Глава 4. Что оставили цепи и плети.

Серый, призрачный свет едва проникал сквозь узкие щели в потемневших от времени досках, падая тонкими серебристыми лучами на промокший пол трюма. Свет был холодным, безжизненным — не тем тёплым золотом утреннего солнца, что пробуждает мир, но мёртвенным сиянием, словно сам рассвет не хотел заглядывать в это проклятое место. Пыль плавала в лучах, медленно, гипнотически, как пепел после пожара. Воздух был тяжёлым, спёртым, пропитанным запахами крови, пота и чего-то ещё — смерти, что лежала на полу в виде остывающего трупа боцмана. В этом полумраке Итана сидела, скрючившись у балки, и пальцами, дрожащими не только от холода, но и от изнеможения, методично ковыряла острием ножа в замке кандалов. Металл скрипел под напором — тихо, но резко, словно умирающий зверь издавал последние стоны. Ржавчина крошилась чешуйками, осыпалась на пол, оставляя рыжие пятна на коже. Но замок поддавался мучительно, обидно медленно. Каждая минута тянулась как век. Каждое движение отзывалось болью в израненных запястьях, в разбитых рёбрах, в искалеченном ухе. Боль стала её единственной, верной спутницей в этом аду. Она больше не чувствовала ничего, кроме неё — пульсирующей, словно второе сердце, в изуродованном ухе, ноющей тупым гулом в сломанных ребрах, жгучей, как расплавленный металл, в растертых до мяса запястьях. Боль стала частью ее существа, почти единым целым с ней, естественной, как дыхание, как сердцебиение, как страх. Но лишь одно желание все еще пульсировало в ее сердце, упрямо отказываясь умирать даже под тяжестью отчаяния: выжить. Ее конец был совсем, до отвратительности близко — она чувствовала это каждой истерзанной клеточкой своего израненного тела. Смерть уже стояла за плечом невидимой тенью, дышала в затылок своим ледяным, могильным дыханием, словно древний дух, ждущий момента, чтобы увлечь душу в вечную тьму. — Всё кончено, принцесса, — выдохнула Тауриэль, и её голос, приглушённый мраком, прозвучал как прощальная песнь. Она запрокинула голову, уставившись в потрескавшийся потолок, где пауки ткали свои замысловатые сети, будто символизируя неизбежность судьбы. — За нами придут совсем скоро. Слова эти повисли в воздухе меж ними, тяжелые, как свинцовые цепи. — Совсем скоро, — повторила эльфийка, и губы ее — потрескавшиеся, искусанные от боли — скривились в горькой усмешке. — Они сбросят нас за борт, не удостоив даже погребального костра. Рыбам на корм. Или, если капитан сегодня в особенно мерзком расположении духа... сперва еще развлекутся, — она прикрыла веки, и по искаженному синяками лицу скользнула гримаса такой усталости, что казалось, на ней лежит груз не недель плена, а целых эпох. — Для чего Трандуилу нужен дракон? — спросила Итана, бросив взгляд на Тауриэль. Тауриэль долго молчала. Так долго, что Итана уже подумала, что она не ответит. Потом вздохнула — глубоко, устало — и заговорила: — Для защиты, — ответила она наконец, и голос её был глухим. — Лихолесье умирает, принцесса. Медленно, но неумолимо. Словно великое древо, что гниёт изнутри, хотя кора ещё зелена. Тьма ползёт из Дол-Гулдура уже столетие — ядовитым туманом, липким, как смола, холодным, как забвение. Отравляет деревья, что помнят Первую Эпоху. Превращает тропы в лабиринты безумия, где даже эльфы, рождённые под этими кронами, теряют путь и разум. Порождает чудовищ — пауков размером с дом, с глазами, что светятся мертвенным светом, орков, что не боятся более солнца, тени, что крадут память, имена, саму душу. Она сжала кулаки, и костяшки побелели, словно кость проступила сквозь иссохшую кожу. — Мы сражаемся каждый день и каждую ночь. Держим границы, патрулируем границы леса, гоним прочь тварей, что сочатся из расселин мира. Но нас становится меньше. С каждым годом падают воины — лучшие, храбрейшие. С каждым годом лес сжимается, отступает, словно живое существо, что медленно истекает кровью, — голос её дрогнул, но она сглотнула, выровняла дыхание. — Король Трандуил знает: скоро мы не выдержим. Стены Подземного Дворца крепки, но что толку от стен, если снаружи — только мрак и смерть? Нужно что-то ещё. Что-то большее. Что-то сильное. Что-то, что может переломить ход этой войны, что длится века. Она посмотрела на ящик, и в глазах её мелькнуло что-то — не жадность, но отчаянная надежда. — Дракон — это сила, что может... — Спасти ваш народ, — закончила Итана тихо. — Да. Тишина легла между ними — тяжёлая, полная непроизнесённого.    — Не могу поверить, что отец так просто отдал драконье яйцо в руки Лесных эльфов, — пробормотала она, и в голосе звучала горечь, едкая, как полынь. — Надежду Снежнолесья. Последнего дракона Севера. Он продал его. Вместе со мной. За союз, что может и не случиться. За обещания, что могут быть пустыми, как ветер над пустошами. За слова короля, чьё сердце, говорят, холоднее льда Форохеля. Острие провернулось снова, нажало на пружину изнутри. Замок щёлкнул — громче, увереннее. — Значит, драконы существуют, — прошептала Эль, и голос её был полон благоговейного ужаса, смешанного с детским изумлением, что не смогли убить ни голод, ни боль. Она сидела рядом, прижавшись плечом к Итане, и смотрела в сторону ящиков, что громоздились в углу. Туда, где среди награбленного добра стоял один — с печатью дома Ледяной Короны. Они не могли заглянуть внутрь — цепи не позволяли дотянуться, слишком коротки. — Существуют, — подтвердила Итана, не отрываясь от замка. — По крайней мере, одно точно существует. И теперь плывёт в руках пиратов, что даже не знают, какое сокровище у них в трюме. Она усмехнулась — горько, безрадостно, и звук этот был похож на хрип умирающего. А потом, словно лёд расколол мысль, в голове вспыхнуло понимание — холодное, ясное, беспощадное.  Трандуилу не нужна она. Не в качестве жены. Не в качестве королевы для своего народа, что будет украшать его чертоги и рожать наследников. Ему не нужна любовь. Ему не нужна даже верность. — Боги, — выдохнула она, и голос сорвался. — Боги, как же я глупа. Тауриэль повернулась к ней, нахмурившись: — Что? — Он не хотел меня, — прошептала Итана, и слова резали горло, словно осколки стекла. — Трандуил никогда не хотел меня. Для него я — не принцесса. Не союзница. Я всего лишь... ключ, — она подняла глаза, и в них плескалась горечь, что могла бы отравить колодец. — Дракон принадлежит дому Ледяной Короны. Моему роду. Моей крови. Но если я выйду замуж... если стану его женой... тогда дракон автоматически перейдёт Лихолесью. По праву брака. По законам наследства. Она рассмеялась — коротко, истерично: — Брак — это просто договор. Печать на бумаге, что передаёт дракона из одних рук в другие. Я — не невеста. Я — сопроводительная бумага к грузу. Эль ахнула, прикрыв рот ладонью. Тауриэль молчала, но в глазах её мелькнула боль понимания. — Принцесса... — Не надо, — оборвала её Итана, и снова схватила нож. — Не надо жалости. Мне её хватило. Она вернулась к работе, продолжала упорно ковырять острием ножа в проклятом замке, безжалостно игнорируя новую боль, когда металл врезался в и без того изувеченные, покрытые струпьями запястья, оставляя свежие порезы на старых рубцах. Кровь текла, смазывала рукоять, делала хватку скользкой. Но Итана не останавливалась. Не смела. Потому что время утекало. Потому что наверху, на палубе, слышались голоса — команда просыпалась, начинался новый день. День, что может стать последним. И вдруг, словно гром среди ясного неба, тишину трюма разрезал крик. Пронзительный, дикий крик чаек. Итана подняла голову так резко, что в шее что-то хрустнуло, словно эти морские птицы пролетали прямо над ней, прямо сквозь толщу просмоленных досок и корабельных балок. Звук был пронзительным, диким, невыносимо, болезненно свободным — как стрела в сердце узника. Так звучала свобода. Так пели те, кто никогда не знал цепей. Сердце ее забилось быстрее, почти выпрыгивая из груди. Она понимала — земля близко. Гавань. Порт. Люди, дома, жизнь. И скоро, очень скоро придет их палач. Щелчок. Железные браслеты на ее руках внезапно расстегнулись с тихим, почти неслышным щелчком и с глухим, торжественным стуком упали