войд

Ум заключён твой

В городе, полном мёртвых.

Дикой кровавой

Охоте посвящена

Кровь их чёрных мгновений.

Крови не было. Вся выгорела от высоких температур, остались только чёрные пятна на кафельной плитке и ошмётки от того, что раньше было членами Ордена Феникса. Гермионе кажется, что она оглохла, но она всё ещё слышит стук собственного сердца, а значит она ещё жива и может слышать. Она может дышать и сражаться дальше. Дальше, до тех пор, пока не наступит «вечно». Эта вылазка была ошибкой, но теперь-то уже поздно отступать, теперь, когда их застала засада, кому какое дело, сколько Жатва сегодня заберёт жизней. Они должны сражаться. Гермиона встала на ноги, её качнуло из стороны в сторону, а потом стошнило желчью на горячий, пропитанный тьмой, кафельный пол атриума. Когда она ела в последний раз? Он не засмеялся — вернее, не сразу. Сначала завороженно понаблюдал за беснующимися вихрами чёрной магии, продолжая вертеть волшебную палочку в тонких бледных пальцах. В холодных красных глазах застыло злобное удовольствие. Узкий зрачок пульсировал, то сужаясь, то расширяясь. Он появился в атриуме как раз в тот момент, когда у Членов Ордена появился призрачный шанс отбиться от Пожирателей и, моментально качнул чашу весов в бездну. Чёрный Змей из ада. Тьма, и Рок, и Зло. Гермиона видит его фигуру вдали, угловатую, словно высеченную из какой-то инопланетной породы. Она никак не может понять, кажется ли он ей размытым потому, что она ударилась головой и у неё всё плывёт перед глазами, или дело в том, что всполохи тьмы вокруг него действительно делают его нечётким и размытым? Она даже не сразу понимает, что все эти всполохи направлены на неё — Волдеморт смотрел на неё. Красные тлеющие угли в глубоких глазницах белого, словно мраморного лица, это подтверждали, взор их был направлен на Гермиону. Потому что она единственная, кто не превратился в ошмëтки, успела поставить щит, достаточно мощный, чтобы выдержать. Сломала, правда, свою волшебную палочку, — древко не выдержало и треснуло, — но зато спаслась, продлила свою борьбу хотя бы на пять минут. Даже пять минут имеют значение и цену — одна человеческая жизнь. Волдеморт смотрел на Гермиону: он удивился. Это сразу же стало видно. Он как-то весь вытянулся, как кобра перед броском, безволосые брови поползли вверх и пара живых рубинов, в которых угадывались глаза, уставилась на выжившую после магического выплеска девушку. Лорд ухмыльнулся. Оскалил острые акульи зубы, растянув тонкие, потрескавшиеся от ветра губы. На секунду его холодный раскатистый смех прекратился, и он как бы замер, застыл, словно статуя. Он смотрел прямо в испуганные тëмные глаза Гермионы, не позволяя ей отвести взгляд, гипнотизировал, как удав бандерлога. Покачивался от ветра. И где-то вдали раздавались хлопки аппарации, пришедших на зов Господина, Пожирателей. А он всё смотрел, смотрел, прежде, чем молниеносно появиться совсем рядом с Гермионой и вцепиться паучьими узловатыми пальцами в её плечо. — Какая потрясающая стойкость, девочка. Горячий шёпот на ухо. От него пахнет озоном и кровью. Смерть. Вокруг только смерть. Гермиона вдыхает этот запах и начинает задыхаться. Человек в чёрной мантии слегка нагибается, чтобы быть вровень с Гермионой. Ему нравится. Он видит её стеклянные полные ужаса глаза, и ему это нравится. — Легиллименс Волдеморту не требуется произносить это заклинание вслух, но он произносит. Холодный низкий голос отдаётся эхом в голове Гермионы и она чувствует, как он вкручивается в её сознание безжалостно, агрессивно и больно до слез. Она не может сопротивляться, потому что легиллименция Волдеморта была похожа