Глава 2. Ветер судьбы обернулся гневом.

День отплытия наступил слишком быстро. Семь дней пролетели, как один — стремительно, неумолимо, словно само время сговорилось с судьбой, не давая Итане опомниться, собраться с мыслями, найти последние слова прощания. Каждое утро она просыпалась с мыслью: Ещё шесть дней. Ещё пять. Ещё четыре. Считала, как приговорённый считает удары сердца перед казнью. И вот счёт закончился. Рассвет выдался ясным — редкость для Снежнолесья, где обычно небо затянуто серыми облаками, тяжёлыми и непроницаемыми, как свинцовый саван. Но сегодня небо было чистым, бездонно-синим, таким, каким бывает только раз в году, когда ветра стихают и мир замирает в ожидании. Солнце поднималось над Ледяным морем медленно, величественно, окрашивая волны в золото и розовый, разливая свет, что играл на гребнях, превращая воду в расплавленный металл — драгоценный, слепящий, невыносимо прекрасный. Красиво. Жестоко красиво — будто сам мир издевался, даря прекрасный день для прощания. Будто небеса решили напомнить Итане, что покидает она не серую, мрачную землю, но дом, где даже холод был прекрасен, где каждый камень, каждое дерево, каждая снежинка были частью её души. Почему сегодня? — думала она, стоя у окна своих покоев последний раз, глядя на город, что просыпался внизу. — Почему не буря? Не метель? Не тьма, что скрыла бы берег и сделала расставание менее мучительным? Зачем мне видеть так ясно то, что теряю? Но ответа не было. Небо молчало, равнодушное к боли одной эльфийки, что стояла на пороге новой жизни и не хотела делать этот шаг. Корабль стоял у причала, словно огромный зверь, готовый сорваться в бег, — длинный, изящный, с высоким носом, что гордо вздымался над водой. Резьба на носу была искусной, древней, выполненной рукой мастера, что давно умер, но чьё искусство пережило века. Олень — не северный символ. Не знак дома Ледяной Короны. Лихолесье. Символ Лесного Королевства, вырезанный в дереве, привезённом с юга, тёмном и тяжёлом, пахнущем не хвоей, но чем-то иным — землёй, мхом, летом, которого Итана не знала. Паруса были свёрнуты, но даже так они выглядели величественно — белое полотно с вышитым зелёным узором: листья дуба, виноградные лозы, олени, бегущие сквозь лес.  Команда — двадцать эльфов в тёмно-зелёных плащах, перехваченных кожаными ремнями, — сновала по палубе, готовя судно к отплытию. Их движения были быстрыми, слаженными, профессиональными. Воины и моряки одновременно, привычные к долгим переходам и внезапным опасностям. На поясах — мечи, кинжалы, у некоторых — луки за спиной. Лица суровые, закрытые, без улыбок. Это были не придворные эльфы Снежнолесья, изысканные и утончённые. Это были эльфы границы, те, кто знал, что такое война, и не забывал об этом ни на миг. Итана стояла на берегу в окружении семьи, и каждая секунда была мучительной, растянутой, словно время замедлилось, не желая отпускать её. Плечи её укрывала шуба из белого песца, подбитая голубым шёлком — та самая, что носила на балконе в ночь, когда узнала о своей судьбе. Под ней — дорожное платье тёмно-зелёного цвета, простое, но тёплое, без украшений, без излишеств. Волосы заплетены в косы, вплетены серебряные нити — последнее прикосновение матери этим утром, когда Элариан молча, со слезами на глазах, укладывала каждую прядь, словно запоминая, как они лежат, как блестят на свету. Матушка плакала тихо, безутешно, прижимая к губам платок, что давно промок насквозь, но она всё сжимала его, словно это могло остановить слёзы, удержать дочь, изменить то, что неизбежно. Лицо её было бледным, глаза покрасневшими, и в них была такая боль, что Итане пришлось отвести взгляд, чтобы самой не сломаться. Отец держался лучше — или притворялся, что держится. Спина прямая, лицо бесстрастное, король до последнего. Но Итана видела. Видела, как дрожат его руки, сжатые в кулаки по швам. Видела, как бьётся жилка на виске. Видела, как он смотрит на неё — долгим, тяжёлым взглядом, полным невысказанного, непрощённого, но всё ещё любящего. Итана шагнула вперёд и обняла мать — крепко, отчаянно, так, словно пыталась запечатлеть в памяти каждую деталь: запах лаванды и зимы, что всегда исходил от матери, тепло её тела, тонкость плеч, биение сердца под тканью платья. — Прости, — прошептала Элариан ей на ухо, сжимая так, что стало больно. — Прости, прости, прости... — Не надо, матушка, — Итана закрыла глаза, чувствуя, как слёзы катятся по щекам. — Не надо просить прощения.  Они разомкнули объятия, и Элариан коснулась лица дочери — нежно, трепетно, словно запоминала каждую черту. — Будь счастлива, — прошептала она. — Пожалуйста. Найди счастье там, куда бы ни вела судьба. Итана кивнула, не доверяя голосу. Потом подошёл отец. Они стояли друг напротив друга — король и принцесса, отец и дочь, между которыми легла пропасть, но которых всё ещё связывала кровь. — Итана, — начал Сильварин, и в его голосе была хрипота, с которой он больше не боролся. — Я... — Не говорите ничего. Мы оба знаем, что слова не изменят того, что случилось. Он кивнул, сглотнул ком в горле. — Тогда... позволь мне обнять тебя. Последний раз. Она колебалась — секунду, может, две, — а потом шагнула в его объятия. Сильварин обнял её так, как не обнимал с тех пор, как она была маленькой, — крепко, отчаянно, словно мог удержать её, не дать уйти, остановить время. — Я люблю тебя, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Что бы ты ни думала, что бы ни чувствовала — я люблю тебя. Всегда любил. И буду любить до конца дней. Итана не ответила. Просто стояла в его объятиях, чувствуя, как что-то внутри неё ломается и одновременно залечивается. Она не простила. Но прощалась. Они разомкнули объятия, и Сильварин отступил, быстро вытер глаза, отвернулся, чтобы никто не видел слёз короля. И Итана, наконец, позволила себе обернуться к кораблю. У трапа стояла она. Женщина-эльф, высокая и стройная, как молодая берёза, но в ней не было хрупкости — только сила, собранная, контролируемая, готовая взорваться в любой момент. Волосы цвета осенних листьев — рыжие с проблесками меди — были заплетены в тугую боевую косу, что спускалась между лопаток. Ни одной выбившейся пряди. Ни одной слабости. Лицо было прекрасным, как у всех эльфов, но резким — высокие скулы, острый подбородок, тонкие губы, сжатые в линию. Глаза — зелёные, цвета летнего леса, но холодные, острые, оценивающие. Взгляд воина, привыкшего видеть угрозу в каждой тени. На поясе — два кинжала в кожаных ножнах, рукояти обмотаны потемневшей от времени и пота кожей. За спиной — лук из тёмного дерева, тетива натянута, готова к бою в любой момент. Колчан с оперёнными стрелами. Одежда практичная — кожаная туника тёмно-зелёного цвета, штаны, высокие сапоги. Без украшений. Без излишеств. Воин. Капитан стражи. Тауриэль.  Имя, которое Итана слышала мельком от послов, но не придавала значения. Капитан королевской стражи Лихолесья. Личная охрана Трандуила. И теперь — её сопровождающая. Её надсмотрщица. Их взгляды встретились через расстояние, что разделяло берег и корабль, и в воздухе словно искра пробежала — холодная, настороженная. Две эльфийки, оценивающие друг друга, не находящие ничего общего. Итана подошла к трапу медленно, держа спину прямо, подбородок поднятым. Принцесса Снежнолесья не покажет слабости перед чужаками. — Принцесса, — Тауриэль склонила голову в формальном поклоне — коротком, сдержанном, без лишней учтивости. — Я Тауриэль, капитан королевской стражи Лихолесья. Мне поручено сопроводить вас в ваш новый дом и обеспечить вашу безопасность в пути. Голос её был низким для эльфийки, немного хриплым, словно она кричала слишком много или молчала слишком долго. В нём не было тепла, не было сочувствия, не было ничего, кроме холодного профессионализма. — Капитан, — Итана ответила таким же холодным тоном, и слово прозвучало не как обращение, но как вызов. — Надеюсь, путешествие будет недолгим. — Два месяца при хорошей погоде. Прошу на борт, Ваше Высочество. Мы отплываем с приливом. Она развернулась и пошла к трапу, не дожидаясь ответа, не оглядываясь — уверенная, что за ней последуют, потому что выбора нет. Движения её были текучими, точными, каждый шаг выверен, как в танце, но это был не танец придворной дамы, а танец воина, готового в любой момент выхватить клинок. Итана смотрела ей вслед, и что-то внутри сжалось — не от страха, но от холодного понимания. Высокомерная. Надменная. Типичный командир, что видит груз, который нужно доставить. Эль стояла рядом, тихая, верная, держа в руках сверток с личными вещами — книги, несколько платьев, украшения, мелочи, что Итана не могла оставить. Лицо служанки было спокойным, но глаза блестели от невыплаканных слёз. Она тоже прощалась. Со своей семьёй, своим домом, своей жизнью. Но ни слова жалобы, ни намёка на сожаление. — Эль, — позвала Итана тихо, и служанка подняла взгляд. — Ты готова? — Да, Ваше Высочество, — ответила та, и голос её не дрогнул. — Всегда готова. Они поднялись на борт вместе — медленно, осторожно, будто входили не на корабль, но в другой мир. Трап заскрипел под ногами, дерево было влажным от утренней росы. Итана держалась за перила, чувствуя под ладонью холод и шероховатость древесины. Команда расступилась, пропуская их на палубу. Несколько эльфов склонили головы в почтительном поклоне, но большинство просто смотрели — оценивающе, любопытно, равнодушно. Для них она была грузом. Невестой их короля. Частью политической сделки.  