на промокший пол трюма. Металл звякнул о доски, словно похоронный колокол, отзвонивший по ее неволе. Несколько бесконечно долгих секунд Итана не могла поверить в то, что это действительно случилось. Она смотрела на свои руки — на запястья, покрытые кровавыми ранами, воспаленные до багрового цвета, украшенные ожерельем из струпьев и шрамов, но... свободные. Впервые за целую вечность — свободные. Она медленно поднесла дрожащие пальцы к лицу, словно не веря, что эти изуродованные, но освобожденные конечности принадлежат ей. Кожа на запястьях горела огнем, каждое прикосновение воздуха к открытым ранам отзывалось острой болью, но это была боль живого человека, а не скованного зверя. Это была свобода. Первая, робкая, хрупкая как стеклянная нить, но все же — свобода. Первая за бесконечно долгие дни ада. Она подняла взгляд на Эль и Тауриэль, и на губах появилась улыбка — кривая, болезненная, но настоящая. — Ваша очередь, — прошептала она, протягивая нож Тауриэль. — Быстрее. У нас мало времени. Итана медленно, осторожно поднялась на непослушные, слабые ноги. Колени предательски задрожали под тяжестью истощенного тела, мышцы, атрофировавшиеся от неподвижности, отказывались слушаться, но она стиснула зубы до боли и заставила себя стоять. Каждая клеточка кричала от усилия, каждый нерв протестовал, но воля оказалась сильнее плоти. Если ноги откажут — поползет по этим гнилым доскам, как раненое животное. Если руки перестанут слушаться — зубами будет грызть себе путь к жизни, к свету, к той призрачной надежде, что мерцала где-то за стенами этого плавучего гроба. Впервые она подошла так близко к ящику с яйцом. Раньше она видела его только издалека, сквозь дымку боли и отчаяния. Сейчас же, когда она протянула дрожащую руку и коснулась чешуйчатой поверхности, яйцо засияло ярким, теплым светом. Под пальцами пульсировала жизнь — древняя, могущественная, ждущая своего часа. — Я спасу тебя, когда пущу этот корабль на дно. Обещание прозвучало как клятва. Щелчок за спиной. Итана обернулась. Тауриэль сбросила оковы, встала на ноги — качнулась, оперлась о балку, но устояла. Раненая, обессиленная, но свободная. — Эль, — капитан протянула нож служанке. — Давай быстрее. Эль схватила лезвие дрожащими руками, начала ковырять в замке — неумело, торопливо. Острие скользило, срывалось, царапало металл, но не попадало в механизм. — Давай, давай, — шептала она сама себе, и слёзы текли по щекам. — Открывайся, пожалуйста... Над головой раздались тяжёлые шаги — один, второй, третий. Команда просыпалась. Доски скрипели под тяжёлыми сапогами, грубые голоса перекрикивались. Пахло дымом от камбуза, где кок готовил завтрак — запах жареного сала и прогорклого масла проникал даже в трюм, заставляя пустой желудок Итаны болезненно сжиматься. Эль работала отчаянно, но руки не слушались, нож дрожал. — Спокойнее, — Тауриэль опустилась рядом, попыталась направить её руку. — Там внутри пружина. Нужно подцепить её и... Хруст. Лезвие обломилось в замке. Эль подняла глаза — полные ужаса, полные понимания того, что больше ничего нельзя сделать. В руке остался только черенок ножа, а обломок торчал из замочной скважины, намертво застряв. — Нет, — выдохнула Итана. — Нет, нет, нет... Она бросилась к Эль, схватилась за цепь, попыталась вырвать из стены. Тауриэль присоединилась — тянули вместе, изо всех сил, вкладывая последние остатки энергии. Цепь натянулась, скрипнула, но не поддалась. Крепление было вбито глубоко в балку, намертво. Не вырвать. Не сломать. Над головой раздавались всё более отчётливые звуки. Команда окончательно проснулась. Кто-то заорал приказ. Кто-то засмеялся. Кто-то топал, направляясь к люку трюма. — Оставьте, Ваше Высочество, — прошептала Эль, и на губах её появилась улыбка — слабая, печальная, но принимающая. — Не тратьте время. Убегайте. Спасайтесь. — Нет, — Итана дёрнула цепь снова, отчаянно, яростно. — Я не брошу тебя. Глаза жгли слёзы — горячие, бесполезные. Они текли, размывая мир, превращая его в размытое пятно боли и отчаяния. — Ваше Высочество, — Эль