на цунами. Можно ли остановить цунами? Она будет помнить это ощущение ещё долго, чувство захлёстывающей безбрежной океанической волны, врывающейся в сознание. В её памяти для этого цунами настолько тесно, что оно вот-вот просто разорвёт её сознание на кусочки, уничтожит её личность и сотрёт её с лица земли. Это хуже «круциатуса», хуже всех пыток, которым она подвергалась. «Нет!» Ей кажется, что она кричит, но на самом деле лишь сдавленно пищит. Волдеморт улыбается, получая истинное наслаждение от погружения в чужой разум. Он это умеет. Выворачивать, выскребать нутро до костей, до нервных окончаний, кислотой вытравливать, уничтожать, чтобы свести с ума, чтобы опустить и возвысить до своего уровня, чтобы навсегда отнять прошлое и настоящее. Он может потопить любой город и стереть Атлантиду с лица земли. Вся тщательно выстраиваемая защита Гермионы рушится, как карточный домик. И Волдеморт видит всё её воспоминания, сразу же обнаружив наиболее важные: местоположение штаб-квартиры и информацию о том, что Золотое Трио знает о крестражах. — Какая невероятная удача, сегодня точно мой день, — Лорд продолжает смеяться, крепче сжимает плечо Гермионы и начинает щёлкать средним и большим пальцем. Щёлк. В сторону отлетает Рон, кинувшийся ей на помощь; ударяется с силой о стену и замирает неподвижно. Щёлк. Взрываются окна атриума, все разом. Щёлк. Осколки летят в тех из членов ордена, кто ещё сражается. Щёлк. Чёрное пламя вспыхивает по всему атриуму, и запах озона становится тошнотворно-невыносимым. Пламя густое, магическое, сжирает весь кислород из воздуха и дышать становится нечем. То тут, то там вспыхивает алое — это новое тело взрывается фонтаном бриллиантово-алых капель, заливает ими все вокруг. Красно. Как на подступах к Преисподней или в пасти самого Дьявола. Волдеморту все равно. Он смотрит не туда, не на поле бойни. Он смотрит на застывшую от ужаса и шока Гермиону. Щёлк. Волдеморт улыбается, крепче сжимает плечо пленницы, до боли и последующего онемения, и аппарирует с места боя. Гермиона кричит, в лëгкие набивается дым и тьма, и она теряет сознание.

***

Она приходит в себя спустя достаточно продолжительное время, она не понимает точно сколько пробыла без сознания, но уверена, что долго — всё тело страшно затекло, спина болит, а ноги и руки плохо слушаются. Первое, что она делает: принимается ощупывать руками то место, на котором она лежит. Чувствует что-то средне-жёсткое и понимает, что не связана. Тогда она наконец-то решается и открывает глаза и едва не начинает кричать, потому что ей сперва кажется, что она ослепла. Кругом сплошная темнота. Она пытается поднести к лицу руки, но получается у неё это лишь с пятой попытки и смутные очертания собственных кистей в темноте успокаивают её. Её зрение всё ещё с ней. Тогда она соскребает всю свою волю по закромам и заставляет себя встать, и почти сразу же ощущает тошноту. Голова кружится. Гермионе хватает минуты, чтобы вспомнить всё, что произошло, и понять, что она попала в плен. К Волдеморту в плен, он лично украл её с поля боя, не убив только потому, что ей посчастливилось удачно установить щит, а потом стать источником бесценной информации. Он. Впервые за все эти годы ей довелось столкнуться с ним лично, лицом к лицу, и теперь она силилась понять, как Гарри не свихнулся за столько лет, каждый год сталкиваясь с ним и давая ему отпор? Гермиона чувствует, как её начинает трясти, она зажимает рот ладонями, но протяжный, полный ужаса стон всё равно вырывается наружу и сразу же захлёбывается, и глохнет, едва только она слышит щелчок и зажмуривается от яркого пятна света. Дверь в её камеру