Глава 3. Борьба — единственное, что отличает живых от мёртвых.

Корабль монотонно раскачивался на волнах, словно гигантская колыбель, убаюкивающая своих пленников. Итана давно потеряла счет времени — сколько прошло дней с тех пор, как пираты захватили эльфийский корабль? День? Два? Три? Может, всего несколько часов, что растянулись до вечности? В кромешной темноте трюма день и ночь слились в одну бесконечную пытку, где единственными ориентирами были голод, жажда и боль, что пульсировала в запястьях, стёртых железом до мяса. Не было солнца, что могло бы отметить утро. Не было звёзд, что могли бы показать наступление ночи. Только тьма. Густая, плотная, живая. Тьма, что заползала в лёгкие, оседала на коже, проникала в разум, разъедая надежду, как ржавчина разъедает железо. Иногда — очень редко, когда корабль кренился особенно сильно — через щель между досками проникал тонкий луч света. Серого. Тусклого. Но это был свет, и Итана ловила его взглядом, как утопающий ловит обломок дерева, цеплялась за него до тех пор, пока корабль не выравнивался и щель не закрывалась снова. Тауриэль не приходила в себя. Она лежала там же, где её кинули — у ног Итаны, неподвижная, как мёртвая, если бы не слабое, прерывистое дыхание, что иногда — когда трюм стихал настолько, что можно было различить тишину, — было слышно. Хриплое. Булькающее. Дыхание того, кто балансирует на краю. Рана на её плече кровоточила — медленно, но упорно. Кровь просачивалась сквозь импровизированную повязку, что Эль соорудила из обрывка ткани, оторванного от подола платья Итаны. Ткань давно пропиталась, стала тёмной, липкой. Но другой не было. Ничего не было. Эль свернулась клубочком на мокрых досках, прижавшись спиной к Итане, ища тепла, что было иллюзорным — оба тела были холодными, промокшими, но близость другого живого существа давала хоть какое-то утешение. Служанка не спала — Итана знала. Слышала, как дрожит её дыхание, как иногда всхлипывает, когда думает, что принцесса не слышит. Но Итана слышала. Слышала всё в этой проклятой тишине. — Эль, — позвала она тихо, боясь нарушить хрупкое равновесие, что удерживало их от полного безумия. — Да, Ваше Высочество? — голос служанки был хриплым, измученным. — Ты должна попытаться поспать. Набраться сил. — Не могу, — Эль сглотнула, и Итана услышала, как сухо щёлкнуло в её горле. — Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу... вижу мечи. Кровь. Слышу крики. Боюсь, что, когда открою, всё станет ещё хуже. Итана не знала, что ответить. Потому что сама боялась того же. За это время к ним спускались всего дважды. Молча кидали на пол кусок заплесневелого хлеба и миску мутной воды, в которой плавало что-то непонятное, может, водоросли, может, что похуже. А затем исчезали, даже не взглянув в их сторону, словно узницы были не живыми существами, а очередным грузом, который нужно поддерживать в товарном виде до продажи. Не людьми. Товаром. Первый раз Итана пыталась говорить. Пыталась просить — о воде для Тауриэль, о чистой ткани для раны, хотя бы о свече, чтобы не сидеть в полной темноте. Пират посмотрел на неё — долгим, пустым взглядом — сплюнул к её ногам и ушёл, не сказав ни слова. Второй раз она молчала. Поняла: слова бесполезны. Для них она была вещью. А с вещами не разговаривают. Хлеб они делили на троих — хотя Тауриэль не могла есть, но Итана оставляла ей кусок, клала рядом, на случай если очнётся. Эль давилась сухими крошками, запивая глотком мутной воды, что обжигала горло. Итана ела медленно, заставляя себя разжевать каждый кусочек, хотя тошнота поднималась с каждым глотком. Воду пили по глотку — экономили, ибо не знали, когда принесут снова. Губы обеих потрескались, покрылись корками засохшей крови. Язык распух, с трудом шевелился во рту. Горло саднило, словно его изнутри тёрли наждачной бумагой. Глаза, кажется, уже полностью привыкли к темноте. Не было света — настоящего света, что позволил бы видеть ясно, но зрение адаптировалось. Теперь Итана различала смутные очертания ящиков, что громоздились в углу — высоких, низких, перевязанных верёвками. Их было много. Повсюду валялись коробки и мешки с товарами — плоды пиратских набегов. Некоторые были приоткрыты, и в тусклом свете, пробивавшемся сквозь щели в досках, блестело золото, серебряная утварь, дорогие ткани. Чужие жизни, чужие надежды, превращенные в звонкую монету. Всё было серым. Оттенками серого — от почти чёрного до чуть менее чёрного. Мир без красок, без жизни, без надежды. Запах гнилой рыбы и едкая вонь пота въелись в кожу так глубоко, что казалось, уже никогда не выветрятся. Итана чувствовала, как собственное тело начинает пахнуть так же — грязью, потом, отчаянием. Волосы слиплись, покрылись солью и чем-то липким. Платье прилипло к телу, тяжёлое, холодное, натирающее кожу до ссадин. Она перестала быть принцессой. Перестала быть даже человеком. Стала существом, что выживает — дышит, ест, пьёт, терпит. Ничего больше. Голод был терпимым, притупился после первых суток. Но жажда... жажда была мучением, что не прекращалось ни на секунду. Та жалкая порция воды, которую изредка приносили, лишь усиливала жажду. Несколько глотков мутной, солоноватой жидкости давали облегчение на минуты — а потом организм требовал ещё, ещё, ещё, и не получая, начинал бунтовать. Голова кружилась. Перед глазами плыли пятна. Мысли путались, теряли связность. Итана знала: если так будет продолжаться, они умрут. Не от голода. От обезвоживания. Медленно. Мучительно. Кандалы противно скрипели от каждого движения. Массивные, ржавые, они натирали запястья до крови. Под железными обручами давно стерлась вся кожа, и теперь каждое движение — попытка сменить позу, дотянуться до воды, просто пошевелить руками — причиняло такую боль, что Итана стискивала зубы до скрежета, чтобы не закричать. Эль было не лучше. Её запястья тоже были в крови, и Итана слышала, как служанка иногда всхлипывает, когда цепь дёргается особенно резко. Цепи были достаточно длинными, чтобы можно было передвигаться на несколько шагов — три, может четыре, от балки до границы, где металл натягивался и не пускал дальше. Но не настолько, чтобы дотянуться до двери, что манила возможностью свободы, или хотя бы до ящиков с награбленным, где, может быть, хранилось что-то полезное — нож, инструмент, что-то, что можно использовать. Они были пойманы. Беспомощны. Обречены. Итана знала одно — ее собираются продать и получить хорошие деньги. Она была теперь просто товаром в этой мрачной коллекции. Некогда принцесса Северных земель, дочь короля Сильварина из рода Ледяной Короны, наследница древнего дома, будет выставлена на аукционе тому, кто больше заплатит. Без