Тауриэль стояла у мачты, скрестив руки на груди, наблюдая холодным взглядом, как принцесса ступает на палубу. В её глазах не было ни восхищения, ни презрения — только оценка.  Итана выдержала её взгляд, не отводя глаз, и Тауриэль слегка приподняла бровь — может, удивлённая, может, одобряющая. Трудно сказать. А потом на борт подняли ящик. Большой, тяжёлый, из чёрного дерева, окованный железом. Четверо матросов несли его осторожно, словно внутри была не вещь, но что-то живое, хрупкое, драгоценное. Итана не задержала на нём взгляд — по крайней мере, не дольше, чем требовала вежливость, — но успела увидеть печать на крышке. Её дом. Символ Ледяной Короны, вырезанный в воске и металле. Матросы спустили ящик в трюм, исчезли за люком. Команда засуетилась. Матросы бегали по палубе, выкрикивая команды на языке моряков — коротком, резком, полном терминов, что Итана не понимала. Канаты отвязали от причальных столбов, швырнули на борт. Паруса подняли — медленно, торжественно, белые полотнища взметнулись вверх, разворачиваясь, словно крылья огромной птицы. На белом фоне был вышит зелёный узор — листья дуба, переплетённые с виноградными лозами, образующие бесконечный орнамент. Символ Лихолесья, что теперь был и её символом. Ветер подхватил паруса, наполнил их, и полотнища надулись, натянулись, заскрипели снасти. Корабль качнулся — легко, почти игриво, словно проснувшийся зверь потянулся перед бегом. И медленно, неумолимо начал отходить от причала. Только тогда Итана обернулась. Позволила себе последний взгляд на то, что оставляла позади. Берег Снежнолесья удалялся — медленно, мучительно медленно, будто сам мир не хотел отпускать её, но был бессилен остановить. Фигуры семьи становились меньше — крошечными силуэтами на фоне белых скал и серебристого леса, что мерцал в утреннем свете. Мать всё ещё прижимала платок к лицу, плечи её тряслись от рыданий. Отец стоял как статуя — прямой, неподвижный, король до последнего. Но даже его маска дала трещину. Рука поднялась — медленно, неуверенно, словно он боялся этого жеста, — и замерла в воздухе. Прощание. Благословение. Или просто мольба о прощении. Итана подняла руку в ответ — один раз. Медленно. Прощально. Держала её в воздухе, пока фигуры на берегу не стали совсем крошечными, почти неразличимыми. Потом опустила. И больше не оборачивалась. Она прошла к корме корабля, где меньше суеты, меньше взглядов, и оперлась о перила, глядя не назад, а вперёд — на бескрайнюю синеву моря, что расстилалась до горизонта. Корабль набирал скорость, рассекая волны с лёгкостью, что говорила о мастерстве строителей и опыте команды. Нос вздымался на гребнях, опускался в ложбины, и каждый раз Итана чувствовала, как желудок сжимается от непривычного движения. Берег таял в утреннем тумане, что начал сгущаться, поднимаясь от воды белёсыми клубами. Пока не осталось ничего, кроме серой линии горизонта, что дрожала, размывалась, наконец совсем растворилась в тумане. Итана закрыла глаза, вдохнула солёный воздух — так глубоко, что лёгкие заболели. Попыталась поймать в этом воздухе хоть каплю запаха дома — хвои, снега, холода, что был частью её. Но чувствовала только соль, водоросли, дерево корабля и что-то ещё — южное, тёплое, чужое. Ветер трепал её волосы, вырывал пряди из кос, бросал на лицо. Море шумело монотонно — гул, что мог успокоить или свести с ума, в зависимости от того, как долго его слушать. Над головой кричали чайки. Их крики были резкими, требовательными, совсем не похожими на тихое пение северных птиц. Эль подошла тихо, встала рядом, не говоря ни слова. Просто была рядом — тёплое, живое присутствие в этом холодном, чужом мире. Итана почувствовала, как служанка осторожно коснулась её руки — легко, почти незаметно, но это прикосновение сказало больше, чем тысяча слов. Позади остались годы, прожитые в белых стенах дворца, где каждый камень был знаком, где каждый коридор хранил воспоминания. Смех за завтраком с семьёй. Споры с отцом о книгах и истории. Ночи, проведённые на балконе под звёздами, когда мир казался таким простым, а будущее — таким далёким. Объятия матери, что пахли лавандой и любовью. Всё это осталось позади. В прошлом. В мире, который она больше не увидит. Или увидит, но он уже не будет прежним. Потому что она сама не будет прежней. И корабль понёс её прочь от дома, в объятия судьбы, которую она не выбирала. Но которую, волей-неволей, придётся принять. Или изменить.

🐉

Первые три дня в море Итана почти не выходила из каюты. Не потому, что боялась команды или не хотела видеть бесконечную синеву вокруг. Просто мир за пределами этого крошечного пространства стал слишком большим, слишком чужим, слишком реальным. А здесь, в тесноте четырёх стен, можно было притвориться, что ничего не изменилось. Что она просто отдыхает в странной комнате, и завтра проснётся в своих покоях, и всё окажется сном. Но каждое утро она просыпалась здесь. И понимала, что сон — это прошлое, а реальность — это каюта, корабль, и море, что уносит её всё дальше от дома. Помещение было тесным, но чистым — аккуратным, словно кто-то потратил время, чтобы сделать его хоть немного пригодным для принцессы. Узкая койка у стены была застелена чистым льняным бельём и укрыта тонким одеялом из грубой, но тёплой ткани. Не шёлк, не бархат, к которым привыкла Итана, но достаточно, чтобы не мёрзнуть. Рядом — вторая койка, поменьше, для Эль. Стол, прикрученный к полу массивными болтами, чтобы не сдвинулся при качке, с единственным стулом, тоже закреплённым. Полка для вещей, пустая, если не считать нескольких книг, что Итана привезла. Иллюминатор размером с тарелку был единственным окном в мир — круглое стекло, толстое, мутное от соли и времени, через которое просачивался серый свет. Иногда, когда волна поднимала корабль, в иллюминатор била вода, и тогда на мгновение всё погружалось в зеленоватый полумрак, словно каюта опускалась на дно. Потом корабль взмывал снова, и свет возвращался — тусклый, холодный, безжалостный. Пахло солью — едкой, въедливой, что пропитывала всё: одежду, волосы, кожу. Пахло дёгтем — смолой, которой обрабатывали доски, чтобы не пропускали воду. Пахло чем-то ещё — древним, морским, чужим. Не гнилью, не смертью, но чем-то живым и одновременно безжизненным. Запахом глубин, что лежали под килем, тысячи саженей воды, где не было света, не было звука, только тьма и давление, что могло раздавить кости. Итана никогда не плавала дальше прибрежных вод. Ледяное море у берегов Снежнолесья было спокойным, прирученным — его волны были предсказуемы, его штормы — известны, его глубины — изучены. Рыбаки выходили каждое утро и возвращались каждый вечер, и море не пожирало их, не требовало жертв. Оно было частью дома, частью жизни, чем-то знакомым и безопасным. Здесь же, в открытых водах, море жило своей жизнью — дышало, ворочалось, напоминало, кто здесь хозяин. Оно не было злым. Не было добрым. Оно было равнодушно, как время, как звёзды, как сама вечность. И это равнодушие пугало больше любой злобы. Качка в первый день была терпимой. Корабль покачивало мягко, ритмично, словно колыбель. Итана сидела на койке, прислонившись спиной к стене, и читала книгу — одну из тех, что привезла, летопись о Нуменоре, великом острове, что утонул в волнах за гордыню своих королей. Ирония не ускользнула от неё: она плыла по морю, читая о тех, кто был поглощён морем. Но продолжала читать, потому что это отвлекало, давало разуму за что-то зацепиться, кроме мыслей о том, что ждёт впереди. Эль устроилась на своей койке, тихая, почти незаметная, как всегда. Она перебирала вещи, складывала одежду, проверяла припасы — занималась привычными делами, что давали иллюзию контроля. Иногда она поглядывала на Итану, словно хотела что-то сказать, но молчала. И Итана была благодарна за это молчание. К вечеру качка усилилась. Корабль начал не просто покачиваться, но подниматься и опускаться — медленно, тяжело, словно гигантское существо, что шагает по волнам. Желудок Итаны сжимался каждый раз, когда нос судна взмывал вверх, а потом падал вниз, в ложбину между волнами. Во второй день было мучительно. Итана проснулась от тошноты — тяжёлой, липкой, что накатывала волнами вместе с морем. Она попыталась встать, дойти до таза, что стоял в углу, но ноги подкосились. Мир вращался — не переставая, не давая зацепиться взглядом за что-то устойчивое. Эль помогла ей — молча, быстро, привычно. Поддержала, подала воду, вытерла лицо влажной тканью. Сама служанка была бледна — восковая бледность, что говорила о том, что ей не лучше, но она держалась, потому что долг требовал. — Тебе нужно отдохнуть, Эль, — прохрипела Итана, когда очередная волна тошноты отпустила. — Ляг. Я справлюсь. — Ваше Высочество... — Это не просьба, — Итана попыталась улыбнуться, но получилась гримаса. — Если мы обе свалимся, кто будет держать нас в здравом уме? Эль колебалась, потом кивнула и вернулась на свою койку. Легла, прикрыла глаза, и даже в полумраке каюты Итана видела, как дрожат её руки, как бледны губы. Корабль