открылась. Гермиона Грейнджер никогда не верила в Бога, но сейчас, сжавшись в комок, она вспоминает обрывки абсолютно всех молитв, когда-либо услышанных ей от покойной бабушки. Она молится, только чтобы это был не Он, но Господь не слышит её просьб и, когда дверь закрывается, два красных немигающих огонька, уставившихся на неё, ясно дают ей понять, кто именно вошёл внутрь комнаты. — А, спящая красавица наконец-то проснулась, — после практически оглушающей тишины, его голос кажется особенно ясным, громким и пробирающим до костей, словно шестидесятиградусный мороз. — Хорошо, очень хорошо, я уж было решил, что ты решила преставиться. Встретиться с Лордом Волдемортом лицом к лицу — это страшно. И Гермиона не уверена, что её пугает больше: красные огоньки в кромешной темноте или тот самый момент, когда он зажигает на кончике волшебной палочки «люмос» и она может увидеть очертания его облика полностью. Лысый череп с щелевидными ноздрями, обтянутый мраморно-белой кожей склоняется над ней так, будто у него вообще нет тела, только одна голова, парящая в полумраке. Колдун пристально смотрит на неё, и в этот момент Гермионе кажется, что в ад она уже попала. Если бы Дьявол существовал, то он выглядел бы именно так. Волдеморт, словно читая её мысли ухмыляется забавному сравнению и задаёт первый вопрос: — Откуда вам известно о крестражах? — Сами догадались, — она осипла и практически не слышит собственного голоса так догадывается, что колдун скорее всего читает её ответ по губам. — Дамблдор рассказал, — утверждение. Он неслышно переместился вглубь камеры, и Гермиона застыла, словно это могло хоть как-то помочь. Словно Он мог поверить в то, что она прикидывается мёртвой и уйти, оставить её. Она почувствовала, как сердцебиение переходит уже куда-то в горло, как руки начинают трястись и дикий животный ужас заполняет каждую клеточку её тела. — Твой драгоценный дружок придёт за тобой, чтобы спасти? — он делает ещё два шага и теперь стоит у противоположной стены, разглядывая её так, словно на ней было написано что-то очень интересное. Гермиона оглядывается вокруг, пытаясь выискать хоть кого-то помимо Лорда, но в этом маленьком мрачном склепе они одни. Она ловит себя на мысли, что ей было бы гораздо легче и спокойней, если бы с ним были другие пожиратели, пускай даже эта чокнутая сука Лестрейндж. Кто угодно, но только не наедине с ним, не лицом к лицу. — Они не станут меня спасать, — сипло отвечает Гермиона. Лорд наклоняет голову на бок и всё ещё глядя на стену, улыбается: — Значит, станут. Трудно ли обмануть демона? О, Гермиона уверена что трудно. Практически невозможно. Демон-змей чует ложь, как акула кровь. За десять километров ощущает. И плывет, чтобы растерзать свою жертву на куски. Грейнджер определенно не хочет быть жертвой. Но хуже только страх. Голый страх, от которого не скроешься. Его демон тоже учует. Ощутит за миг, впитает в себя, как живительную силу. Потому что это его стихия. В ней он живет. В ней он существует. — Какой смысл лгать могущественному легиллименту, девочка? Она пытается на него не смотреть, изо всех сил. Всё смешивается: чёрные углы, ломаные белые линии и красные угли — всё это сливается во что-то совершенно богомерзкое, во что-то отвратительное. Сам его облик, сотканный чёрной магией суть мерзость и злоба. Она пытается не смотреть, но не может, словно он заставляет её смотреть, подавляет её волю и гипнотизирует, даже не глядя в глаза. — Ты боишься? — Нет. — Значит, боишься, — Лорд отходит от стены, делает неопределённое движение рукой и невидимые магические тиски скручиваются вокруг Гермионы, словно огромный удав, и вздёргивают её на