протянула руку, коснулась её лица. — Вы дали мне столько. Вы обращались со мной не как со служанкой, но как с подругой. Вы спасли мою жизнь. Я... я не жалею. Если мне суждено умереть здесь — пусть. Но вы должны жить. Тауриэль напряглась всем телом, выпрямилась. — Кто-то идёт, — прошипела она. — Прячьтесь. Быстро! Кто-то спускался по лестнице — медленно, тяжело. Не торопясь. Каждая ступенька скрипела под весом, эхо отдавалось в стенах трюма. Итана и Тауриэль бросились в тень между ящиками — прижались к стене, затаились. Дышали тихо, едва слышно. Дверь медленно отворилась. Полоска света расширилась, хлынула в трюм, вырывая из тьмы фигуру на пороге. В руке блеснул клинок сабли. Капитан. Он шагнул внутрь, и свет лампы выхватил его лицо из полумрака — суровое, равнодушное, с холодными серыми глазами. Он спустился, огляделся. Увидел пустые оковы Итаны и Тауриэль, Эль — всё ещё прикованную, сжавшуюся в углу. Брови его поползли вверх. — Ну-ну, — протянул он, и голос звучал почти весело. — Кто-то решил поиграть? Он поднял факел выше, вгляделся в тени. — Хитрые сучки, — пробормотал он, не выказав ни малейшего удивления. — Далеко собрались? Он сделал еще один шаг вперед, сапог хлюпнул в луже крови боцмана. Капитан даже не взглянул на труп — видимо, смерть подчиненных была для него обычным делом. — Выходите, — сказал он негромко, осматривая трюм. — Незачем затягивать. Я обещаю сделать это быстро. Тауриэль затаила дыхание, прижимаясь к стене в своем углу. Сердце билось так громко, что, казалось, капитан обязательно его услышит. Ладони вспотели, лом, который она подняла с пола, скользил в руках, но она держала его крепко. Капитан сделал еще шаг — теперь он был спиной к ней, в двух шагах от ящика с яйцом. Широкая спина, открытая шея под нечесаными волосами. Одного точного удара было бы достаточно. Но у нее будет только одна попытка. Если промахнется — все кончено. Тауриэль медленно поднялась из своего укрытия, не сводя налитых ужасом и решимостью глаз с широкой спины капитана. Босые ноги беззвучно, словно у призрака, ступали по мокрым от морской воды доскам, осторожно обходя лужи крови. Лом медленно поднимался над ее головой — тяжелый, как сама судьба, холодный, как смерть, смертоносный, как последняя надежда отчаявшегося. Еще один шаг. Сердце билось так громко, что казалось, весь корабль должен слышать этот барабанный бой. Еще один. Воздух сгустился, наполнился электрическим предчувствием. Капитан вдруг замер, словно почувствовав опасность животным чутьем старого морского волка. Массивные плечи напряглись под грубой, пропитанной потом и кровью рубашкой. Голова чуть склонилась набок — он прислушивался к тишине, которая внезапно стала слишком многозначительной. — Я знаю, что ты там, — сказал он тихо, почти ласково, не оборачиваясь, голосом человека, который слишком долго охотился, чтобы не чувствовать добычу. — Чувствую твой страх. Он пахнет смертью, маленькая мышка. Но было уже поздно. Тауриэль обрушила лом на его голову со всей оставшейся силой, со всей яростью недель унижений, со всей болью искалеченной души. Металл с отвратительным, мокрым хрустом врезался в затылок, и звук этот показался ей прекрасней любой музыки.  Капитан пошатнулся, как подрубленное дерево, сабля выпала из внезапно ослабевших пальцев и со звонким звоном упала на пол. Но он не упал. Медленно, словно в кошмарном сне, он обернулся, и Тауриэль увидела его лицо — окровавленное, с алыми ручьями, стекающими по щекам, с глазами, налитыми безумной яростью, но живое. Ужасающе, невыносимо живое. — Маленькая... мерзавка... — прохрипел он сквозь стиснутые зубы, медленно поднимая дрожащую руку к разбитой голове. Толстые пальцы окрасились багрянцем крови. — Я убью тебя... Он бросился на Тауриэль с диким рычанием раненого зверя, с яростью демона из самых страшных кошмаров. Тауриэль отскочила назад, как загнанная кошка, но спиной со всего размаха ударилась о сырую стену трюма. Деревянные балки больно впились в плечи. Некуда было бежать — капитан своим массивным телом загораживал единственный