качало. Скрипело дерево. За стеной слышались голоса матросов — приглушённые, но живые. Они не страдали. Для них это было обычным делом. К третьему дню она привыкла — хотя бы настолько, чтобы не валяться пластом. Тошнота осталась — лёгкая, тлеющая на краю сознания, — но управляемая. Желудок больше не бунтовал при каждом движении корабля. Голова кружилась меньше. Тело начало понимать, что это новая реальность, и нужно приспособиться. Но отвращение к морю никуда не делось. Итана ненавидела его — тихо, упрямо, без слов. Ненавидела бесконечную синеву, что окружала корабль со всех сторон, не давая зацепиться взглядом за землю. Ненавидела монотонный шум волн, что не прекращался ни днём, ни ночью. Ненавидела запах соли, что пропитал всё. Ненавидела ощущение беспомощности — понимание, что здесь, в открытом море, она ничего не значила. Была пылинкой на поверхности гиганта, что мог смести её одним движением. Эль была бледна, но с каждым часом ей становилось лучше. Морские волны укачивали её меньше, чем в первые дни. Цвет возвращался к щекам, руки переставали дрожать. Итана давала ей время отдохнуть, не нагружала разговорами или просьбами. Просто позволяла быть. Тауриэль появлялась редко. Дважды в день — утром и вечером — она приносила еду: хлеб, сушёное мясо, фрукты, что ещё не испортились, воду в кувшине. Ставила на стол молча, коротко кивала, уходила. За три дня они обменялись от силы десятком слов — формальными и необходимыми. Тауриэль исполняла долг — не больше, не меньше. Итана была грузом, который нужно доставить. И капитан не видела смысла притворяться, что это нечто иное. Что ж, — думала Итана, глядя на закрытую дверь после очередного визита капитана. — Хотя бы она честна. Не пытается подсластить пилюлю. Но всё равно это задевало. Не потому, что она хотела дружбы, но потому, что напоминало: она больше не принцесса, которую уважают. Она товар. На четвертый день вечером Итана сидела на полу каюты, скрестив ноги, прислонившись спиной к койке. В руках — книга, раскрытая на середине. Она читала вслух — не громко, но достаточно, чтобы голос заглушал монотонный шум моря. Это была старая привычка, усвоенная ещё в детстве. Когда становилось страшно или одиноко, она читала вслух. Звук собственного голоса успокаивал, давал ощущение, что мир не совсем пуст, что есть хоть какая-то связь с реальностью. Сейчас она читала «Сказание об Эарендиле» — историю моряка, что плыл к Благословенному Краю и достиг его, когда все считали это невозможным. Ирония снова: она плыла прочь от дома, читая о том, кто плыл к дому. — И поднял он паруса белые, словно крылья лебедя, и понёс его ветер на запад, туда, где звёзды ярче, где море встречается с небом, где нет ни печали, ни смерти... Голос её был тихим, немного хриплым от нескольких дней молчания, но ровным. Слова текли, складывались в образы — корабль, парящий над волнами, звёзды, отражённые в воде, берег, где росли деревья, что не знали осени. Эль лежала на своей койке, прикрыв глаза, но не спала — Итана видела, как дрожат её веки, как губы шевелятся, повторяя слова за принцессой. — С детства я мечтала о долгих странствиях, — произнесла вдруг служанка, и голос её был тихим, почти робким, словно она боялась нарушить хрупкое спокойствие. Итана подняла взгляд, закрыла книгу, положила на колени. Она думала, что Эль спала или по крайней мере дремала. — О дальних странах, — продолжила эльфийка, открывая глаза и глядя в потолок. — О лесах, что не знают снега. О городах, выстроенных из белого камня под жарким солнцем. О горах, что касаются облаков. О реках, что текут сквозь луга, полные цветов, каких мы не видели, — она улыбнулась слабо, печально. — Я читала о них в книгах. Слушала песни менестрелей. И мечтала, что однажды увижу. Но понимала: служанке не суждено путешествовать. Моя жизнь — дворец, коридоры, покои. От рождения до смерти. Она повернула голову, посмотрела на Итану, и в глазах её мелькнуло что-то тёплое, почти счастливое. — А теперь я плыву по морю. К землям, о которых мечтала. Это... это странно. Страшно. Но и волнующе. Итана смотрела на неё долго, переваривая услышанное. В голове не укладывалось: как можно радоваться этому путешествию, когда оно ведёт к тому, от чего она сама хотела бежать? Как можно видеть в этом приключение, а не изгнание? Но потом поняла: Эль не бежала ни от кого. Не теряла дом. Она выбрала этот путь сама. И в этом была огромная разница. — От этого желания ты поехала со мной? — спросила Итана, и на губах её появилась улыбка — первая за много дней, слабая, но искренняя. Она видела, что лицо спутницы порозовело с момента их отбытия, что дыхание стало ровнее, что в глазах появился блеск жизни. — Хотела увидеть мир? Эль приподнялась на локте, и улыбка её стала шире, смущённой, почти виноватой. — Не только поэтому, Ваше Высочество, — ответила она тихо. — Но... да. Отчасти. Это эгоистично, я знаю. Вы едете к судьбе, которую не выбирали, а я радуюсь, что увижу земли из легенд. Но я не могу не чувствовать... волнения. Страха и волнения одновременно. Итана покачала головой, протянула руку, коснулась руки служанки. — Это не эгоистично, Эль. Это человечно. И я... я рада, что хоть для кого-то это путешествие не только страдание, — она сжала её пальцы. — Расскажи мне. О чём ты мечтала? Что хотела увидеть больше всего? Эль села, скрестила ноги, обняла колени — жест, что делал её похожей не на служанку, но на девочку, что делится секретами с подругой. — Лотлориэн, — выдохнула она, и в голосе её было благоговение. — Золотой Лес, где растут деревья мэллорн, что не сбрасывают листья даже зимой. Где владычица Галадриэль видит то, что скрыто от других. Где время течёт иначе, — она закрыла глаза, словно представляя. — Говорят, если войдёшь туда смертным, выйдешь постаревшим на десятилетия. Но эльфы там не стареют вовсе. Будто остров вечности посреди моря времени. — Лотлориэн далеко от Лихолесья, — заметила Итана мягко. — Вряд ли нам доведётся... — Знаю, — Эль кивнула, открывая глаза. — Но мечтать не запрещено. А ещё... — она замолчала, подбирая слова. — А ещё я хотела бы увидеть Эребор. Одинокую Гору. Итана удивлённо приподняла бровь. — Эребор? Гору, где спит дракон? — Именно поэтому, — Эль наклонилась вперёд, и в глазах её загорелся азарт, что Итана никогда прежде не видела. — Смауг Золотой. Великий Огненный Змей. Последний из великих драконов севера. Говорят, он лежит на горе сокровищ, что собирали гномы Эребора веками. Говорят, чешуя его непробиваема, пламя может расплавить камень, а взгляд — парализовать смельчака, осмелившегося приблизиться, — она обхватила колени крепче, словно удерживая трепет. — Я знаю, это безумие. Что драконы — это смерть, разрушение, алчность, воплощённая в плоть. Но... разве не удивительно? Разве не невероятно, что такие создания существуют? Что где-то в мире есть существо, способное жить тысячелетия, летать над облаками, дышать огнём? — Ты много знаешь о драконах, — заметила она, откладывая книгу в сторону. Эль смутилась, опустила взгляд. — Я читала, когда была маленькой. В библиотеке дворца есть раздел, куда редко кто заходит — старые летописи, записи о войнах с драконами. Мне разрешали убирать там, и я... иногда читала. Когда никто не видел, — она подняла взгляд, виноватая. — Знаю, не положено было. Но не могла удержаться. — Я не сержусь, Эль, — Итана улыбнулась. — Напротив. Расскажи мне. Что ты узнала? Служанка оживилась, выпрямилась. — Драконы бывают разные, — начала она, словно излагая урок. — Великие и малые. Крылатые и бескрылые. Огненные и холодные. Некоторые разумны — говорят на языке эльфов и людей, плетут интриги, хитры, как древние короли. Другие — не более чем звери, что руководствуются голодом и яростью. — Смауг — из разумных, — добавила Итана, вспоминая прочитанное. — Он всё ещё спит. Уже почти два столетия. Гномы не решаются вернуться в Эребор, пока он там. — А люди? — спросила Итана. — Неужели никто не пытался убить его? — Пытались, — Эль кивнула мрачно. — Многие. Ни один не вернулся. Драконья чешуя крепче стали. Клинки ломаются о неё. Стрелы отскакивают. А пламя... говорят, Смауг испепелил армию Дейла за один час. Целый город сгорел дотла. Люди бежали, но огонь догонял. Тишина повисла между ними — тяжёлая, наполненная образами ужаса. Итана провела рукой по обложке книги на коленях, чувствуя шероховатость кожи. Слова Эль отозвались внутри, вызвали воспоминания. — В Снежнолесье тоже были драконы, — сказала она тихо, почти неслышно. — Когда-то давно. Эль удивлённо подняла взгляд. — Ваше Высочество? — Не такие, как Смауг, — продолжила Итана, вспоминая истории отца и глядя в иллюминатор, где плескалась серая вода. — Не великие огненные змеи. Но их младшие собратья. Рождённые из союза льда и пламени. Говорят, они могли выдыхать и огонь, и холод, в зависимости от настроения или нужды. Чешуя их переливалась всеми цветами — красным, золотым, серебряным. Прекрасные. Смертоносные. Эль медленно кивнула и вновь опустилась на койку. — Говорят, драконы не подчиняются силой. Только по выбору сердца. За окном море шумело монотонно. Корабль качало. Где-то наверху раздавались голоса команды — приглушённые, далёкие. А в трюме, под ними, в ящике из чёрного дерева, спало яйцо.