ноги, заставляя встать. Она должна принять смерть достойно, но быть невозмутимой не получается, отчаянно хочется жить - за всё время своих скитаний Гермиона впервые остро ощущает это желание. Эту жажду: дикую, невозможную. Жажду жить. Она не испытывала такого острого чувства ещё ни разу, и, только столкнувшись лицом к лицу с Волдемортом, поняла, что не хочет покидать этот мир. Может быть потому, что он и был воплощением смерти? Воплощением разрушения и тлена. А может быть она просто боялась жестокости, с которой он будет её убивать: медленно, мучительно и изощрённо. — Смотри мне в глаза, — колдун невербальной левитацией притягивает её к себе и с силой хватает за подбородок, заставляя поднять голову. Он буквально заставляет Гермиону смотреть себе в глаза. Это хуже даже того, что с ней когда-то сделала Беллатриса — смотреть в глаза, в которых ничего нет. Ни-че-го. Гермиона впервые видит подобное явление: абсолютную пустоту. Ни злобы, ни смеха, ни печали, ни даже ненависти, только безбрежное и бескрайнее Ничто. У неё возникает острое ощущение, что она глядит в телескоп и обозревает вечность Вселенной, чёрный Войд, лишённый вещества. Она никогда не думала, что Пустота может оказаться страшнее Ненависти. Гермиона смотрит и ей кажется, что вот-вот она потеряет сознание. На этот раз сила его легиллименции не настолько текучая и агрессивная, но Гермиона всё равно ощущает, как её разрывает изнутри. У неё нет сил плакать или кричать, потому что она настолько подавлена холодной бесстрастной чернотой его ауры, что не в состоянии даже закрыть глаза. Он пренебрежительно быстро роется в её воспоминаниях, отбрасывает шелуху, останавливается на тех, которые касаются Гарри или Дамблдора. Сквозь пелену, застилающую глаза, Гермиона видит, что тонкие губы искажает победоносная ухмылка. — Теперь твои друзья не смогут найти ни один из моих крестражей, потому что я заберу их. Это был шах для игры, которую затеял старик. Он позволяет магическим тискам расслабиться, и Гермиона падает на пол, словно поломанная кукла. Сжимается в комок, замирает подле его ног, бездумно разглядывая полы его мантии. Откуда-то сверху доносится холодный звенящий лёд его голоса, и то, что он говорит, заставляет Гермиону почувствовать, как отчаяние захлёстывает её с головой: — А мат, мат будет тогда, когда Поттер выползет из укрытия, чтобы спасти тебя. И тогда я убью его.

***

Время для неё перестало существовать с того самого вечера, она не могла понять, темно снаружи или светло, потому что её камера, по всей видимости находилась в подвале. Здесь не было окон, была всего одна дверь, которая появлялась в стене лишь в тот момент, когда Волдеморт заходил к ней, чтобы порыться в памяти. Теперь он делал это регулярно, во всяком случае по подсчётам самой девушки, не реже раза в сутки. Он был единственным её посетителем, помимо домового эльфа, который приносил еду и уносил пустую миску, кружку и ведро для отходов. По началу Гермиона пыталась покончить с собой. Она отказалась есть, но на пятые сутки Волдеморт наслал на неё «империус» и заставил подчиниться и съесть всё до крошки. После этого у неё разболелся живот, и она промучилась почти сутки. Она хотела было предпринять попытку разбить себе голову о стену, но решимости ей не хватило, а потом на стенах камеры и вовсе появилось какое-то заклинание, не позволяющее в них врезаться. Видимо про её желание Волдеморт прочитал в её же мыслях и для профилактики зачаровал стены. Тогда Гермиона поняла, что умереть ей не дадут, не сейчас, ведь она — залог победы. Живая приманка. От этого становилось совсем плохо, иногда ей начинало казаться, что она