имени. Без прошлого. Просто красивая эльфийка, молодая, здоровая — или такой, какой они её представят. Из золотой клетки дворца она попала прямиком в пиратскую сеть, а после отправится в новую клетку. Может, в гарем какого-нибудь восточного лорда, что коллекционирует красивых рабынь, как другие коллекционируют драгоценные камни. Может, в публичный дом в каком-то портовом городе, где её будут использовать снова и снова, пока не сломают окончательно. Может, в услужение к богатому купцу, что захочет экзотическую прислугу. Или что-то худшее. Что-то, о чём она даже не хотела думать. Трандуил никогда не узнает. Отец никогда не узнает. Они будут думать, что корабль затонул в шторме. Она исчезнет. Словно никогда не существовала. Словно принцесса Итана умерла в море, а то, что останется — безымянная рабыня в чужих землях. Мысль была холодной, окончательной, как лёд, сковывающий озеро в глубине зимы. Она прислонилась затылком к холодной балке, закрыла глаза, хотя это не меняло ничего — с открытыми или закрытыми, тьма была одинаковой. — Лучше смерть, — прошептала она в пустоту, и голос её был глухим, лишённым интонаций.  Холод северных морей пробирал до костей. Рук она почти не чувствовала — они онемели от кандалов и стылого воздуха. Безумно хотелось пить, есть, увидеть солнце, вдохнуть свежий воздух. Но больше всего — хотелось свободы. Эль пошевелилась рядом, повернула голову. В темноте Итана не видела её лица, но чувствовала взгляд. — Не говорите так, — отозвалась служанка, и голос её был слабым, но твёрдым. — Пожалуйста, Ваше Высочество. Не говорите так. — Почему? — Итана открыла глаза, посмотрела в темноту туда, где, как ей казалось, находилась Эль. — Разве ты не понимаешь, что нас ждёт? — Понимаю, — Эль сглотнула, и Итана услышала, как дрожит её голос. — Конечно, понимаю. Я не глупая. Я знаю, что случается с женщинами, которых продают на невольничьих рынках. Слышала истории. Страшные истории. Но... Она замолчала, подбирая слова. — Но пока мы живы, — продолжила она наконец, — есть надежда. Маленькая. Крошечная. Но есть. А если мы умрём... если мы сдадимся... тогда всё кончено. Точно кончено. Итана протянула руку, нащупала в темноте руку Эль, сжала — осторожно, чтобы не причинить боль стёртым запястьям. — Прости, — прошептала она. — Прости, что говорю такие вещи. Ты права. Пока мы дышим, мы боремся.  Эль слабо улыбнулась. — Признаться, я смирилась с мыслью, что мне нужно выйти замуж за Трандуила, — тихо произнесла Итана, сжав губы в тонкую линию. — Я думала о Лихолесье. О том, что действительно хочу увидеть этот лес. Эль сжала ее руку. — Если мне суждено умереть на этом чертовом корабле.. — Итана сжала кулаки. — С этой мыслью я еще не смирилась. Слова Итаны растворились во мраке, словно капли дождя в океанской пучине. Деревянный корпус судна скрипел и стонал, качаясь на волнах — древняя, печальная песня пленённых душ. Где-то наверху раздавались грубые голоса пиратов, смех, топот сапог по палубе. Звуки свободы, недосягаемой, как звёзды для узника подземелья. — Лихолесье, — повторила Эль тихо, почти благоговейно. — Говорят, деревья там такие древние, что помнят времена, когда мир был молод. Говорят, под их кронами сумерки царят даже в полдень, но это не страшная тьма, не как здесь. Это... священная тьма. Тьма, хранящая тайны. Она помолчала, собираясь с духом. — Моя бабушка, когда я была совсем маленькой, рассказывала мне сказку. О короле эльфов, что правит в чертогах под землёй, где текут подземные реки, а своды пещер сияют, словно усыпанные звёздами. Она говорила, что его волосы светлее лунного луча, а глаза... глаза холодные, как северный лёд, но в них мудрость веков. Итана невесело усмехнулась в темноте. — Трандуил из рода Орофера, Король Лесных Эльфов, — произнесла она, и в голосе её прозвучала странная смесь горечи и чего-то неопределённого. — Я видела его портрет. Один раз. Отец показал мне, когда сказал о помолвке. Художник постарался передать его величие. Холодное, отстранённое, недосягаемое. Я смотрела на этот портрет и думала: вот он, мой будущий супруг. Незнакомец, чья жизнь измеряется тысячелетиями, а моя — всего лишь мгновение в его вечности. Она откинула голову назад, прислушиваясь к скрипу корабля. — Я злилась, — призналась она тихо. — Я была так зла на отца. На этот брак. На то, что меня отдают, как... как товар на торгах. Какая ирония, не правда ли? Тогда я думала, что это самое худшее, что может со мной случиться. Выйти замуж за эльфийского короля. Стать королевой Лихолесья. Жить в чертогах, о которых слагают легенды. Голос её дрогнул. — А теперь я бы отдала всё, чтобы оказаться сейчас там. Эль осторожно положила голову на плечо Итаны — жест утешения, хрупкий и трогательный. — Может быть... — начала она неуверенно, — может быть, это всё не зря, Ваше Высочество. Может быть, боги испытывают вас. Проверяют вашу волю. Вашу силу духа. Может быть... — Может быть, боги отвернулись от нас, — перебила Итана, но без злости. — Может быть, мы просто не повезло родиться в это время, в этом месте. Может быть, нет никакого высшего замысла. Только холодное море, жестокие люди и судьба, безразличная к нашим молитвам. Тишина легла между ними тяжёлым покрывалом. Где-то в углу трюма возились крысы — звук мелких когтей по дереву казался неестественно громким в этой подавляющей темноте. Итана вспомнила дворец отца — высокие окна, через которые лился северный свет, холодный и чистый. Вспомнила залы, украшенные древними гобеленами, на которых были вышиты подвиги её предков. Вспомнила библиотеку, где она проводила долгие зимние вечера, читая старинные манускрипты о далёких землях. О Лихолесье. О его короле-воине. О войнах Последнего Союза, о тьме, что однажды надвигалась с Востока, и о тех, кто противостоял ей. Где-то в глубине души, под слоями гнева и обиды на навязанную судьбу, жило любопытство. Желание увидеть легендарное королевство. Пройти под древними буками и дубами, чей возраст превышал возраст её рода. Увидеть Залы Трандуила, о которых говорили, что они вырезаны в самом сердце горы, где текут подземные реки и растут деревья, никогда не видевшие солнца. Она хотела узнать, каков он на самом деле — этот король, чей взгляд, по слухам, мог заморозить кровь в жилах или заставить сердце трепетать. Она хотела... — Я хотела доказать, что достойна, — прошептала Итана в темноту. — Достойна быть его королевой. Не просто красивой игрушкой в его дворце, а настоящей правительницей. Я готовилась. Учила историю. Изучала их обычаи. Их язык. Я... Голос её сорвался. — Я даже начала представлять... как это будет. Как я приеду в Лихолесье. Как встречу его. Что я