выход из этого подземелья. Его окровавленное лицо исказилось первобытной яростью, глаза налились кровью, словно у бешеной собаки. Он был ранен, но, к ее ужасу, далеко не смертельно. Толстый череп старого морского волка, закаленного в бесчисленных драках, выдержал удар, который убил бы обычного человека. — Думала, легко будет? — рычал он, вытирая кровь с затылка. — Думала, что я, как этот дурак, — он пнул труп боцмана, что всё ещё лежал на полу, — сразу сдохну? Он сплюнул кровавой слюной, оскалился. — Я убил первого человека, когда мне было двенадцать. С тех пор убил столько, что сбился со счёта. Думаешь, ты, тощая остроухая сучка, меня прикончишь? Капитан медленно поднял с пола саблю. Клинок зловеще, почти радостно блеснул в тусклом, дрожащем свете лампы, отражая пляшущие тени. Тауриэль отчаянно сжимала лом обеими руками, но с ужасом понимала — сил у нее почти не осталось. Руки дрожали, как осенние листья на ветру, ноги предательски подгибались под тяжестью истощенного тела. А он был в несколько раз сильнее, и теперь еще больше разъярен, как раненый медведь. — Сначала я отрежу тебе руки, — говорил капитан, медленно приближаясь, наслаждаясь каждым мгновением ее страха. Голос его стал вкрадчивым, почти нежным. — Потом ноги. А напоследок язык, чтобы не кричала. Посмотрю, как ты будешь умирать по частям, маленькая змея. Он широко замахнулся саблей с такой силой, что, если бы попал, разрубил бы Тауриэль пополам. В этот момент Итана прыгнула ему на спину. Она вцепилась руками в его плечи, обхватила ногами торс и вгрызлась зубами в шею — там, где пульсировала вена, где кожа была тоньше, где кровь текла близко к поверхности. Зубы сомкнулись на плоти, прокусили кожу, впились глубже. Вкус крови — металлический, солёный, тошнотворный — залил рот, но она не отпускала, кусала сильнее, рвала, как дикий зверь рвёт добычу. Кровь брызнула — горячая, густая, хлынула на лицо, на шею, залила глаза, нос. Мир окрасился красным. Капитан заорал — вопль боли и ярости, что эхом отозвался в трюме. Он попытался стряхнуть эльфийку со спины — дёрнулся, закрутился, замахал руками, пытаясь дотянуться, схватить. Но Итана не отступала. Она вцепилась в его шею, как собака в кусок мяса, стараясь откусить кусок, дотянуться до артерии, разорвать её. Капитан развернулся и со всей силы ударил её спиной об ящики — с размаху, так, что дерево затрещало, а металлические полосы впились в позвоночник. Воздух выбило из груди Итаны — разом, полностью. Мир взорвался белой вспышкой боли. Хватка ослабла. Зубы разжались. Она упала на пол — тяжело, неуклюже, ударившись плечом, головой, не в силах дышать, не в силах пошевелиться. Капитан стоял, согнувшись, сжимая зубы, прижимая руку к шее. Тёплые багровые ручейки текли сквозь пальцы, капали на пол, образовывали лужу у ног. Рана была глубокой. Не смертельной, но серьёзной. Он терял кровь. Много крови. Тауриэль не медлила. Она метнулась вперёд, ударила ногой — точно, в запястье. Сабля вылетела из его руки, отлетела в сторону, звякнула о пол. Капитан зарычал, бросился на неё, но Тауриэль была быстрее. Увернулась, ударила локтём в рёбра. Он согнулся, и она ударила коленом в лицо. Хруст. Нос сломался, кровь хлынула ещё сильнее. Капитан отшатнулся, споткнулся о труп боцмана, упал на колени. Итана, задыхаясь, заставила себя подняться. Отступила спиной к ящику с драконьим яйцом, на котором капитан оставил масляную лампу — единственный источник света в этом аду. Пальцы её, дрожащие, окровавленные, схватились за лампу. Горячее стекло нещадно обожгло и без того израненные пальцы — кожа шипела, плавилась, прилипала к металлу. Но она не отпустила. Боль была ничем по сравнению с тем, что ждало, если она не сделает этого. Одним отчаянным, безрассудным движением Итана швырнула лампу прямо в искажённое яростью лицо капитана. Стекло с хрустом разбилось о его широкий лоб, осколки впились в кожу. Масло мгновенно разлилось — по лицу, по грязной одежде, по сальным волосам, потекло по мощной груди, пропитало ткань. Горящий фитиль, продолжая пылать