умрёт просто так, от разрывающего её изнутри ощущения горя. Она стала причиной проигрыша, слабым звеном, разрушившим весь механизм. Она чувствовала себя предательницей, а Волдеморт скорее всего чувствовал триумф и сладкое упоение, раз за разом погружаясь в её отчаяние с помощью легиллменции, если, конечно, он вообще мог что-либо чувствовать. Гермиона не была в этом точно уверена. — Как это иронично, что причиной поражения светлой стороны, защищающей грязнокровок, стала именно грязнокровка, правда? — спросил Лорд. Он в очередной раз копался в её мыслях, отсеивая информацию за последний год их обучения в школе. На этот раз его интересовал Драко Малфой. Гермиона догадалась, что он искал что-то, что могло бы стать косвенной уликой предательства Малфоев; и она даже рада была бы ему подкинуть подобного рода воспоминание, но к сожалению, таковым не обладала. — Я задал вопрос, отвечай, — давление его сознания усилилось и Гермиона поспешила разнять высохшие потрескавшиеся губы и прошептать: — Да. — Да, Милорд. — Да, Милорд. — Умница, — он протянул бледную худую руку, небрежно потрепал её по волосам, а потом демонстративно брезгливо вытер ладонь о свою мантию. Показал своё презрение и отвращение. Не то, чтобы её это хоть как-то задело, ей было всё равно, а уж отвращение, которое испытывала она к нему в ответ, было ничуть не слабее. Гермиона знала, что Волдеморт ненавидит грязнокровок и ничего иного от него ожидать не пришлось бы. Но она всё равно старательно сделала вид, что её это сильно оскорбило. Потому что он любил, когда она реагировала и злился, если она оставалась равнодушной. За все эти девятнадцать или двадцать раз, что он входил в её камеру, Гермиона успела это понять. И даже усвоила для себя три правила, позволяющих не злить Лорда. Первое правило: всегда называть его Милорд. Второе правило: реагировать на любые оскорбления и всячески показывать, что ей не всё равно. Третье правило: почаще рыдать от отчаяния, даже если рыдать уже не хотелось. Исполнение всех этих правил приводило к тому, что в ее память колдун проникал чуть более осторожно и значит, чуть менее болезненно. — Будешь послушной девочкой, и я убью тебя быстро, обещаю, — великодушно сказал колдун. — Да, Милорд. — Хорошо, — он кивнул головой и прищурился, задумчиво разглядывая пленницу. Гермиона сидела на полу камеры, и не смотрела на него в ответ. Она не любила на него смотреть, потому что, во-первых, он был уродлив и вызывал в ней чувство ужаса во-вторых, она боялась его до обморочного состояния. И, в-третьих, она хорошо понимала, что взгляд в свою сторону он наверняка расценит, как дерзость и тогда «круциатуса» ей не избежать. Волдеморт пытал её лишь однажды, когда девушка посмела огрызнуться и сказать ему: «чтоб ты сдох». Пыточное проклятие пронзило её в тот же миг, и хотя длилось оно не больше пяти секунд, оно было гораздо болезненней того «круциатуса», которым пытала её Беллатриса. Больше Гермиона не огрызалась. — Посмотри на меня, грязнокровка, — приказал колдун. Гермиона вздрогнула и съежилась. Снова легиллименция, он всегда заставлял её смотреть себе в глаза, когда применял к ней мысле-чтение. Она втянула голову в плечи и робко подняла взгляд, в ожидании очередного неприятного и болезненного сеанса. Но легиллименции не последовало. Она всё ждала, ждала, бездумно глядя в красные, пустые, радужки. Однако, вместо того, чтобы проникнуть в её сознание, колдун лишь ухмыльнулся, облизнулся своим раздвоенным языком и спросил: — Ты боишься меня? — Да, Милорд, — тихо ответила Гермиона. Он кивнул головой, словно с чем-то соглашаясь. — Хорошо, очень хорошо. Гермиона опустила