скажу, чтобы показать, что я не просто испуганная девчонка, которую выдали замуж против воли. Я придумывала речи в своей голове. Планировала, как завоюю уважение его народа. Как... Она замолчала, осознав абсурдность ситуации. Вот она, принцесса Северных земель, сидит в вонючем трюме пиратского корабля, закованная в кандалы, обречённая на продажу на невольничьем рынке, и рассказывает служанке о своих несбывшихся мечтах. — Это было глупо, — сказала она устало. — Все эти планы. Эти мечты. Наивно и глупо. — Нет, — твёрдо возразила Эль. — Не глупо. Это был ваш путь. Ваша история. И она ещё не закончена, Ваше Высочество. Клянусь, она не закончена. Итана почувствовала, как что-то тёплое коснулось её щеки — слеза, не её собственная. Эль плакала. Тихо, беззвучно, но слёзы текли. — Эль... — Я верю, — прошептала служанка. — Я верю, что вы ещё увидите Лихолесье. Что вы ещё станете королевой. Что... Резкий звук наверху прервал её слова. Тяжёлые шаги на лестнице. Свет факела разорвал тьму трюма, ослепительный после долгих часов в полной темноте. — Ну-ка, ну-ка, — прогнусавил голос, грубый и насмешливый. — Посмотрим на наш драгоценный товар. Капитан велел проверить, как поживают наши принцессы. В свете факела появилось лицо — небритое, со шрамом через левый глаз, гнилые зубы в злобной усмешке. Итана подняла голову, встретив его взгляд. В её глазах не было страха. Только холодная ярость, древняя и королевская — наследие рода Ледяной Короны, тысячи лет правившего Севером. — Смотри, мерзавец, — произнесла она ровным голосом. — Но руками не трогай. Твой капитан хочет продать неповреждённый товар, не так ли? А если ты ослушаешься его приказа... что ж, думаю, он найдёт для тебя место на дне океана. Пират оскалился сильнее, но отступил на шаг. В голосе Итаны звучала власть, и даже здесь, в цепях, в темноте трюма, она оставалась принцессой. — Гордая, — хмыкнул он. — Ничего, на рынке эту гордость из тебя выбьют. Найдутся покупатели, что любят ломать таких, как ты. Он развернулся и поднялся по лестнице, оставив их снова во тьме. Но что-то изменилось. Итана почувствовала это — искру, маленькую, упрямую искру в груди. Гнев. Ярость. Воля к жизни. — Я не сдамся, — прошептала она в темноту. — Слышишь меня, Эль? Я. Не. Сдамся. Они хотят сломать меня? Пусть попробуют. Я дочь Сильварина из рода Ледяной Короны. Мои предки сражались с драконами и выжили. Они строили королевства на замёрзших землях, где даже камни плачут от холода. Их кровь течёт в моих жилах. Она сжала руку Эль так крепко, что та вскрикнула. — Прости, — Итана ослабила хватку, но не отпустила. — Но я дала себе клятву. Если я выживу... когда я выживу... я найду способ вернуться домой. Или умру, пытаясь. Но я не стану безымянной рабыней. Я не забуду, кто я есть. Никогда. — И я с вами, — прошептала Эль. — Куда бы ни привела судьба. Я останусь с вами. Они сидели в темноте, связанные узами, сильнее любых цепей — узами общей беды и надежды, отчаянной и безумной. А корабль плыл дальше, под звёздами, равнодушными к их страданиям, к эльфийским слезам, ко всем трагедиям мира смертных. Но в сердце Итаны разгоралось пламя. И однажды, клялась она себе, это пламя станет пожаром. — Принцесса... Голос был тихим, хриплым, словно горло давно не знало влаги и слова царапали его изнутри, оставляя кровавые следы. Но он был живым. Осознанным. Впервые за бесконечные часы — или дни? — что Тауриэль провела в забытьи. Итана вздрогнула, резко подняла голову. Сердце екнуло — от надежды, от облегчения, от страха одновременно. — Тауриэль? Она наклонилась вперёд, насколько позволяла цепь, вгляделась в темноту туда, где лежало тело капитана. И увидела — едва различимый в сером мраке силуэт шевельнулся. Медленно. Болезненно. Но шевельнулся. — Вы... в порядке? — голос Тауриэль был слабым, надломленным, но в нём всё ещё звучала та властная нотка, что была свойственна командиру, привыкшему быть сильной даже на краю смерти. — Капитан! — Эль обеспокоенно зашевелилась, подползая ближе, цепь звякнула, натянулась. Служанка протянула руки, нащупала в темноте плечо Тауриэль, осторожно коснулась — проверяя, реальность ли это, или галлюцинация, рождённая отчаянием. Тауриэль была настоящей. Тёплой. Живой. — Не шевелитесь, — Итана нашла её руку в темноте, сжала — осторожно, боясь причинить боль. — Пожалуйста, капитан. Вы без сил и потеряли много крови. Рана... — Знаю, — Тауриэль перебила её, и даже в слабости голоса слышалась твёрдость. — Чувствую. Она попыталась сесть — медленно, с трудом, каждое движение отзывалось стоном, что она не могла сдержать. Эль помогла, подставила плечо, поддержала. Тауриэль откинулась на балку, к которой была прикована, тяжело дыша. Каждый вдох давался с усилием, хрипел, булькал в груди. — Где мы? — она подняла руку, и цепь на запястье звякнула — громко, резко, пугающе. — Что это? Пальцы её нащупали железо, обхватили, дёрнули — бесполезно. Оковы держали крепко. Тауриэль замерла, и Итана почувствовала, как напряглось её тело, как сжались мышцы — инстинкт воина, что проснулся и всё понял. — Мы на пиратском корабле, капитан, — Эль всхлипнула, и голос её дрожал, срывался на рыдания, что она с трудом сдерживала. — Они... они захватили наше судно во время шторма. Убили команду. Капитана Паира. Всех... Она не смогла закончить, зарыдала, прикрыв лицо руками. Тауриэль молчала долго. Так долго, что Итана начала беспокоиться — не потеряла ли она сознание снова? Но потом капитан заговорила, и голос её был другим. Не слабым. Не сломленным. Жёстким. Холодным. Голосом солдата, что оценивает ситуацию и принимает её такой, какая она есть — без истерик, без отрицания. — Тартаг, — произнесла она, и это не было вопросом. — Мы плывём в Тартаг — город, где торгуют людьми, эльфами, гномами, всеми, кого можно поймать и продать. Она повернула голову — Итана не видела в темноте, но чувствовала направление взгляда. — Вас продадут на аукционе, принцесса. Как экзотический товар. Принцессу севера, чистокровную эльфийку королевской крови. За вас заплатят целое состояние. Может, какой-нибудь восточный владыка купит для гарема. Может, коллекционер редкостей. А может... — она сделала паузу, и в голосе появилась горечь, — может, кто похуже. Эль всхлипнула громче, но Тауриэль не остановилась. — Нас, — она кивнула на себя и на Эль, хотя в темноте жест был бесполезен, — продадут дешевле. Как рабочую силу. Если повезёт — в богатый дом. Прислугой. Кухаркой. Садовником. Там хоть кормят, не бьют сильно, если слушаешься. Если не повезёт... — голос её стал жёстче, — в рудники. Или в бордель. Рудники — медленная смерть. Год, два, если сильный. Бордель... — она не закончила, но