ярким язычком, упал прямо на пропитанную маслом рубашку. Пламя вспыхнуло мгновенно, жадно, словно живое существо, что долго голодало и наконец получило пищу. Огонь побежал по одежде — быстро, безжалостно, охватил грудь, плечи, пополз к лицу. Масло горело ярко, нестерпимо, температура была такой, что воздух вокруг задрожал. Капитан завопил — не человеческим голосом, но воем раненого зверя. Он отшатнулся, схватился руками за горящую одежду, пытаясь сорвать, сбить пламя, но только размазывал масло, распространял огонь дальше. Кожа на лице чернела, плавилась, волосы вспыхнули, как факел. Запах горелого мяса и волос заполнил трюм — сладковатый, мерзкий, от которого выворачивало внутренности. Он рухнул на колени, как подрубленный, и начал кататься по грязным доскам, издавая хрипящие стоны, но алчное пламя не желало гаснуть. Напротив — огонь, словно живой хищник, перекинулся на доски пола, на солому из разбитого ящика, на тюки с награбленным добром, на веревки. В считанные секунды весь трюм начал превращаться в пылающий ад, заполняясь густым, едким дымом. Итана кашляла так, что казалось, легкие вот-вот разорвутся, слезы текли по щекам ручьями, но она крепко, до побелевших костяшек сжала в дрожащей руке тяжелый лом. Капитан еще был жив — корчился на полу, охваченный языками пламени, как грешник в аду, но все еще дышал, все еще мог причинить ей вред. Она подошла ближе к корчащемуся в агонии капитану и нанесла последний, точный удар ломом по его пылающей голове. На этот раз тяжелый металл с отвратительным, мокрым хрустом пробил проклятый череп, словно яичную скорлупу. Капитан замер навсегда. — Эль! — Итана и Тауриэль бросились к служанке, что всё ещё была прикована к балке. Схватились за цепь, дёрнули — изо всех сил, вложив последние остатки энергии. Металл натянулся, скрипнул, но не поддался. Сверху доносились новые шаги — команда услышала крики, поняла, что что-то не так.  — Нужно бежать, — Тауриэль схватила принцессу за руку, подняла саблю капитана с пола. — Скорее, Ваше Высочество. Нет времени! — Нет! — Итана вырвала руку, развернулась к Эль, снова вцепилась в цепь, дёрнула с такой силой, что кожа на ладонях лопнула, оставляя кровавые следы на металле. — Нет, я не оставлю её! Не смей даже просить! Эль посмотрела на принцессу взглядом, полным чего-то невыразимого — любви, благодарности, смирения. Глаза её, когда-то ясные и весёлые, теперь были затуманены болью, но в них теплилась странная, тихая решимость. Потом она улыбнулась — слабо, печально, прощально, как улыбаются те, кто уже принял свою судьбу и более не борется с ней. — Бегите, Ваше Высочество, — прошептала она, и голос её был удивительно спокоен, словно она говорила не о смерти, а о долгой дороге, с которой не вернутся. Пальцы её — холодные, истончённые — коснулись лица Итаны, невесомо, как касание призрака, стёрли дорожки слёз, крови, грязи с её щёк. — Вы уже освобождаете меня. Не от цепей... — она приложила дрожащую ладонь к сердцу, — ...но от страха. От боли, — улыбка стала чуть шире, почти безмятежной. — Для меня было честью служить вам, моя принцесса. Величайшей честью моей жизни. Не горюйте обо мне. Прошу. Не позволяйте моей смерти стать вашими оковами. — Эль, не смей! — голос Итаны сорвался на крик, надломился, разбился на осколки отчаяния. — Не смей говорить так! Не смей прощаться! Мы вытащим тебя, слышишь?! Мы... Дым становился всё гуще — едкий, чёрный как смоль, забивал горло и лёгкие, словно пытался задушить изнутри. Дышать становилось невозможно. Глаза слезились, горели. Видимость падала до нуля. — Ваше Высочество! — Тауриэль схватила Итану за плечи, развернула к себе, и в глазах эльфийки полыхал огонь — не от пламени, а от ярости и решимости. — Если вы умрёте здесь, её жертва будет напрасной! Напрасной, слышите?! Сверху раздался вопль — пират упал с трапа, объятый пламенем, забился в агонии на полу. Запах паленой плоти ударил в ноздри, и Итану вывернуло наизнанку. — Идите! — крикнула Эль, и голос, такой слабый мгновение назад, теперь звучал как приказ. Драконье