе свободу, — прошептала королева. — Не могу изменить то, что произошло. Но хотя бы это... хотя бы маленький кусочек дома я могу отправить с тобой. Она наклонилась, поцеловала дочь в лоб, и Итана почувствовала влагу — слёзы, что капали на её кожу, тёплые и солёные. Потом Элариан встала и ушла, быстро, не оглядываясь, словно боялась, что если задержится, то не сможет уйти вообще. Той же ночью Эль пришла, как обычно — погасить свечи перед сном, поправить одеяло, убедиться, что принцессе ничего не нужно. Её движения были привычными, размеренными, но Итана заметила — руки дрожали слегка, когда поправляла подушки. — Эль, — позвала она тихо, когда служанка направилась к двери. Эльфийка обернулась, склонила голову в почтительном поклоне. — Да, Ваше Высочество? Итана села на кровати, поджала ноги, обняла колени. В ночной рубашке, с распущенными волосами, при свете единственной оставшейся свечи, она выглядела не как принцесса, но как девочка — молодая, испуганная, потерянная. — Матушка сказала, что ты поедешь со мной, — произнесла она, и в голосе её не было королевской властности, только усталость. — В Лихолесье. Эль кивнула. — Да, Ваше Высочество. Если вы не возражаете... — Ты можешь отказаться, Эль, — перебила Итана, и слова хлынули быстро, отчаянно. — У тебя есть на это право. Ты не обязана следовать за мной в чужие земли, оставлять свою семью, свой дом. У меня нет выбора. Но у тебя — есть. И я не хочу, чтобы ты жертвовала своей жизнью ради... ради долга или чувства вины. Эль подошла ближе, и в свете свечи Итана увидела её лицо — спокойное, решительное, с тенью чего-то глубокого в тёмных глазах. — Я не оставлю вас, Ваше Высочество, — произнесла она тихо, но твёрдо, и в каждом слове была непоколебимая уверенность. — Я отправлюсь с вами, куда бы ни привёл ваш путь. На край света, в сердце тьмы, в земли, где не ступала нога эльфа. Куда вы — туда и я. Итана смотрела на неё долго, пытаясь найти в её словах ложь, обязанность, натянутую преданность. Но находила только искренность. — Почему? — спросила она наконец хрипло. — Почему ты делаешь это? Ты служанка, но это не значит, что ты должна разделять мою судьбу. Ты могла бы остаться, найти другое место, выйти замуж, завести семью... Эль опустилась на колени у кровати — не из подобострастия, но, чтобы быть на одном уровне, чтобы Итана увидела её глаза, когда она будет говорить. — Потому что, Ваше Высочество, — начала она медленно, подбирая слова, — за все годы службы в этом доме, среди всех, кого я встречала, только вы видели во мне не просто служанку. Вы разговаривали со мной. Спрашивали моё мнение. Благодарили за мелочи, которые другие считают само собой разумеющимися. Вы... вы обращались со мной как с равной, — голос её дрогнул, но она продолжила. — А ещё потому, что я знаю: там, куда вы едете, вам будет страшно. Одиноко. И если хотя бы моё присутствие сможет сделать это немного легче... тогда моя жизнь имеет смысл. Итана почувствовала, как слёзы наворачиваются на глаза — первые за недели, не от боли или гнева, но от чего-то другого. Тепло. Связь. Преданность, данная не из долга, но по выбору. — Ты слишком добра, Эль, — прошептала она, вытирая глаза. — Или слишком послушна. Я не могу решить, что хуже. Эль улыбнулась — слабо, но тепло. — Ни то, ни другое, Ваше Высочество. Просто... расставание с вами причиняет мне боль на уровне физической, — она встала, поправила одеяло, как всегда делала перед тем, как уйти. — Я счастлива сопровождать вас. Счастлива быть нужной. Счастлива, что смогу быть рядом, когда вам станет невыносимо тяжело. И когда это случится, я буду там. Чтобы напомнить вам, что вы не одна. Она направилась к двери, но Итана остановила её: — Спасибо. Эльфийка склонила голову, и в тусклом свете свечи Итана увидела блеск слёз в её глазах. — Это я должна благодарить вас, принцесса, — прошептала она. — За то, что вы позволили мне служить не из обязанности, но из любви. Она задула последнюю свечу, и комната погрузилась в темноту. Только лунный свет просачивался сквозь окно, отбрасывая серебристые полосы на пол. Итана легла, натянула одеяло до подбородка. И впервые за долгое время заснула без кошмаров. Потому что знала: когда проснётся в чужом доме, в чужой постели, в чужой жизни — рядом будет кто-то знакомый. Кто-то, кто помнит, кем она была. Кто-то, кто видит в ней не товар по договору, не политический инструмент, но женщину. Маленький кусочек дома, что плывёт с ней в неизвестность. А где-то далеко, в гавани, корабль готовился к отплытию. Семь дней. Осталось семь дней до конца одной жизни, и начала другой.