и не нужно было. Итана чувствовала, как холод заползает в кости, в самое сердце. Слова Тауриэль были как удары — методичные, беспощадные, разбивающие последние иллюзии. — Вы... вы говорите об этом так спокойно, — выдохнула она, и в голосе прозвучало обвинение. — Словно это уже свершившийся факт. Словно мы уже проданы. Тауриэль повернулась к ней — Итана не видела её лица, но чувствовала взгляд. Холодный. Прямой. Безжалостный. — Потому что так оно и есть, Ваше Высочество, — произнесла капитан, и в обращении не было уважения, только горькая ирония. — Мы пленницы на корабле посреди моря. Без оружия. Без союзников. Против двух десятков пиратов, — она сделала паузу, и когда заговорила снова, голос был тише, но не мягче. — Я солдат. Прослужила в страже триста лет. Видела сражения, осады, резню. Знаю, как выглядит безнадёжная ситуация. И это — одна из таких. — Нет, — Итана сжала кулаки, почувствовала, как острая боль пронзила израненные запястья, но не обратила внимания. — Нет, я отказываюсь в это верить. Должен быть способ... — Какой? — Тауриэль перебила её, и в голосе прорезалась злость — не на Итану, но на ситуацию, на мир, на собственную беспомощность. — Вырваться из оков? Одолеть пиратов? Мы втроём, я ранена, вы — не воины. Против вооружённых мужчин, что убивают с детства.  Каждое слово било, как плеть. — Прыгнуть за борт? — продолжила Тауриэль безжалостно. — Утонем. Эльфы не боги. Мы тонем, как все. Ждать спасения? Кто придёт? Кто знает, где мы? Наш корабль на дне. Никто не станет искать. Все подумают, что шторм забрал нас. Тишина упала тяжёлым одеялом. Итана сидела, прижав колени к груди, и чувствовала, как что-то внутри ломается. Не так, как ломалось раньше — остро, болезненно. Но тихо. Окончательно. Тауриэль приняла воду из рук Эль — жалкие остатки в миске, что принесли пираты, — и сделала маленький глоток, смачивая пересохшее горло. Потом вернула миску служанке, кивнув, чтобы допила сама. Она откинулась на балку, закрыла глаза, дыша тяжело. — В Тартаге будет шанс, — продолжила она после паузы. — Один. Может, единственный. Когда нас выведут на аукцион. Когда снимут с корабля. Там будет толпа, суматоха, внимание рассеянное. Если мы будем готовы... если действовать быстро, решительно... может, сможем сбежать. — Как? — Эль подалась вперёд, и в голосе её загорелась искра надежды. — Как мы сбежим? В городе, полном работорговцев, стражников, охотников за беглыми рабами? — Не знаю, — честно ответила Тауриэль. — Но это единственное, что у нас есть. Поэтому мы должны сохранять силы. Есть всё, что дают, пить всю воду. Не тратить энергию на отчаяние. Наблюдать. Слушать. Запоминать.  Итана смотрела в темноту туда, где сидела Тауриэль, и что-то внутри оттаяло. Не отчаяние ушло — оно осталось, тяжёлым грузом на дне души. Но рядом с ним появилось что-то ещё. Она протянула руку, нащупала в темноте руки Эль и Тауриэль, сжала их. — Вместе. Эль всхлипнула, но кивнула. Тауриэль сжала её руку в ответ — слабо, но твёрдо. — Вместе, — повторила капитан. И в темноте трюма, в цепях, окружённые врагами, три эльфийки поклялись друг другу: они не сдадутся. Не сломаются. Будут бороться до последнего вздоха. Потому что иногда борьба была единственным, что отличало живых от мёртвых.

🐉

Дни сменялись один за другим, словно страницы проклятой книги, каждая из которых была написана болью и отчаянием. Они сливались в бесконечную пытку существования, где нет ни начала, ни конца — только вечное настоящее кошмара. Корабль все так же монотонно качался на волнах, его деревянное чрево стонало и скрипело, словно живое существо, медленно умирающее в морской пучине. А Итана, кажется, теряла в этой кромешной темноте последние крохи разума, что еще связывали ее с миром живых. Время в трюме текло как густой, вязкий мед — тягучее, липкое, отравленное. Часы растягивались в целые эпохи страданий, а минуты казались часами пытки, где каждое биение сердца отдавалось эхом в висках. Итана давно перестала считать удары корабельного колокола — они лишь напоминали о том, что где-то там, в недостижимой высоте, существует другой мир. Мир света, чистого воздуха и свободы, который теперь казался сном, приснившимся в прошлой жизни. Голод стал ее постоянным, верным спутником — тупая, ноющая боль в желудке, что грызла изнутри, как голодный зверь. Желудок сжался до размера ореха, спазмы сводили живот, заставляя сворачиваться калачиком на гнилых досках.  Эль каждый раз предлагала свой кусок хлеба. Итана отказывалась, она не могла просить, не могла взять. Им всем нужны были те крохи, что бросали к их ногам.  Эль плакала тихо, свернувшись калачиком на холодных досках. Тауриэль пыталась справиться с цепью, ковыряла щепками, но все тщетно. А Итана просто сидела, всматривалась в эту темноту и ей, казалось, что та смотрит в ответ. И тьма действительно смотрела. Она окружала Итану, просачивалась в поры, наполняла легкие, текла по венам вместо крови. В этой абсолютной черноте, где не существовало ни форм, ни границ, она открывала в себе что-то новое, пугающе незнакомое. Не страх — страх давно выгорел дотла, оставив после себя лишь пепел. Не отчаяние — оно тоже ушло, истощившись от собственной силы. Какое-то странное, мертвенное спокойствие поселилось в ее душе, граничащее с полным безразличием к собственной судьбе. Она плыла по темным водам забвения, как тело утопленника, покачиваясь на волнах небытия. Она думала о том аукционе, который неотвратимо ее ждет. Представляла мужчин — жирных торговцев с золотыми перстнями, аристократов с холодными глазами, наемников с грубыми руками — которые будут торговаться за право владеть ее телом, словно за породистую лошадь или редкую диковинку. О новой клетке, что станет ее домом — золотой или железной, украшенной шелками или обитой соломой, не важно. Клетка есть клетка, а решетки остаются решетками, даже если их позолотить. Но что-то неуловимое удерживало ее на краю пропасти. Не надежда — та умерла мучительной смертью еще в первый день заточения, задохнувшись в спертом воздухе трюма. Что-то более глубокое и древнее, заложенное в самые основы ее существа. Упрямство, что текло в ее венах вместе с кровью предков? Гордость, что не желала склонять голову даже перед неизбежностью? Или просто слепой, животный инстинкт выживания, который заставляет раненого зверя карабкаться из ловушки, даже когда силы на исходе? Корабль резко накренился, и цепи зазвенели в темноте тоскливой мелодией — единственной музыкой этого плавучего ада. Где-то далеко наверху, в мире света, слышались голоса команды, смех, возможно даже пение, но все эти звуки казались призрачными, нереальными. Как будто доносились