яйцо засветилось еще ярче, пульсируя золотистым светом, словно откликаясь на пламя вокруг, узнавая родную стихию. Итана, превозмогая боль, схватила его из разбитого ящика — скорлупа была горячей, почти обжигающей, но она крепко прижала яйцо к груди, как самое дорогое сокровище. Тауриэль рванула принцессу на себя, и Итана — спотыкаясь, слепая от слёз и дыма — поддалась. Но обернулась напоследок, пытаясь разглядеть сквозь густую завесу дыма силуэт эльфийки, что осталась прикованной к балке. Эль закрыла глаза, откинула голову на гнилое дерево и прошептала что-то — молитву, быть может, или имя того, кого любила когда-то, в другой, светлой жизни. Тауриэль потащила принцессу прочь — сквозь огонь, сквозь дым, сквозь ад. А за спиной остался только треск пламени и тихая, едва слышная песня — песня служанки, что выбрала свободу в смерти, раз не могла обрести её в жизни. Не все цепи из железа.   Не все оковы — на руках.   Благословенны те, кто отпускает,   и те, кого отпустили...навсегда.. Потом голос оборвался. И Итана зарыдала — беззвучно, судорожно, всем телом, — пока Тауриэль тащила её вверх, к свету, к жизни, к той проклятой свободе, что была куплена ценой чужой крови. Деревянная лестница уже начинала дымиться, ступеньки обжигали израненные босые ноги, но Итана карабкалась вверх, задыхаясь в густом дыму, цепляясь за жизнь каждым вдохом. Они выбрались из трюма — задыхаясь, спотыкаясь, цепляясь друг за друга — и оказались в узком коридоре между палубами. Низкий потолок давил сверху, балки, почерневшие от времени и копоти, нависали, словно рёбра дохлой твари. Дым валил за ними, словно живой зверь на охоте, заполняя пространство густой, удушающей пеленой. Он полз по полу, вился под потолком, тянулся жадными щупальцами, стирая границы между стенами и мраком. Итана кашляла так сильно, что чуть не потеряла сознание, но заставила себя идти вперед. Навстречу им бежал пират с ведром воды — увидел их и остолбенел. — Откуда... Эй! Тауриэль ударила его ломом в голову, не дав договорить. Пират рухнул, из разбитого черепа потекла кровь. На его спине висели знакомые ножны — ее кинжалы. Дрожащими руками она выхватила клинки. Сталь в ее руках словно дала ей новые силы, вернула уверенность. Это было ее оружие, связь с прежней жизнью, с тем, кем она была до плена. Итана бросилась к лестнице, ведущей на палубу, прижимая яйцо к груди одной рукой. Сердце билось так громко, что заглушало даже рёв пламени позади.  Тауриэль остановилась у подножия лестницы. Замерла, словно статуя — окровавленная, исхудавшая, но всё ещё несломленная.  — Бегите, принцесса, — она сжала в руках рукоять клинка. — Земля близко, — она выпрямилась, расправила плечи, и на мгновение в ней проступила та, прежняя — капитан стражи, охотница Лихолесья, дочь древнего леса. — Я задержу их. — Я не оставлю тебя, — прошептала принцесса, и голос ее дрожал не от страха, но от ярости — на саму судьбу, что требовала столь жестокой платы за каждый миг свободы. Где-то за спиной Тауриэль раздались голоса. Лязг оружия. Проклятья. Тауриэль шагнула вперед и положила окровавленную ладонь на щеку принцессы. Прикосновение было на удивление нежным — руки воительницы, познавшей тысячи битв, могли хранить в себе такую хрупкую нежность. — Вам нужно добраться до Лихолесья, — прошептала она, и в глазах её — зелёных, словно листва родного леса под солнцем — мелькнула боль, но и решимость, что была сильнее любого страха. — Это ваш долг. Ваше право. Не позволяйте королю украсть у вас то, что принадлежит вашей крови, — пальцы её скользнули по щеке Итаны, убирая прядь волос за ухо — израненное, изуродованное, но всё ещё способное слышать. — Жаль... жаль, что нам пришлось узнать друг друга в такой миг. В этом аду. В этой тьме. Голос её дрогнул — едва заметно, но Итана услышала. — Жаль, что у нас не было времени на рассветы в Лихолесье. На вино под звёздами. На смех у костра, — она улыбнулась — грустно, светло, прощально. — Но я рада, что встретила вас, Итана из Дома Ледяной Короны. Рада, что последнее, что я защищаю