🐉

— Ваше Высочество? Голос Эль был тихим, обеспокоенным, прорезал тишину каюты, что стала слишком давящей, слишком тесной. — Прости, я... не хотела разбудить тебя, — прошептала Итана. — Мне не спалось. Хотела выйти на палубу, подышать свежим воздухом. — Подождите, — служанка соскользнула с койки, схватила свою скромную накидку — серую, поношенную, но тёплую — и накинула на плечи, застёгивая на ходу. — Я пойду с вами. Они вышли в коридор — тихо, крадучись, словно воровки, хотя никакого запрета выходить из каюты не было. Просто в ночной тишине любое движение казалось нарушением, вторжением в покой спящего корабля. Коридор был узким, низким, пропитанным запахом моря и древесины — живым запахом, что говорил о том, что корабль дышит, скрипит, живёт своей таинственной жизнью. Стены были тёмными, почти чёрными, освещёнными только единственным фонарём в дальнем конце — слабым оранжевым светом, что колебался в такт качке. Тени плясали, вытягивались, сжимались, делая коридор похожим на горло огромного зверя. Их шаги гулко отдавались на деревянном настиле — скрип досок, шелест ткани, дыхание, что казалось слишком громким. Где-то за стенами слышалось мерное похрапывание — кто-то из команды спал в соседних помещениях. Они дошли до лестницы — крутой, почти вертикальной, с узкими ступенями, отполированными тысячами ног до гладкости. Итана поднялась первой, держась за перила, чувствуя, как с каждой ступенью воздух становился свежее, холоднее, насыщеннее солью. И Итану ударил ветер. Не просто ветер — стихия. Холодная, яростная, живая, что хлестала по лицу, рвала волосы из кос, проникала под одежду ледяными пальцами. Итана ахнула, зажмурилась, заставила себя подняться на палубу, протянула руку вниз, помогая Эль. Служанка вылезла следом, прижимая накидку к телу, щурясь от ветра. — Ваше Высочество... — начала она, но голос её унесло ветром. Итана не ответила. Просто стояла, зажав край плаща, и смотрела. Палуба была залита рассветным светом. Небо на востоке окрашивалось в оттенки розового, золотого, бледно-голубого, словно какой-то великий художник макал кисть в краски и мазками расписывал холст. Солнце ещё не взошло, но его приближение чувствовалось — в том, как темнота отступала, как звёзды гасли одна за другой, как воздух становился светлее, прозрачнее. Рассвет в море был не таким, как на суше. Здесь не было гор, что загораживали бы горизонт, не было деревьев, что отбрасывали бы тени. Только бесконечная линия, где небо встречалось с водой, и оттуда, из этой встречи, рождался свет — медленно, торжественно, неумолимо. Небо распростёрлось бескрайней синевой — не той тёмной синевой ночи, но живой, дышащей, переливающейся всеми оттенками. Лишь у горизонта оно касалось моря, сливалось с ним, и невозможно было сказать, где заканчивается одно и начинается другое. Паруса хлопали на ветру — громко, резко, словно гигантские птицы били крыльями, пытаясь взлететь. Они были наполнены до предела, натянуты так, что казалось, вот-вот порвутся, но держались, гнали корабль вперёд с такой скоростью, что нос судна рассекал волны, оставляя за собой белый пенный след. Команда сновала туда-сюда. Матросы подтягивали канаты, проверяли снасти, перекрикивались на своём наречии — быстром, резком, полном команд и предупреждений. Итана понимала лишь частично — отдельные слова, обрывки фраз. Морской воздух был холодным — не тем привычным холодом Снежнолесья, мягким, обволакивающим, но резким, жёстким, словно тысячи ледяных игл впивались в лёгкие с каждым вдохом. Северный ветер, что дул с тех земель, что лежали где-то за горизонтом, жестокий и беспощадный, хлестал по лицу, обжигал щёки, сбивал паруса, заставляя корабль крениться то в одну, то в другую сторону. Итана вдохнула глубоко — так глубоко, что заболела грудь, — и почувствовала, как что-то внутри оттаивает. Семь дней. Семь дней в тесноте каюты, где воздух был спёртым, пропитанным запахом дёгтя и замкнутого пространства. Семь дней, что она не видела неба — настоящего неба, распростёршегося от края до края мира. Седьмой день, как они плывут. Седьмой день, как Итана покинула родные земли навсегда. И впервые за эти семь дней она почувствовала не удушье, но свободу. Странную, пугающую, но свободу. Море простиралось во все стороны — бесконечное, безжалостное, прекрасное. Волны вздымались и опадали в вечном ритме, старом, как сам мир. Вода была тёмно-синей, почти чёрной в глубине, но на гребнях переливалась серебром и пеной. Где-то вдали, на краю зрения, мелькали спины каких-то существ — может, рыб, может, чего-то большего. Мир был полон жизни, скрытой под поверхностью, и это одновременно завораживало и пугало. — Ваше Высочество, нам лучше спуститься вниз, — голос Эль был обеспокоенным, дрожащим от холода и тревоги. — Ветер слишком сильный. Вы простудитесь. Но Итана не двигалась. Стояла у борта, держась за перила, и смотрела — не могла оторвать взгляда от этой бескрайности, что раскинулась перед ней. — Ваша служанка права, принцесса. Голос прозвучал рядом — низкий, ровный, без эмоций. Итана обернулась. Тауриэль стояла в нескольких шагах, руки скрещены на груди, лицо непроницаемо. Она появилась бесшумно — как всегда, как тень, как призрак. На ней была та же кожаная туника, тот же лук за спиной, но сейчас волосы её были растрёпаны ветром, а на щеках проступил лёгкий румянец — единственный признак того, что она не статуя, но живое существо. — Капитан, — Итана кивнула холодно, формально. — Качка усиливается, — продолжила Тауриэль, не отвечая на приветствие. — Лучше спуститесь в каюту. Приближается шторм. Она сказала это ровно, без тени тревоги, но что-то в её взгляде заставило Итану насторожиться. — Шторм? — переспросила Эль, и в голосе её прозвучал страх. — В такой светлый день? Действительно, небо было ясным, солнце уже почти взошло, окрашивая мир в золото. Как мог быть шторм? — Мне здесь нравится, — ответила Итана, отряхивая с плаща капли воды, что долетали с гребней волн. Она отвернулась от Тауриэль, посмотрела на море снова, и в груди что-то сжалось — не от страха, но от восторга. — Впервые с момента моего отъезда, когда море пугало своей величиной, я вышла на палубу и смотрю на него прямо. На эти волны, бьющиеся о борт, на бескрайний голубой простор, — она сделала паузу, вдохнула солёный воздух. — Это прекрасно настолько, что не передать словами. Тауриэль молчала, и Итана почувствовала на себе её взгляд — долгий, оценивающий. Потом капитан шагнула ближе, встала рядом у перил, указала на горизонт. — Видите? Итана проследила за её рукой, прищурилась. На западе, там, откуда они плыли, — полоса облаков. Тёмно-серых, почти чёрных, словно кто-то размазал уголь по небу грязными пальцами. Они двигались — быстро, неестественно быстро, пожирая ясное небо, наползая на солнце. — Шторм? — переспросила Итана, и в голосе её появилась нота сомнения. — Не просто шторм, Ваше Высочество. Голос прозвучал сзади — хриплый, старый, но властный. Итана обернулась. Капитан корабля — Паир, как представился он в первый день, — подошёл к ним тяжёлой, качающейся походкой моряка, что провёл на воде больше времени, чем на суше. Лицо его было выветренным, изборождённым морщинами, словно само море оставило на нём свои письмена. Руки — узловатые, покрытые шрамами, мозолями, старыми ожогами. Глаза — серые, холодные, видевшие слишком много. Он остановился у борта, сплюнул за него — привычка старых моряков, что Итана находила отвратительной, но промолчала. — Худший шторм, что я видел за последние полвека, — произнёс он, глядя на тёмные облака. — Идёт прямо на нас. Через час, может, меньше, он будет здесь. Эль побледнела, прижала руки к груди. — Мы не можем обойти? — спросила Итана, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Изменить курс? Паир