из другого измерения, из жизни, которая больше ей не принадлежала. Скоро, — подумала Итана, и в этой мысли не было ни страха, ни облегчения. — Скоро этот кошмар либо закончится, либо сменится новым. Она закрыла глаза — в этой абсолютной темноте не было никакой разницы, открыты они или закрыты, мир оставался одинаково черным — и попыталась вспомнить лицо матушки. Но память, ослабленная голодом и отчаянием, подводила, словно старый, потертый гобелен, с которого осыпались нити. Лица размывались, становились расплывчатыми пятнами. Голоса превращались в бесплотное эхо, теряя интонации и смысл. Остались только цепи, их тяжесть на истерзанных запястьях. Остались темнота и монотонное, убаюкивающее покачивание корабля, неумолимо несущего ее навстречу неизвестной судьбе. Она пыталась отчаянно цепляться за что угодно — за осколки воспоминаний о доме, где солнечный свет играл в резных оконных рамах. За голос отца, читающего ей древние сказания у камина. За тонкий аромат лаванды в ее комнате, где белоснежные занавески колыхались от зимнего ветра. За холодное серебряное сияние звезд, которое когда-то казалось вечным и неизменным, как сама любовь. Но чем дольше она сидела в этой проклятой темноте, чем глубже погружалась в кошмар, тем призрачнее становились эти образы. Они ускользали сквозь пальцы, как песок, оставляя лишь горькое послевкусие утраты. Все сильнее казалось, что те светлые картины были лишь сном, красивой иллюзией, а реальность — это цепи, разъедающие плоть и удушливая вонь гниющих досок. Сверху доносился неумолкающий гул — хриплый смех и отборная ругань пиратов, гортанные песни, полные похабщины, звяканье металлических кружек и тяжелый запах дешевого алкоголя, просачивающийся даже сквозь толстые доски палубы. Они пировали наверху, в мире света и свободы, празднуя свою удачную охоту, а они — их добыча — медленно умирали в темноте. Цепь скрипнула под тяжестью ее обессилевшего тела, и Итана, словно подкошенная, улеглась на промокший от конденсата деревянный пол. Доски были холодными, влажными, они пахли плесенью и морской солью. В дальнем углу что-то зашуршало — крыса, наглая хозяйка этого подводного царства, пробежала мимо, ее бусинки-глаза коротко блеснули в темноте, как два тусклых уголька. И тогда Итана вдруг запела. Тихо, почти неслышно, шепотом, с болезненной хрипотцой от пересохшего горла. Голос дрожал, срывался, но все же рождал в беспросветном мраке тонкую серебряную нить мелодии — последний мостик между ней и тем миром, где еще существовала красота. Она пела о свете — о золотом солнце, что когда-то ласково касалось ее щек по утрам. О теплых объятиях родных, которые теперь казались недосягаемыми, словно звезды. О смехе, о надежде, о любви — о том, чего здесь, в этом плавучем аду, не было и, возможно, никогда больше не будет. Эль шевельнулась в углу, давая понять, что слушает. Тауриэль отбросила очередную сломанную щепку в сторону и опустила голову на колени. Слова срывались с потрескавшихся губ, как осенние листья с умирающего дерева, но каждая нота была пропитана такой щемящей болью и нежностью, что даже крысы в углах замерли, зачарованные этим хрупким чудом. Она закрыла глаза, и песня превратилась в молитву — не богам, которые, казалось, забыли о ее существовании, а самой памяти, последнему убежищу ее израненной души. А когда вновь открыла — заметила слабый отблеск. Из ящика в дальнем углу струился тусклый, неестественный свет, словно тлеющий уголёк. — Что это? — подтянулась ближе Эль, глядя в сторону сияния. Что-то вдруг засветилось изнутри мягким, перламутровым светом, словно в ответ на ее слова. Свечение было слабым, но в темноте трюма казалось ярким маяком. В этом свете Итана увидела свое отражение в металлической пряжке на ящике — исхудавшее лицо, запавшие глаза, окровавленные губы. Лестница заскрипела под тяжестью ног. Эльфийки медленно перевели взгляд на дверь, которая через мгновение отворилась с протяжным скрипом петель. В трюм, слегка покачиваясь от выпитого, вошел пират. Итана сразу узнала его — именно он держал ее в день нападения. Боцман — так его называли остальные. Он был высоким и жилистым, с длинными сальными волосами, собранными в грязный хвост. Золотые зубы сверкали в ухмылке, а на щеке красовался уродливый шрам от старой драки. От него исходила опасность — животная, первобытная, смешанная с миазмами немытого тела, застарелого пота и дешевого рома. Боцман медленно спустился по ступенькам, его сапоги гулко стучали по дереву. Каждый шаг отдавался в голове Итаны, словно удары молота. Тени от масляной лампы плясали на стенах, превращая его лицо в демоническую маску. Итана инстинктивно отодвинулась назад, прижалась спиной к балке. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно по всему трюму. Рядом Эль вжалась в неё, дрожа всем телом. Тауриэль напротив застыла — неподвижная, но напряжённая, как натянутая тетива. Боцман остановился у подножия лестницы, поднял лампу выше, окинул взглядом своих пленниц. Взгляд скользил по лицам, по фигурам, задерживался, смаковал. Потом он усмехнулся — широко, демонстрируя гнилые зубы, от которых исходил запах разложения. — Ну-ну, — протянул он, и голос его был грубым, хриплым, словно горло изодрано битым стеклом. — Как наши драгоценности? Не слишком ли сыро? Не слишком ли холодно? Он засмеялся — коротко, без радости, звук, что заставил Итану вздрогнуть. Он присел напротив неё на корточки, так что их лица оказались почти на одном уровне. Его дыхание было тяжелым, хриплым, пропитанным алкоголем и гнилостным запахом больных зубов. Тауриэль мгновенно напряглась. Цепь звякнула в тишине — громко, резко. Капитан подалась вперёд, сжала кулаки, и Итана видела — в глазах её плескалась ярость, смертельная, едва сдерживаемая. — Дернешься, сучка, — боцман обернулся к Тауриэль, не вставая, и голос его стал жёстче, опаснее, — я тебе горло перережу. Прямо здесь. Прямо сейчас. И капитан даже не рассердится. Одной рабыней больше, одной меньше — какая разница? Он провёл пальцем по горлу — медленно, демонстративно. Угроза была ясной. Тауриэль замерла. Мышцы её дрожали от напряжения, но она не двигалась. Только смотрела — долгим, полным обещания взглядом. Я убью тебя. Может, не сегодня. Может, не завтра. Но убью. Боцман усмехнулся, довольный, и вернул внимание Итане. — Ну что, милая, — прохрипел он, наклоняясь ближе, так близко, что она чувствовала тепло его тела, видела каждую жилку на покрытом грязью лице, — не лучшая у тебя компания? Скучаешь? Его глаза были мутными от выпитого, зрачки расширены. В их глубине плескалось что-то звериное, голодное. Взгляд медленно скользил по ее фигуре, задерживаясь на изгибах тела под разорванной одеждой. Платье, что когда-то было прекрасным, изумрудным шёлком, теперь висело лохмотьями. Порвалось во время захвата, испачкалось кровью — своей и чужой. Обнажало плечо, часть груди, бедро. Итана пыталась прикрыться, но ткани не хватало. И он смотрел. Пожирал глазами. Облизывал губы. — Ты красивая, — выдохнул он, и в голосе прозвучала похоть, неприкрытая, мерзкая. — Очень красивая, — он протянул руку, коснулся пальцем её щеки — медленно, грязными ногтями царапая кожу. Итана отшатнулась, ударилась затылком о балку. — Не трогай меня, — выдохнула она, и голос дрожал, срывался, но она заставила слова выйти.  