глаза и уставилась в пол, перед этим задержав взгляд на его лице ровно на секунду в странной бессмысленной надежде: увидеть. Это стало единственным её развлечением за последнее время, попытка обнаружить в Войде хоть что-то. Тень или проблеск: ненависти или презрения, веселья или разочарования. Но каждый раз её попытки оставались тщетными, ничто не могло поколебать Пустоту. И сейчас она ничего не увидела. Иногда Волдеморт шутил, иногда обзывал её, иногда как-бы злился, но на самом деле оставался равнодушным, Гермиона видела это отчётливо и это пугало её до чёртиков, создавало эффект «зловещей долины», словно она контактировала с чем-то противоестественным человеческой природе и от этого страшным и мерзким. Она ждала, что сейчас Волдеморт уйдёт, но он всё ещё стоял и смотрел на неё. Сегодня из её клетки он почему-то уходить не хотел, и Гермиона буквально физически ощущала, что он что-то затеял. Возможно он хотел пыток. Возможно он хотел просто поунижать её. А возможно, и от этого слëзы сами начинали бежать из её глаз: Гарри уже вышел из подполья и вот-вот должен попасться в его ловушку. — Почему ты всегда сидишь на полу, грязнокровка? — совершенно неожиданно, настолько, насколько это вообще могло быть неожиданно, спросил Волдеморт. В её тесной клетке, как ни странно, был топчан с матрасом. Но Гермиона действительно никогда на нëм не сидела, и спать она оставалась прямо на полу. Причин было несколько: надежда подхватить пневмонию и умереть, нежелание приучать себя к любому комфорту перед неизбежной казнью, и страх. Топчан стоял так, что если Волдеморт вошёл бы в её камеру, она заметила бы это не сразу. Она всегда лежала или сидела на полу, лицом к двери, чтобы видеть, когда он входит. — Мне и здесь удобно, Милорд, — тихо ответила Гермиона. — О, понимаю, — он кивнул головой, — грязнокровке спать на полу, как собаке, должно быть привычней. — Да, Милорд, совершенно верно, — Гермиона равнодушно кивнула головой, но сжала руки в кулаки, как будто разозлилась, обиделась как бы. Прореагировала на изящное, как должно быть казалось Волдеморту, оскорбление. Оценила «шутку». Колдун удовлетворённо хмыкнул, а потом хохотнул. Неожиданно весело, за всё время он ещё не проявлял эмоций веселья. Гермиона вздрогнула и вскинула было взгляд, но снова столкнулась с Пустотой. Показалось. Ему не было весело на самом деле. Он просто имитировал это, чтобы быть похожим на живое существо. — Молодец, грязнокровка, знаешь своё место. Это ты правильно, я бы и не подумал, что место тебе на полу, но ты сама ведёшь себя очень предусмотрительно. — Да, Милорд. — Твою сознательность, да каждой бы грязнокровке и может быть, вас даже порабощать бы не пришлось. — Да, Милорд, — Гермиона попыталась заставить себя заплакать, но у неё ничего не получилось. Она уже давно не плакала. Разучилась за период войны. Маг всё смотрел. И не уходил. Мерлин, да когда он уже оставит её одну? Что ему нужно? Обычно он ограничивался одним оскорблением и уходил, но сегодня он что-то совсем разошёлся. Гермиона почувствовала, как её начинает потряхивать от напряжения. — Ты сегодня меня приятно удивила, девочка, — всё ещё довольным тоном сказал Лорд. — Я рада, Милорд. — Лжёшь, — он хмыкнул, — но всё равно приятно. Веди себя хорошо, и может быть даже останешься жить. С его колокольни, это должно быть было невероятно щедрым и великодушным предложением. Но Гермиона содрогнулась от мысли, что после его победы в войне, она не умрёт, а будет вынуждена жить в мире, где она навсегда утратит человеческие права. Уж лучше умереть. Пожалуй, его первое обещание, что он убьёт её быстро, звучало куда более заманчиво.