покачал головой. — Слишком быстро движется. Я плаваю по этим водам триста лет, Ваше Высочество. Видел штормы, что топили флоты. Видел волны высотой с башню. И это... — он замолчал, сглотнул, — не просто облачко... Вам нужно быть готовой, — продолжил капитан, повернувшись к ней. — Когда начнётся качка оставайтесь в каюте. Привяжите себя к койке верёвками. Не выходите, до моей команды. — Привязать? — Итана нахмурилась, и в голосе её прозвучало недоверие, почти оскорбление. — Вы серьёзно? Паир посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом — тем, каким смотрят на ребёнка, что не понимает опасности, но должен понять, прежде чем будет слишком поздно. — Смертельно серьёзно, — вмешалась Тауриэль, и голос её был холоден, как сталь клинка. — Если вас смоет за борт, принцесса, никто не прыгнет за вами. Море в шторм не прощает глупости. Вы утонете за секунды. Вода затянет вниз, как камень. И никакая королевская кровь не спасёт. Она не отводила взгляда, и в зелёных глазах её не было ни жалости, ни сочувствия — только холодная, жёсткая правда. Итана посмотрела на неё — на это холодное, жёсткое лицо, на губы, сжатые в тонкую линию, на руки, скрещённые на груди. Она боится, — поняла вдруг. — Пытается не показывать, но боится. Все они боятся. И это понимание было страшнее любых слов. Она перевела взгляд на горизонт снова. Тёмные облака подползали ближе — медленно, но неумолимо, словно живое существо, что крадётся к добыче. Уже можно было различить их структуру — клубящиеся массы, вздымающиеся столбами, искривлённые, будто корчащиеся в агонии. Внутри мелькали вспышки — молнии. Ветер усилился. Паруса затрещали, заскрипели снасти. Кто-то из команды крикнул что-то на эльфийском — резко, встревоженно. Другие подхватили, побежали к мачтам, начали сворачивать паруса — быстро, слаженно, но в движениях была спешка, граничащая с паникой. — Все по местам! Готовимся к шторму! Задраить люки! Закрепить снасти! Живо! Эльфы бросились исполнять, и палуба превратилась в улей — фигуры сновали туда-сюда, канаты летали в воздухе, раздавались удары молотков, скрежет металла, крики. Тауриэль задержалась, глядя на Итану. — Каюта мала, но, если корабль перевернётся... держите что-нибудь острое под рукой — нож, осколок. Если начнёт тонуть, нужно будет перерезать верёвки быстро. Итана вздрогнула. — Вы думаете, мы можем затонуть? Тауриэль не ответила сразу. Посмотрела на шторм, потом обратно на принцессу. — Я думаю, что море непредсказуемо, — произнесла она наконец. — И лучше быть готовой к худшему. Тогда, может, оно не случится. Она развернулась, пошла прочь — к команде, к своим обязанностям, оставив Итану стоять у борта с колотящимся сердцем и мыслями, что разбегались, как испуганные птицы. — Ваше Высочество, — Эль тронула её за рукав, голос дрожал. — Пожалуйста. Пойдёмте вниз. Сейчас. Итана кивнула, но не двинулась с места. Ещё мгновение. Ещё один взгляд на мир, что был таким прекрасным минуту назад и теперь готовился поглотить их. Солнце почти скрылось за тучами. Свет померк, стал тусклым, болезненным. Море потемнело, волны стали выше, злее, с белыми гребнями, что вздымались, как клыки. Ветер выл — протяжно, тоскливо, как стая волков, окруживших добычу.

🐉

Шторм обрушился на корабль, как разъярённый бог. Волны били в борт с грохотом, что был громче любого грома. Судно поднимало на гребень — высоко, так высоко, что казалось, вот-вот взлетит, — а потом швыряло вниз, в ложбину, где вода смыкалась над мачтами, давила, душила. Дерево скрипело, стонало — жуткие звуки, словно корабль был живым существом, вопящим от боли. Где-то что-то треснуло — громко, резко. Мачта? Киль? Итана не знала, но звук был страшным. Вода просачивалась сквозь щели в двери, в иллюминаторе, текла по полу холодными ручьями. Каюта кренилась то в одну, то в другую сторону, и всё, что не было закреплено, летало в воздухе, билось о стены. Итана сжала зубы, вцепилась в край койки. Желудок подступал к горлу. Голова кружилась. Хотелось кричать, но она не позволяла себе — стискивала зубы до боли, до хруста, лишь бы не издать звука. Эль плакала — тихо, безутешно, прижав руки к лицу. Итана слышала её всхлипы сквозь рёв шторма и хотела сказать что-то утешительное, но слова застревали в горле. Где-то наверху кричали. Грохот. Треск. Ещё один удар волны — такой силы, что корабль накренился почти горизонтально, и Итана повисла на верёвках, едва не вывихнув запястья. В ушах звенело, в глазах потемнело от напряжения, она стиснула зубы. Дверь распахнулась с пронзительным скрипом — и в каюту ворвалась вода. Холодная, солёная, злая. Волна захлестнула помещение по колено, ледяные струи хлестнули по лицу, заставляя задыхаться. Итана едва не нахлебалась воды, но сумела удержаться, вцепившись в край койки. — Ваше Высочество! — крикнула Эль, её голос дрожал. Итана уже перерезала верёвки, связывавшие её. — Эль, если не обрежем, мы утонем, — выдохнула принцесса, чувствуя, как ледяная вода тянет её вниз, словно невидимые руки мрака. — Капитан не давал приказа выходить! Не делайте этого! Вы погибнете! Наверху царил настоящий ад: крики сливались в единый вопль отчаяния, грохот ломающихся досок, звон металла, будто сама стихия била в исполинский гонг, возвещая конец. Итана выбралась в коридор — и тут же оказалась по пояс в воде. Течение тянуло вниз, одежда налилась свинцовой тяжестью, каждый шаг давался с мучительным усилием. Она задыхалась, хватала ртом воздух, но не останавливалась.  Эль была рядом, её хрупкая фигура дрожала от холода и страха, но она не отставала. Итана схватила её за руку — ледяную, дрожащую, но живую. Корабль тонет, и море заберёт их. Но в этой мысли не было смирения — лишь ярость, жгучая, как пламя. Итана рванулась к люку наверху — он не поддавался. Они вдвоём бились о крышку, ударяли, царапали, но тщетно. В этот миг принцесса заметила одного из матросов — он скрылся за дверью в трюм, его силуэт мелькнул в полумраке, словно призрак. — Помогите нам, прошу… — её голос потонул в солёной воде, в рёве бури, в грохоте гибнущего корабля. Итана потянула Эль за руку к трюму. Воздух здесь был ещё более спёртым, пропитанным запахами груза — рыбой, пряностями, мокрой древесиной. Тусклый свет масляной лампы дрожал в такт качке, отбрасывая причудливые тени на штабеля ящиков и мешков. Тени извивались, словно живые, будто сами стены шептали древние проклятия. Матрос сторожил один из ящиков, покачиваясь из стороны в сторону, его лицо было искажено страхом. — Принцесса… — не успел он произнести, как корабль тряхнуло с такой силой, что матрос не удержал равновесия и рухнул, ударившись головой о ящик. Глухой стук, короткий вскрик — и тишина. Эль вскрикнула, кинулась к бессознательному эльфу. Её пальцы коснулись его лба — и на них осталась кровь, алая, как рубин. — Он… он умер, — в ужасе произнесла она, её голос дрогнул, словно хрустальная нить, готовая разорваться. Итана подошла к ящику, который был примотан цепями, словно нечто опасное, что нельзя выпустить на волю.  — Я прежде никогда не видела подобных рун, — Итана подалась вперед и коснулась пальцами гравировки, осторожно, словно касаясь драгоценного камня. Руны были вырезаны глубоко, их линии переплетались в сложный узор, и под пальцами принцесса ощутила их чёткую форму — холодные, древние, будто высеченные самим временем. Но это было не главное. Главным было то странное ощущение, которое пронзило её в момент прикосновения — словно что‑то отозвалось изнутри ящика. Не просто металл или камень, не золото и не самоцветы, как у любого торговца. В таком случае Итана быстро бы потеряла интерес, но что-то в ней словно манило, что-то шептало на грани слышимости. Там что-то живое, что-то дышит в глубине деревянного короба. Итана не могла отвести руку, её пальцы словно приросли к дереву, а в груди разгоралось пламя. — Ваше Высочество… — голос Эль прорвался сквозь туман её мыслей. Крики команд наверху внезапно изменились. Из‑за грохота шторма сложно было что‑то различить, но острый эльфийский слух уловил разницу. Это были не просто команды матросов, борющихся с непогодой. Она различила панику, крик ужаса, донёсшийся сквозь скрип досок, словно кто‑то увидел нечто, от чего кровь стынет в жилах. Сверху донёсся ещё один крик, прерванный на полуслове. Потом — глухой звук падающего тела и чей‑то приглушённый стон, переходящий в хрип. Лампа качнулась от особенно сильного толчка корабля, и тени заплясали по стенам трюма, словно демоны в преддверии резни. — Что это? — шёпотом спросила Эль, её глаза расширились от ужаса. И в этот момент всё стихло. Не было ни единого звука с верхней палубы — ни команд, ни проклятий, ни скрипа канатов. Даже ветер словно затих. Только плеск волн о борт и зловещая тишина, тяжёлая, как могильный камень. Шаги. Глухие. Тяжелые. По деревянным ступеням трапа кто-то медленно спускался в трюм. Итана напряглась, как тетива перед выстрелом. Каждый удар сердца отдавался в ушах, сливаясь с плеском воды и стоном корабля. Первый не заставил себя ждать. Его голова показалась в проеме — грязные всклокоченные волосы, шрам от уха до подбородка. Корабль качнуло, и в тусклом свете он увидел их. — Пираты, — прошептала Эль, её голос дрогнул, но она не отступила ни на шаг. Незваный гость ухмыльнулся, полностью спустившись в трюм. Его сапоги хлюпали по залитому водой полу. Он сделал несколько медленных шагов, разглядывая пленниц, и наконец остановился, уперев руки в бока. Его взгляд задержался на Итане — на её бледном лице, на дрожащих губах, на глазах, полных гнева и страха. — Так‑так‑так, кто это тут у нас? — ехидно улыбнулся он, обнажая кривые гнилые зубы, и сделал полшага вперёд. Его кожаный жилет был забрызган свежей кровью, а в руке он поигрывал окровавленным кинжалом. — Какая красотка… и принцесса к тому же.  — Встаньте за мной, Ваше Высочество, — Эль заслонила Итану своей спиной, готовая встретить опасность. Руки её дрожали, но в голосе звучала несгибаемая решимость. — Я не позволю им вас тронуть. — Ваших там уже всех перерезали, — хмыкнул пират, проводя пальцем по лезвию кинжала. Звук был режущим, как скрежет металла по камню. — Остались только крысы в трюме. Но не переживайте — мы и с вами быстро разберёмся. Эль тряслась, не могла вымолвить и слова. Она была простой служанкой, никогда не держала в руках оружия, никогда не думала, что ей придётся стоять перед лицом смерти, заслоняя собой свою принцессу. — Сколько вас? — спросила она тихо. Пират захохотал, его смех эхом разнёсся по трюму, словно карканье ворона над полем битвы. — Достаточно, чтобы управиться с парочкой трюмных крыс. Хотя… — он облизнул губы, его глаза блеснули в полумраке, — с такой красоткой можно и поиграться сначала. За его спиной на трапе заскрипели ступени. Спускались ещё. Один за другим, словно тени из преисподней, они появлялись в проёме — четверо, пятеро, шестеро. Их сапоги глухо стучали по влажным доскам, и с каждым шагом воздух становился тяжелее, пропитанный запахом крови, пота и страха. — Что вам нужно? — дрожащим голосом спросила Эль, хотя всем было ясно, что пиратам нужно лишь одно — грабить и убивать. Они были редкостью в Северном море, но все же встречались. Беспощадные отребья, голодные до крови и золота. Обычно нападали на одиночные торговые суда в безлюдных водах, словно стая акул. Их взгляды скользили по Итане, словно оценивая её. Один из них, заметив Эль, присвистнул, криво усмехнувшись. — Её за борт, — кивнул в сторону Эль. — А тебя мы заберем с собой, — проговорил он, не сводя хищного взгляда с Итаны. — За тебя, малышка, хорошие деньги дадут. — Ублажать умеешь, принцесса? — гадко ухмыльнулся другой, блеснув гнилыми зубами. Его смех был больше похож на рвотный кашель. — Мы научим, — подхватил третий, потирая грязные, чёрные от соли и крови руки. — У нас будет много времени в пути. Один из них шагнул вперёд, сжимая в руке ржавый кинжал, и замахнулся, чтобы перерезать горло Эль, стоявшей между ним и его добычей. Время словно застыло. Но как только клинок взлетел вверх, всё произошло меньше чем за секунду. Сталь поцеловала сталь — звонкий удар разорвал тишину трюма. Лезвие Тауриэль встретило лезвие противника и отразило смертельный выпад в сторону. Металл заскрежетал, высекая искры, которые на миг осветили мрачное пространство трюма призрачным сиянием. Эль едва не задрожала от облегчения — смерть пронеслась в дюйме от ее горла. Она инстинктивно отступила на шаг, прижав руку к груди, где бешено колотилось сердце. — Ты умрёшь раньше, чем коснёшься их, — холодно произнесла Тауриэль, не сводя взгляда с пирата. Её голос звучал как лезвие — острый, бесстрастный, лишённый всякой жалости. Она стояла перед ними — воплощение неистовой силы и неукротимой воли. Вся в крови — чужой и своей. На плече рваная рана, из которой сочилась алая струя, оставляя тёмные следы на изношенной ткани одежды. Кровь стекала по рукавам, капала с пальцев, но Тауриэль не обращала на это внимания. Её поза была твёрдой, как скала, а глаза горели яростным огнём, который мог бы испугать даже самых отъявленных головорезов. — Вы вторглись в чужие владения. Вы бросили вызов тем, кого не должны были трогать. Губы его растянулись в хищной улыбке: — Поиграем, эльфийка? Она двинулась вперёд — стремительно, безжалостно. Её движения походили на танец: гибкие, быстрые, но смертельно точные. В тесном, захламлённом трюме каждый шаг был рассчитан. Клинки скользили, сталкивались, воздух звенел от стали и запаха крови. Первый пират захрипел, захлебнувшись собственной кровью — его горло рассекла её рука. Второй, бросившийся на неё сбоку, получил удар под рёбра и осел на ящики, изо рта хлынула тёмная пена. Третий успел лишь взмахнуть оружием — эльфийская сталь нашла его сердце, и он рухнул, ударившись спиной о бочонок. Но едва Тауриэль обернулась, добивая последнего, сзади возник четвёртый. Она услышала лишь тяжёлый вдох, а затем — глухой удар. Рукоять кинжала с силой обрушилась ей на затылок. Мир качнулся. Тауриэль рухнула на пол, пальцы разжали клинок. В ушах взвыло, перед глазами поплыли цветные круги, будто кто-то зажёг огни в темноте. Её дыхание стало рваным, сознание ускользало, но она всё ещё пыталась подняться, цепляясь за скользкую доску пола… — Мы под защитой Короля Трандуила. Если вы.. Удар ногой в рёбра оборвал её слова. Эльфийка задохнулась, согнулась. — Заткнись, остроухая, — рявкнул пират. — Твой король здесь не указ. Мы в открытом море, а здесь правят другие законы. Эль отшвырнули в сторону одним ударом. Эльфийка вскрикнула, больно ударившись спиной о доски. — Эй, аккуратнее! — крикнул кто-то сверху, когда Итану схватили за грудки. — Обращайся с ней, как с хрустальной вазой. Она — ценный груз. Только мутные силуэты качались перед глазами в такт качке корабля, словно тени из кошмара, что являлся ей в редкие ночи, когда память возвращалась к битвам, где она потеряла слишком многих. Мир плыл, терял очертания, окрашивался красным — не от крови, хотя и её было достаточно, но от боли, что пульсировала в черепе, разливалась за глазами, пронзала до самых костей. Тауриэль попыталась подняться — заставила руки упереться в мокрые доски палубы, толкнуться, но тело не слушалось. Мышцы отказывались работать, словно кто-то перерезал все связи между разумом и плотью. Колени подогнулись, и она рухнула обратно, ударившись лицом о холодное, солёное дерево.  