Боцман засмеялся — громко, грубо. — Долгое плавание, понимаешь? Мужчинам нужно развлечение. За его спиной послышались шаги — тяжёлые, неровные. В трюм спустился ещё один пират. Моложе боцмана — лет двадцати пяти, может, тридцати, с лицом, изрытым оспинами, с кривыми зубами и безумным блеском в глазах. Светлые грязные волосы торчали во все стороны, одежда была расстёгнута. На лице можно было прочесть, сколько рома он уже в себя залил — походка шаткая, взгляд мутный, губы в слюне. Он остановился у лестницы, оглядел пленниц, облизал губы. — Хватай эту, Мэрл, — обратился к нему боцман небрежно, не отрывая взгляда от Итаны, и кивнул на сжавшуюся в углу Эль. — Развлечёмся втроём. Мэрл хмыкнул — коротко, пьяно — и подошёл ближе к Эль, что сжалась в комок, пытаясь стать меньше, невидимой. Он схватил её за ногу, подтянул к себе — грубо, безжалостно. Эль вскрикнула, попыталась вырваться, но цепь не позволяла далеко отползти, а его сила была несоизмерима с её. — Оставьте её, — прошипела Итана, и голос её был полон ненависти, ярости, отчаяния. — Слышите?! Оставьте её! Берите меня, если хотите, но её не трогайте! Боцман повернулся к ней, приподнял бровь. — Героиня? — усмехнулся он. — Благородная принцесса защищает служанку? Как трогательно. — Нет, нет, не трогайте, — Эль плакала, билась в руках Мэрла, но тот только смеялся, волоча её к себе. — Пожалуйста, я сделаю что угодно, только не... Тауриэль вскочила на ноги — резко, яростно, цепь натянулась до предела, скрипнула. Она шагнула вперёд, но не могла дотянуться — слишком далеко, слишком коротка цепь. — Отпусти её, ублюдок! — рявкнула она, и голос её был как удар грома. Боцман развернулся, и в руке его мелькнул нож — длинный, изогнутый, лезвие тускло блеснуло в свете лампы. Он приставил его к горлу Итаны — не сильно, но достаточно, чтобы острие впилось в кожу, оставляя тонкую красную линию. — Ещё слово, — прошипел он, глядя на Тауриэль, — и я перережу ей горло. Медленно. Буду смотреть, как кровь хлещет. Буду слушать, как она хрипит. А потом возьмусь за тебя. Тауриэль замерла. Опустилась на колени — медленно, нехотя, но опустилась. Села на пол, не спуская глаз с боцмана. Ненависть в её взгляде была такой, что, казалось, могла поджечь его на месте. Но она не двинулась. Не посмела. Потому что нож был у горла Итаны, и одно неверное движение — и всё кончено. — Умница, — боцман усмехнулся, но нож не убрал. Мэрл тем временем дотащил Эль до середины трюма. В руке его блеснула связка ключей. Он нащупал нужный, вставил в замок оков на запястьях служанки. Щёлк. Кандалы слетели с рук Эль и стукнулись о деревянный пол — громко, окончательно, как падение надежды. — Идём, малышка, — Мэрл схватил её за волосы, дёрнул вверх, заставляя встать. — Повеселишь нас. Покажешь, на что способна эльфийская шлюшка. — Пожалуйста, — Итана почувствовала, как слёзы навернулись на глаза, горячие, бесполезные. — Пожалуйста, не делайте этого.. Но Мэрл уже тащил Эль к лестнице. Служанка билась, царапалась, пыталась вырваться, но он был сильнее. Волок её, как куклу, не обращая внимания на крики, на мольбы. Итана рванулась вперёд, но нож у горла впился глубже, и она почувствовала, как кровь потекла по шее — тонкой струйкой, тёплой, липкой. — Не дёргайся, красотка, — боцман прошептал ей на ухо. — Иначе сама себя зарежешь. Мэрл втащил Эль на лестницу, поволок наверх. Служанка цеплялась за ступени, за перила, но пальцы срывались, не держали. Её крики становились тише, отдалялись, заглушались закрывающейся дверью. Итана сидела, прижавшись к балке, с ножом у горла, и слёзы текли по щекам — горячие, бесполезные, бессильные. Тауриэль замерла на коленях, руки сжаты в кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Цепь резко звякнула, когда боцман схватил Итану за запястья костлявыми пальцами и подтащил ближе к себе. Итана поморщилась — кандалы впились в воспаленную, покрытую струпьями кожу, оставляя новые кровавые следы. — С того дня, как я увидел тебя, принцесса, — его голос стал хриплым шепотом, полным нездорового желания, — мне до смерти хочется тебя. Слова висели в затхлом воздухе трюма, словно ядовитые змеи. Итана почувствовала, как по спине пробежала волна холода — не от сырости, а от первобытного ужаса. В глазах заплескался страх — настоящий, животный страх. Она сжала зубы так сильно, что челюсти заболели, пытаясь вырвать руки из его железной хватки. Но силы почти не осталось — дни без нормальной еды и воды сделали свое дело. Сделали ее слабой. Боцман был так пьян, что зрачки его помутнели, стали стеклянными, невидящими. В таком состоянии он был способен на все — и они обе это понимали. — Тише, тише, милая, — замурлыкал он, приближая свое изуродованное лицо к ее шее. — Обещаю не быть грубым. Такую принцессу только нежно брать нужно. Его дыхание обжигало кожу едкой смесью рома, пота и разложения. От этого запаха Итану замутило, желудок болезненно сжался. — Пусти её, мразь, — прохрипела Тауриэль. — А что ты мне сделаешь? — засмеялся боцман, и смех его эхом отозвался в пустом трюме. — Посмотри на себя, красавица. Ты же еле держишься на ногах. — Она принадлежит королю Трандуилу.. — Лесной король и носа из своего леса высунуть не посмеет, — засмеялся боцман.  