в этой жизни, — это вы. — Тауриэль... — голос принцессы сломался, как сухая ветка под тяжестью снега. Итана стояла, словно корни древнего дерева приросли к палубе, не в силах заставить себя двигаться. Но Тауриэль развернула ее почти силой, и последнее, что увидела принцесса, обернувшись, — это как воительница заняла позицию у подножия лестницы, ведущей на палубу, как подняла клинки, и как на ее лице появилось выражение абсолютного спокойствия. Спокойствия тех, кто принял свою судьбу и встречает ее с высоко поднятой головой. Когда Итана, спотыкаясь, выбежала на залитую морскими брызгами палубу, то впервые за бесконечно долгие месяцы увидела утренний свет. Солнце, робкое северное солнце, нестерпимо слепило ее заплаканные глаза, отвыкшие от всего, кроме кромешного мрака трюма. Северный ветер ударил в изможденное лицо со звериной, первобытной силой, едва не сбивая с непослушных ног. Берег был совсем близко — заснеженные холмы, белые как кость скалы, бесчисленные чайки кружили над пенящимися волнами, крича своими дикими, свободными голосами. А небо... такое невыносимо прекрасное небо, бесконечно голубое, раскинувшееся от горизонта до горизонта без проклятых решеток, без давящих потолочных балок, без стен. Раны нестерпимо жгло на морозном воздухе — но это была боль свободы, боль живого человека под открытым небом. Итана медленно обернулась. Огонь уже охватил почти весь корабль, словно алчный дракон, пожирающий деревянную плоть судна. Черный, едкий дым валил из всех щелей, пламя жадно лизало высокие мачты. Такое чудовищное пламя от одной маленькой лампы. Драконье яйцо пульсировало в ее дрожащих руках все ярче, все настойчивее, словно радуясь родной стихии. И вдруг яйцо дало трещину — тонкую, едва заметную паутинку на переливающейся перламутровой скорлупе. Оставшиеся пираты метались по палубе как безумные, с ведрами морской воды, кричали, проклинали все на свете, но огонь было уже не остановить. Корабль неумолимо превращался в плывучий погребальный костер. — Если вас не заберет море, — тихо произнесла Итана, глядя на панику бывших мучителей, — вас всех сожрет пламя. Итана подбежала к борту на слабых, подгибающихся ногах. Внизу плескалась тёмная, почти чёрная вода — холодная, бесконечно холодная северная вода, что отражала зарево пожара кроваво-красными бликами, словно само море кипело от ярости. Волны бились о борт корабля с глухими, тяжёлыми ударами, как удары сердца умирающего гиганта. Но это была свобода. Последний шаг к ней. Последний прыжок между жизнью и смертью. За спиной раздался крик — пират заметил её, замахнулся саблей. Она прыгнула, крепко прижимая яйцо к груди. Мгновение полёта — страшное, бесконечное, в котором не было ничего, кроме ветра, рёва пламени и безумного стука сердца.  А потом — удар. Ледяная вода обожгла истерзанную кожу больнее любого огня, больнее ран, больнее всех пыток, что довелось пережить. Она словно впилась в тело тысячами невидимых клинков, пронзила до самого сердца, до самой души. Холод был живым — жестоким, безжалостным, первобытным, северным холодом, что не прощал слабости, не знал милосердия. Лёгкие болезненно сжались от шока, воздух вырвался из груди одним судорожным выдохом, и на миг — страшный, бесконечный миг — Итана подумала, что утонет прямо здесь, не успев даже всплыть. Она дёрнулась, заработала ногами — неуклюже, панически — и вынырнула, жадно глотая воздух, словно это была последняя возможность дышать в её жизни. Сильное течение тут же подхватило её хрупкое тело — как щепку, как листок, сорванный бурей — понесло прочь от горящего корабля, словно само море хотело спасти её от пламени. Она крепче прижала треснувшее яйцо к груди — одной рукой, — и почувствовала под пальцами тепло. Слабое, едва ощутимое, но оно было. Горящий корабль позади становился всё меньше, превращался в пылающую точку на горизонте. Крики смолкли. Остался только шум волн, свист ветра и её собственное хриплое, судорожное дыхание. А в груди зияла рана — не та, что оставили цепи или плети. Та, что оставили Эль и Тауриэль.