И тут тяжёлый ботинок — грубый, окованный металлом — с хрустом пригвоздил её обратно к полу, наступив между лопаток. Боль вспыхнула ослепительной вспышкой. Тауриэль закашлялась, пытаясь вдохнуть, но давление было таким, что рёбра скрипели, грозя сломаться. — Лежи тихо, остроухая, — голос сверху был грубым, пропитанным презрением. — Ты уже наигралась в героя. Теперь плати. За спиной Эль, дрожащей от ужаса и бессилия, вырос один из пиратов с окровавленным клинком, с усмешкой на лице, что обещала боль. Много боли. Он поднял меч — медленно, словно наслаждаясь моментом, смакуя страх, что исходил от служанки волнами. — Смотри, как они умирают, — прошептал Итане кто-то прямо в ухо. Горячее дыхание несло с собой смрад гнили и дешёвого рома. Итана закашлялась, силясь отвернуться, но грубые, вонючие пальцы вцепились в её подбородок, заставляя смотреть. Заставили видеть меч, что занесён над головой Эль, что сейчас, вот-вот, опустится и... — Нет! — вырвалось у неё из груди, хриплое, отчаянное, словно крик раненого зверя. — Прошу, не надо! Её голос дрожал — не от холода, не от боли, но от страха. Чистого, первобытного страха за жизнь тех, кто был рядом. За Эль, что согласилась последовать за ней в эту проклятую поездку. За Тауриэль, что пыталась защитить.  Всё, что у неё оставалось, — это мольба. И она молила. — Просишь? — он повернул её лицо к себе — грубо, словно вещь. — У меня есть золото, — шептала Итана, и слова спотыкались, ломались о всхлипы, что она не могла сдержать. — Много золота. Мои серьги из изумрудов, — она попыталась кивнуть на уши, где действительно висели драгоценности — подарок матери на совершеннолетие. — Колье с сапфиром. Кольца. Браслеты. Возьмите всё. Всё, что хотите. Прошу, только... только не убивайте. Её подняли с пола грубым рывком, словно тряпичную куклу. Чужие пальцы — холодные, липкие, грязные — сомкнулись на её запястьях, врезаясь в кожу, и заломили руки за спину так резко, что она едва не вскрикнула. Боль пронзила плечи огнём, но она лишь стиснула зубы и сверкнула холодным, изумрудным взглядом. Слабость показывать было нельзя. Тот, что стоял за её спиной, наклонился ближе, втянув ее запах, словно вдыхая саму её суть. — Вкусная чертовка, — хрипло произнёс он, и его дыхание, горячее и вонючее, опалило её кожу. Одним движением он смахнул прядь её тёмных волос на другую сторону, обнажая хрупкую линию шеи. Итана скривилась от отвращения, когда его язык, влажный и шершавый, провёл медленную дорожку от ключицы до мочки уха, оставляя липкий, мерзкий след. — Сладкая… — прошипел он с придыханием. Итана резко дёрнулась в его руках, мышцы напряглись, но хватка была железной. Она старалась не показывать страха — хотя предательские зрачки уже расширились, выдавая её внутреннюю дрожь. Запах крови, пропитавший доски трюма, смешивался с вонищей потных, немытых тел. Воздух стал вязким, словно его можно было резать ножом. Удушающая атмосфера давила, лишая дыхания, и лишь стук сердца Итаны, гулкий, неумолимый, напоминал ей, что она всё ещё жива. — Золото? — переспросил он, и в голосе его звучало что-то похожее на веселье. — Серёжки? Колечки? Он засмеялся — громко, грубо, и смех его подхватили другие пираты, окружившие их плотным кольцом. — Послушайте её, парни! — заорал он, обращаясь к своей команде. — Она предлагает нам побрякушки! Словно мы грабим купеческие повозки, а не захватываем корабль с королевским грузом! Хохот усилился, смешался с воем ветра и грохотом волн. Пират наклонился ближе, так близко, что Итана чувствовала тепло его тела, видела каждую жилку на покрытых грязью руках. — В Тартаге за тебя заплатят столько, — прошептал он, и голос его стал тихим, интимным, что было страшнее крика, — сколько весь твой ларец не стоит...принцесса. В проёме показался ещё один пират — высокий, широкоплечий, с густой бородой и золотыми зубами, блеснувшими в свете качающейся одинокой лампы. Остальные мгновенно вытянулись, будто по команде. — Что здесь происходит? — прогремел он грубым, властным голосом, от которого в тесном трюме стало ещё теснее. Капитан. — Милочка, эти акулы тебя обижают? — ухмыльнулся он, неторопливо подходя ближе. В его глазах плясали жестокие огоньки, как в глазах хищника, который уже заранее знает, что добыча никуда не денется. Итана собрала во рту всю горечь и слюну, и со всей яростью плюнула ему прямо в лицо. Одновременно рванулась вперёд, пытаясь головой ударить ему нос. Но руки держали крепко — удар пришёлся вскользь, лишь зацепив его щёку. Капитан спокойно стёр плевок кожаной перчаткой. Ни ярости, ни раздражения — только странное, холодное удовольствие. Затем его рука метнулась так быстро, что Итана едва успела заметить движение. Резкая пощёчина ударила, как хлыст, заложив уши звоном. Нижняя губа лопнула, на ней выступила яркая капля крови. — Прости, милая, я не хотел быть грубым, — проговорил он с наигранным сожалением, медленно подаваясь вперёд, так близко, что его тень закрыла ей весь свет. Итана зашипела, как разъярённая кошка, стиснув зубы, пока остальные пираты ухмылялись, переглядываясь. Капитан склонился к её лицу, задержал взгляд на её губах и медленно слизал каплю крови. Его дыхание, густое, тяжёлое, пахло ромом и гнилью. Итану едва не вырвало от отвращения. — Чё встали? — внезапно отстранился он и выпрямился, обведя взглядом собравшийся сброд. Хохот сразу стих, словно кто-то перерезал горло буйному веселью. — Грузим всё ценное! — рявкнул он. — Быстро! Еда, вода, оружие, всё, что не прибито гвоздями! Этот корабль идёт ко дну через час, так что шевелитесь, морские крысы! Пираты бросились исполнять — кинулись к трюмам, люкам, начали выносить ящики, бочки, тащить мешки. Движения их были быстрыми, слаженными — профессионалы, привычные к грабежу. — Куда её, капитан? — спросил тот, что всё ещё сжимал запястья Итаны железной хваткой, не давая пошевелиться. Капитан посмотрел на неё снова, и в его глазах что-то мелькнуло — не похоть, не жалость, но холодный расчёт дельца, что оценивает прибыль. — В трюм, на цепь, — произнёс он, не отводя пристального взгляда от её глаз, что смотрели на него с ненавистью и страхом одновременно. В его голосе звучала хищная усмешка, довольство хорошей добычей.  — И позаботьтесь, чтобы наша птичка не вылетела из новой клетки. Она принесёт нам хорошие деньги. — А с этими что?  Капитан перевёл незаинтересованный взгляд сначала на трясущуюся от страха служанку, съёжившуюся в комок, пытающуюся стать невидимой, потом на бессознательную Тауриэль, что лежала под ботинком другого пирата, словно поверженный воин. Пауза затянулась — секунда, две, — и в этой паузе Итана почувствовала, как мир сжимается до одной точки. — На дно, — произнёс капитан равнодушно, словно обсуждал выброшенный мусор. — Нет! — крик вырвался из груди Итаны прежде, чем она успела подумать. Она рванулась вперёд, но руки, державшие её, были сильнее. Пальцы больно впились, оставляя синяки на коже. — Они... — она задохнулась, — они могут быть полезны! Капитан удивлённо приподнял бровь, повернулся к ней всем телом. — Полезны? — переспросил он, и в голосе появилось любопытство. — Объясни. Итана сглотнула, заставила дыхание выровняться, мысли — собраться. Она играла в игру, правил которой не знала, но это была единственная игра, что могла спасти их. — Та, — она кивнула на Тауриэль, которую за рыжие волосы грубо приподнял один из пиратов, демонстрируя капитану, — капитан стражи. Воин. Такая может быть полезна.  