Его свободная рука медленно потянулась к её лицу. Грубые, покрытые шрамами пальцы коснулись щеки — прикосновение было отвратительным, липким от грязи. — Такая кожа нежная... — пробормотал он, водя пальцем по скуле. — Небось, никого, кроме королей, к себе не подпускала? А теперь попробуешь настоящего мужика. — Отпусти меня, — Итана попыталась придать голосу твердость, но он дрожал от слабости и отчаяния. — Отпущу, — кивнул боцман, его ухмылка стала шире, — но попозже. Сначала развлечемся немного. Капитан сказал — товар не портить. Но ведь я его не испорчу, правда? Просто... познакомимся поближе. Его рука медленно скользнула ниже — к шее, затем к плечу, оставляя мерзкие влажные следы на коже. Итана почувствовала, как по телу пробежала волна тошноты и животного ужаса. — Пожалуйста, — прошептала она, ненавидя себя за эту мольбу, — не надо. — Ох, как мило просит, — довольно протянул боцман, его глаза загорелись нездоровым блеском. — Но знаешь что, принцесса? Мне очень нравится, когда красивые девочки просят. Масляная лампа коптила, отбрасывая уродливые тени на стены. В трюме было душно, воздух тяжелый от запаха застоялой воды, гнили и страха. Корабль мерно покачивался на волнах, и это покачивание делало происходящее еще более кошмарным — словно сам мир потерял устойчивость. Грубые руки схватили ее за плечи, и боцман одним резким движением перевернул Итану на живот. Лицо с размаху ударилось о доски — острые края впились в щеку, занозы вонзились в нежную кожу. Вкус крови мгновенно заполнил рот. Холод пола пробрал до самых костей. Нет ни малейшей надежды на спасение, на то, что кто-то остановит его в этих страшных действиях. Итана стиснула зубы так сильно, что челюсти заболели. Слеза медленно потекла по щеке и разбилась о дощатый пол ледяного трюма, оставив крошечное мокрое пятно. — Вот так лучше, — довольно выдохнул боцман, навалившись на нее всем весом. — Теперь ты никуда не денешься. Его холодные, липкие от пота и грязи пальцы коснулись кожи на животе. Мерзкое прикосновение заставило ее содрогнуться всем телом, желудок болезненно сжался. Руки поднимались все выше, медленно, садистски, оставляя на коже противные влажные следы. Боцман наслаждался каждым мгновением ее ужаса. — Какая нежная, — хрипло выдохнул он ей в затылок. — Как шелк... Итана попыталась сбросить его, подняться, извернуться, но тяжелое тело придавило ее к полу. Его вес давил на спину, не давая дышать. Его колени впились в ее бедра, не давая пошевелиться. Она больше не умоляла. Крик отчаяния тонул где-то глубоко в груди, не находя выхода. Но в глубине души что-то вспыхнуло — не покорность, а ярость. Первобытная, звериная ярость. Она была физически слаба, но воля к жизни еще горела. Когда боцман просунул свои грязные руки под подол платья, что-то в Итане окончательно переломилось. В этот момент она была готова скорее умереть, чем позволить этому случиться. Она схватилась за цепь кандалов — металл резал воспаленную кожу запястий, кровь потекла из-под железных браслетов, но боль только подстегивала ярость. Резким, отчаянным движением она дернула цепь вверх и запрокинула ее на шею боцмана. Обернула вокруг горла и стянула изо всех оставшихся сил, вложив в это движение весь свой страх, всю ненависть, все желание жить. Тауриэль не медлила ни секунды. Капитан метнулась вперёд — насколько позволяла её цепь — и схватилась за тот же кусок цепи. Вместе. С двух сторон. Тянули, стягивали, душили. Боцман взревел, захрипел, его руки инстинктивно схватились за цепь, пытаясь оторвать удавку от горла. Итана держала крепко, несмотря на то, что кандалы буквально разрывали ей запястья. Его сила была намного больше. Мужчина, привыкший к тяжёлому труду, к схваткам, к убийствам. Против двух эльфиек — одной раненой, другой обессиленной. Рванул цепь с такой силой, что Итана с размаху ударилась лицом о доски. Хрустнуло что-то в носу, вкус крови стал еще более отчетливым. Тауриэль попыталась остановить его — бросилась на него, цепь натянулась до предела, скрипнула, но капитан дотянулась, схватила боцмана за плечо, попыталась оттащить. Он развернулся и ударил её с такой силой, что Тауриэль отлетела назад, рухнула на пол, ударившись головой о балку. Замерла. Боцман повернулся обратно к Итане. Лицо его было перекошено яростью — глаза налились кровью. Первый удар кулаком пришелся в висок — в голове взорвались красные искры, мир качнулся, потерял очертания. Второй — в ребра. Что-то треснуло внутри — не громко, но отчётливо, как ломается сухая ветка. Боль пронзила грудь, перехватила дыхание. Вдохнуть стало невозможно — каждая попытка отзывалась острой, режущей болью. Третий — снова в лицо, в скулу. — Думала, получится меня прикончить? — рычал боцман, его глаза налились кровью от ярости и алкоголя. — Я тебе покажу, что бывает с суками, которые кусаются! Итана почти потеряла сознание — все плыло перед глазами, но инстинкт самосохранения работал автоматически, словно у загнанного зверя. Когда боцман снова навис над ней, тяжело дыша и сочась потом, Итана нащупала у него за поясом короткий нож — тот самый, которым он строгал дерево и чистил ногти. Лезвие было коротким, тупым, словно нож для масла, но это было единственное оружие. Собрав последние силы, вложив в движение всю оставшуюся волю к жизни, Итана выдернула нож и всадила ему в спину. Лезвие оказалось слишком коротким — проникло неглубоко, но боцман взревел от неожиданности и острой боли. Его глаза наполнились такой яростью, такой звериной злобой, что Итана поняла — теперь он ее точно убьет. Медленно и мучительно. — Маленькая... — прохрипел боцман, выдергивая нож из спины. — Тупая... сука... Кровь потекла по его рубашке темным пятном. Он отшвырнул нож в сторону — оружие со звоном упало на пол, отскочило и скрылось где-то в тени. — За это ты заплатишь, — прохрипел он, хватаясь за ремень. — Я научу тебя быть нежной. Рука нырнула за пояс и медленно извлекла небольшие ножницы — старые, потертые, с зазубренными лезвиями. В колеблющемся свете лампы металл отбрасывал уродливые тени на стены. — Чуть-чуть подправим твое красивое личико, принцесса, — голос его стал вкрадчивым, почти ласковым, что делало слова еще более страшными. Итана инстинктивно попыталась отодвинуться, но жесткие пальцы сжались вокруг ее горла. Большой палец надавил на кадык, затрудняя дыхание. — Такие изящные эльфийские ушки, — пробормотал он, поглаживая холодным металлом край ее уха. — Всегда завидовал вашей породе. Слишком уж вы красивые для этого мира. Ножницы медленно переместились к самому кончику уха — там, где оно заострялось, образуя тот характерный эльфийский изгиб, что отличал их от людей. Итана чувствовала, как острые края слегка надавливают на хрящик. Лезвия начали смыкаться. — Нет! Резкая, пульсирующая боль пронзила голову — словно в ухо воткнули раскаленную иглу. Кровь тут же хлынула по шее теплой струйкой, пропитывая волосы, стекая на плечо. — Вот так лучше, — удовлетворенно произнес боцман, отбрасывая в сторону кровавый кусочек плоти. — Почти как настоящий человек. Крик вырвался из горла Итаны — протяжный, надрывный, полный такой боли и ужаса, что он казался физическим. Он отразился от стен трюма и, казалось, ушёл куда-то в глубины корабля, в самое его чёрное нутро, эхом повторяясь снова и снова. Боцман зажмурился и втянул воздух ноздрями, словно наслаждаясь ароматом редкого вина. Словно музыка её страдания была для него симфонией. — Какой сладкий звук, — протянул он мечтательно, почти нежно. — Давай ещё разочек? Для симметрии? Ножницы потянулись ко второму уху. В глазах пирата плескалось болезненное удовольствие. Он смаковал момент, растягивал его, как гурман растягивает ужин. Итана пыталась вырваться, но сил не было. Только боль. Только кровь. Только ужас, что заполнял весь мир. И вдруг боцман замер. Тело его напряглось, дёрнулось. Глаза расширились, рот приоткрылся, из него вырвался хрип — удивлённый, неверящий. Руки разжались. Ножницы выпали, звякнули о пол. И он рухнул — тяжело, безжизненно, как мешок с зерном. Кровь хлынула, разливаясь тёмной лужей по доскам. Тауриэль стояла над телом, тяжело дышала, и нож в её руке дрожал — не от страха, но от адреналина, что всё ещё бурлил в крови. Лицо её было залито кровью, волосы растрепались, прилипли к щекам, но в глазах горел огонь. Яростный. Победный. Живой. — Спасибо, — выдохнула Итана, и голос её был хриплым, едва слышным. — Вы... вы спасли мне жизнь. Тауриэль опустила взгляд на неё, и что-то в её лице смягчилось. Не сильно — капитан стражи не привыкла показывать слабость, — но достаточно, чтобы Итана увидела: за холодной маской была живая эльфийка, что тоже боялась, тоже страдала. — Вы храбро сражались, принцесса, — сказала Тауриэль, опускаясь на колени рядом. — Дрались, как воин. Не сдавались. Это... это достойно уважения. Она протянула руку, осторожно коснулась плеча Итаны. — Без вас мы обе были бы мертвы... — голос её стал тише. — Я не воин, — прошептала она. — Я просто... просто не хотела умирать. — Это и делает вас воином, — Тауриэль сжала её плечо. — Желание жить. Сопротивляться. Даже когда всё против вас. Внезапно дверь трюма взлетела с петель, ударившись о стену с оглушительным грохотом, что заставил обеих вздрогнуть. В проеме встал капитан. Факел в его руке выхватывал из тьмы гневное лицо, а глаза пылали, словно в них отражался адский огонь. Он тащил Эль за волосы — грубо, безжалостно. Служанка плакала, спотыкалась, пыталась идти, но он волочил её, не давая встать на ноги. Швырнул её на пол рядом с трупом боцмана — так, что она ударилась плечом о доски, вскрикнула. Взгляд скользнул по окровавленной Итане, прижатой к грязному полу, по темному пятну крови и маленькому кусочку плоти рядом. — Кто теперь за такой испорченный товар заплатит полную цену? — произнёс он, и голос его был спокоен, деловит, словно обсуждал бракованный груз. Он шагнул ближе, присел на корточки перед Итаной. Факел поднёс ближе, разглядывая. Итана лежала на полу, прижимая дрожащую руку к окровавленному уху. Боль была нестерпимой — пульсировала, жгла, словно в рану постоянно сыпали соль и втирали битое стекло. Тёплая кровь сочилась между пальцами, стекала по шее, пропитывала волосы. Но она стискивала зубы, стараясь не показать слабости, не дать увидеть, как сильно ей больно. В глазах капитана она не видела ни жалости, ни сочувствия — только холодный расчёт торговца, обнаружившего испорченный товар. Взгляд скользил по её изуродованному лицу — разбитому носу, опухшей скуле, кровавому месту, где было эльфийское ухо, — оценивая ущерб, подсчитывая потери. — Теперь ты ничего не стоишь, девочка, — сказал он спокойно, словно говорил о погоде или цене рыбы на рынке. — Ты испорченная. Никто не заплатит за эльфийку с обрезанными ушами. Не только для работорговцев, но и для твоего рода, — он наклонил голову, изучая. — Какой эльфийский принц захочет невесту с таким лицом? Какой владыка возьмёт в гарем уродку? Слова били больнее любой физической боли. — Ты стала ненужной, — продолжил капитан, рассматривая ее с холодным безразличием. — Мертвый груз. А мертвый груз у нас принято выбрасывать за борт. Капитан посмотрел на труп, сплюнул. — Мне жаль тебя, бедная девочка, — сказал он, но в глазах не было и тени жалости. Такие как он давно забыли, что такое жалость — продали ее за золотые монеты, променяли на ром и легкую наживу. — Правда, жаль. Но дела есть дела. Капитан повернулся и направился к выходу, но споткнулся и задел ногой один из ящиков. Тот со скрипом сдвинулся, и крышка чуть приоткрылась. На дереве виднелся знакомый эльфийский штамп.  — Что же тут такое ценное... — пробормотал он, поставил лампу и схватил железный лом.  С треском крышка отлетела в сторону.  На лице капитана появилось удивление, потом — недоумение. Он медленно потянулся внутрь и достал что-то большое, размером с его голову.  Яйцо. Большое, белое, покрытое мельчайшей чешуей, которая переливалась в свете лампы всеми оттенками перламутра.  Итана в шоке уставилась на него, ее глаза расширились от ужаса.  Яйцо дракона.  Капитан поворачивал находку в руках, явно не понимая, что держит. Яйцо было теплым на ощупь и слегка пульсировало, словно в нем билось сердце.  Несколько долгих секунд он молча разглядывал свою находку, а затем, не сказав ни слова, аккуратно положил яйцо обратно в ящик и прикрыл крышкой. Взял лампу и, пошатываясь, направился к выходу.  Итана повернула голову, увидела в темноте бледный силуэт Эль, что прижалась к стене, обхватив колени. — Они что-то сделали? — спросила Итана хрипло, и в голосе звучал страх, что ответ будет худшим. Эль покачала головой. — Нет, — ответила она тихо, и голос дрожал. — Не успели. Капитан остановил их. Она всхлипнула, уткнулась лицом в колени. Итана заставила себя подняться — медленно, превозмогая боль в рёбрах, в голове. Подползла к Эль, притянула её к себе и крепко обняла. Служанка прижалась, зарыдала — громко, отчаянно, выплёскивая весь ужас, что накопился. — Всё хорошо, — шептала Итана, гладя её по волосам. — Ты жива. Ты цела. Всё остальное не важно. Эль плакала в её плечо, а Итана держала её, и сама плакала — тихо, беззвучно. Тауриэль сидела рядом, прислонившись к балке, и дорожки слез текли и по её лицу. Трюм снова погрузился во тьму, но теперь в ней пульсировал новый страх — куда более ужасающий, чем страх за собственную жизнь. В ящике с эльфийским штампом лежало драконье яйцо.  Итана видела такое только один раз в жизни — в сокровищнице деда, когда была совсем маленькой. Тогда старый король показал ей окаменевший осколок скорлупы, рассказывая древние легенды о временах, когда драконы еще не вымерли окончательно. Но то, что держал в руках капитан, определенно не было окаменелостью. Оно пульсировало жизнью, излучало тепло.  И в ответ на их тихий плач, на отчаяние, заполнившее каждый уголок трюма, яйцо дракона вновь засветилось. Перламутровое сияние стало ярче, пульсировало в такт сердцебиению, словно откликаясь на боль, на безысходность. В этом холодном, проклятом месте, среди крови и смерти, что-то древнее и могущественное начинало пробуждаться.