Капитан прищурился, посмотрел на бессознательную эльфийку. Оценил — широкие плечи, мускулистые руки, шрамы на открытых участках кожи, что говорили о долгой жизни воина. — Может быть, — протянул он задумчиво. — А эта, — Итана кивнула на Эль, и сердце сжалось, когда пришлось произнести следующие слова, — хороша в роли прислуги. Сделает всё, что прикажут. Покорная. Тихая. Не будет создавать проблем. Она прикусила губу до крови, ненавидя себя за подобные слова. За то, что превратила Эль в товар, в вещь, что можно использовать. Но только так. Только так она могла попытаться спасти жизнь тем, кто пытался спасти её. Только унижением, ложью, торгом. Раздался дружный смех, грубый и мерзкий, и один из пиратов уже тянул с пояса ржавые кандалы. Капитан молчал, обдумывая. Посмотрел на Эль, что дрожала, но молчала, не смея поднять глаз. Потом на Тауриэль. Потом обратно на Итану. — Ты хитрая, принцесса, — сказал он наконец, и в голосе прозвучало нечто похожее на уважение. — Торгуешься за их жизни, словно опытный купец. Хорошо. Пусть живут. Пока. Но если создадут проблемы — за борт без разговоров. Облегчение захлестнуло так, что колени подогнулись, и только хватка пирата удержала её от падения. Её выволокли на верхнюю палубу. Холодный воздух ударил в лицо, хлестнув, словно плетью. Липкий снег застилал глаза, слепя ледяными иголками, ветер выл, заглушая крики и смех. Шторм не утихал: волны били о борт, корабль скрипел, а корму так швыряло вверх-вниз, что даже закалённые пираты хватались за канаты, чтобы не упасть. Итана, связанная, мокрая от снега и брызг, тяжело дышала, ощущая, как цепкие руки врезаются ей в плечи. Она была добычей среди дикарей и бурного моря.  На палубе лежали все члены экипажа, с которыми она плыла последние дни. Все были мертвы. Кровь смывалась дождем и морскими брызгами, стекая в щели между досками, исчезая в чёрных волнах. Капитан Паир лежал у штурвала, его крепкие руки всё ещё сжимали деревянные спицы, будто в последней попытке удержать судно. Но глаза — стеклянные, пустые, смотрели прямо в небо.  Рядом с эльфийским судном покачивался на волнах пиратский корабль — черный, обшарпанный, с порванными парусами и зловещим флагом. По шатким мосткам между судами пираты уже переносили награбленное — ящики, мешки, бочки с провизией. — Двигайся! — грубо толкнули Итану в спину, и она едва не оступилась, ноги с трудом держали равновесие на скользкой палубе. — Пустить эту посудину на дно, — донёсся до неё сквозь завывание ветра голос капитана, что стоял у борта, наблюдая за погрузкой. — Пусть кормит рыб. Он махнул рукой — небрежно, словно смахивая надоевшую муху. Море взвыло громче, словно само соглашалось с его приговором. Её заставили ступить на скользкий мостик, переброшенный между судами. Волны яростно били борта, и корабли то сталкивались, то расходились, скрипя, словно раненые звери. Доски под ногами ходили ходуном, прогибаясь, словно готовы были сломаться в любую секунду. Если эльфийский корабль был воплощением порядка, красоты, изящества, то этот был его противоположностью. Грязь, хаос, запах пота, рома и чего-то гниющего. Палуба была завалена обрывками канатов, пустыми бочками, оружием — мечами, топорами, кинжалами, брошенными где попало. Пираты сновали туда-сюда, орали, смеялись, толкались. Никакой дисциплины, никакого порядка — только звериная эффективность. За спиной донеслись звуки волочения — Итана обернулась, увидела, как на корабль тащат Тауриэль. Эльфийку несли двое пиратов — один держал за ноги, другой за руки, словно мешок с зерном. Голова её безжизненно свисала, волосы волочились по мокрым доскам. На виске темнело пятно крови. Следом шла Эль — сама, но под конвоем. Два пирата держали её за руки, волокли, не давая остановиться. Лицо служанки было залито слезами, губы дрожали, но она не издавала ни звука. Только смотрела на Итану — долгим, полным немого вопроса взглядом. Её потащили вниз — по узкой, крутой лестнице, что вела в трюм. Ступени были скользкими, крутыми, и Итана несколько раз едва не упала, но руки, державшие её, были безжалостно крепки. Трюм встретил её тьмой. Не просто отсутствием света, но тяжёлой, плотной тьмой, что давила на плечи, забиралась в лёгкие, душила. Воздух был густым, затхлым, пропитанным запахом гнилой рыбы, плесени и человеческого пота, въевшегося в древесину. Доски сочились влагой, на них местами выступала слизь, а из темноты где-то доносилось шарканье крыс. Единственный свет исходил от факела в руке одного из пиратов — тусклого, коптящего, что отбрасывал длинные, искривлённые тени на стены. В углу висели ржавые кандалы на толстой цепи, прикованной к массивной балке. Металл был покрыт бурой коркой, на звеньях виднелись следы старой крови. — Добро пожаловать в твой новый дом, красотка, — хохотнул один из пиратов, защёлкивая железо на тонких запястьях Итаны. Звук замка прозвенел особенно громко в мёртвом трюме, словно приговор. Итана дёрнула руками — инстинктивно, отчаянно. Цепь натянулась, железо впилось в запястья, оставляя красные отметины. Не порвать. Не сломать. Не убежать. Она пленница. — Веди себя хорошо, — сказал первый пират, медленно окидывая взглядом её фигуру, задерживаясь на изгибах, что проступали сквозь мокрое платье. В его глазах плескалась похоть и угроза, обещание того, что может случиться, если капитан передумает продавать её нетронутой. — И мы будем добрыми, — добавил второй, облизывая губы. Они засмеялись — грязно, мерзко — и ушли, унося факел. Дверь с грохотом захлопнулась, ключ скрипнул в скважине, и мир погрузился во мрак. Шум шагов стих, остались лишь свист ветра где-то над головой да скрип старых досок. Итана осталась одна в кромешной тьме, прикованная к сырой балке. Впервые в жизни она не знала, что делать. Всегда был план. Всегда была цель, пусть навязанная, пусть нежеланная, но была. Но сейчас... сейчас не было ничего. Она была совершенно одна — на борту пиратского судна, уносимого в шторме невесть куда, к берегам, о которых она не знала, к судьбе, которую не могла предугадать.  И впервые ей было так страшно. Итана прислонилась спиной к балке, медленно опустилась на пол, подтянула колени к груди. Цепь звякнула, натянулась. Холод от мокрого платья проникал до костей. Волосы прилипли к лицу, шее. Всё тело дрожало — не только от холода, но и от шока, что накатывал волнами, теперь, когда адреналин отступил. Она закрыла глаза, обхватила колени руками — насколько позволяли оковы — и попыталась дышать. Просто дышать.  Где-то наверху слышались грубые голоса, скрип канатов и плеск волн о борт. Тьма сомкнулась вокруг неё, плотная, вязкая, как саван. Не осталось ни лиц, ни красок, ни надежды — только холод, цепи и собственное дыхание, что эхом отдавалось в пустом трюме. И где-то в этой тьме раздался слабый голос. Тихий. Дрожащий. Но живой. — Ваше Высочество... Итана резко подняла голову, вгляделась в темноту, но не увидела ничего. Только чернота, сплошная, непроницаемая. — Эль? — выдохнула она, и голос её дрогнул от внезапной надежды. Цепь тихо скрипнула где-то справа. Послышался шорох — движение, осторожное, болезненное. И вот в темноте начал проступать силуэт — неясный, размытый, но узнаваемый. — Вы живы, — прошептала Эль, и в голосе её было столько облегчения, что Итана почувствовала, как комок подступает к горлу. — Я думала... я боялась, что они... — Я жива, — Итана протянула руку, нащупала в темноте руку служанки, сжала. — Мы обе живы. Это главное. Они сидели в темноте, держась за руки, как дети, потерявшиеся в лесу и нашедшие друг друга. Тепло чужого тела было единственным утешением в этом холодном, мёртвом месте. — А Тауриэль? — спросила Итана, и страх сжал горло. — Где она? Эль не ответила сразу. Итана услышала, как она сглотнула, как дыхание стало прерывистым. — Здесь, — выдохнула наконец служанка. — Тоже здесь. У ваших ног. Итана опустила взгляд — бесполезный жест в полной темноте — и протянула ногу вперёд, осторожно. Коснулась чего-то мягкого, но неподвижного. Тело. — Тауриэль! — Итана попыталась дотянуться руками, но цепь не позволяла. — Она... она жива? Эль пошевелилась, наклонилась. Итана слышала, как служанка прикладывает руку к чему-то, слушает. — Дышит, — прошептала Эль после мучительной паузы. — Слабо. Но дышит.