***

— Ты что-нибудь скрываешь, грязнокровка? — спросил Волдеморт своим будничным тоном. Сегодня он был как-будто в хорошем настроении, потому что в её воспоминания он погружался с хирургической осторожностью, безболезненно и легко. Так бывало всегда, когда он был чем-то доволен. В последнее время почти всё время. Это пугало и доводило Гермиону до исступления, потому что причиной хорошего настроения Волдеморта могла быть только чья-то боль. И девушка каждый раз думала: кто сегодня? Кто-нибудь из её друзей? Случайный магл? Его собственные коллеги? Последних, впрочем, не было жалко ни капли. Почему Волдеморт в хорошем настроении? — Все мои мысли открыты для вас, — ответила она. — Мне не хватит сил, чтобы оказать хоть какое-то сопротивление. Почти равнодушно. Лорд прищурился и тень раздражения исказила хищные черты его лица. — Смотри на меня, когда отвечаешь мне, грязнокровка. Она подняла на него глаза. Взгляд его ничуть не поменялся, хотя словесно колдун выразил раздражение. Грейнджер почувствовала неожиданное разочарование, потому что на секунду ей показалось, что в красных радужках отразится хоть что-то, но они так и остались похожими на нарисованные, словно какой-то художник-реалист изобразил две рубиновые прорези с узкими зрачками-ниточками на маске африканского божества, выточенной из камня. Гермиона сама не могла точно сказать, почему пытается найти в этой маске хоть что-нибудь. Но иногда ей начинало казаться, что это ей поможет, идея была навязчивой и бредовой, но в её положении она стала единственной точкой опоры: когда ты сидишь в одиночной камере в темноте и единственный твой собеседник демон, поневоле начнёшь искать в этом демоне хоть что-то человеческое, чтобы не свихнуться окончательно и хоть немного закрыть простую человеческую потребность в другом человеке рядом. За месяц ежедневных сеансов, Гермиона не сумела хоть немного привыкнуть к уродливому облику. Противоестественный — вот этим словом можно было описать этого жуткого человека. Похожий на тень. Гермиона почувствовала тошноту, но продолжила смотреть. Лорд разглядывал её в ответ, долго, минут пять, прежде, чем слегка наклонить голову в бок и сказать: — Хорошо. Всегда смотри на меня, когда я с тобой разговариваю, отныне. — Да, Милорд. — Человеческий разум похож на лабиринт, иной раз, чтобы достать какое-то простое воспоминание, нужно пройти в самое сердце этого лабиринта. В тоже время, важные и сложные воспоминания могут находиться на самой периферии, я всегда находил это нелогичным, но в этом и есть смысл человеческого разума — он непоследовательный и непредсказуемый. Маг заложил руки за спину и принялся неспешно ходить по камере. Гермиона не могла точно понять, делает ли он шаги при этом, или просто плывёт, он как всегда казался ей нечётким и размытым. Ей потребовался месяц, чтобы понять: эффект размытости создавала его магическая аура, столь тёмная и едкая, что пространство вокруг слегка искажалось. — Но так кажется лишь на первый взгляд, ты знала? В центре лабиринта спрятана основа. Она может казаться неважным воспоминанием, но для носителя — это основа. Отражение его сущности. То, что он вспомнит перед смертью, перед тем, как перейти хрустальную грань бытия и навсегда угаснуть. — Я никогда не изучала легиллименцию. — Конечно не изучала, — он хмыкнул, — откуда у грязнокровки взялся бы талант к ментальным наукам? Этого ты не прочтёшь ни в одной книге, девочка, это даже не каждый легиллимент знает. До этого нужно дойти самому, постепенно, как до откровения. — Могу я задать вам вопрос, Милорд? — Пожалуй, что и можешь. — Если вы будете однажды в центре моего лабиринта, вы ведь мне скажете? — тихо спросила девушка, вероятно, собрав абсолютно всю свою храбрость, чтобы задать вопрос. Волдеморт усмехнулся. — Ты думаешь, грязнокровка, что в твоей основе может быть что-то любопытное? — Нет, Милорд, но мне всё равно интересно. — Если однажды, во время сеансов я буду иметь несчастье вляпаться в твою сущность и попасть в центр лабиринта… я дам тебе знать. Она не стала притворяться, что её задели его обзывательства, только кивнула головой и теперь молча смотрела. За месяц это был их первый более-менее полноценный диалог, и изголодавшаяся по общению, Гермиона неожиданно для самой себя испытала слабое чувство радости. Это было так странно и неправильно: неужели она всё ещё могла радоваться? Ощущение, будто у неё рука онемела, а потом постепенно начала возвращать чувствительность. Душа оказывается могла болеть, Гермиона раньше этого не знала, а теперь чувствовала. Тупое и ноющее, словно камень внутри. Словно бы уловив этот слабый всполох радости, колдун перестал расхаживать по камере и остановился напротив. Грейнджер почувствовала запах озона и у неё зачесались ноздри. Он, вдруг упёрся ладонями в колени, наклонился над ней и стал смотреть. Пристально, как будто только что её забыл, как будто они вообще впервые видятся. В красных пустых глазах мелькнуло что-то угловатое и стылое, сменилось странной горечью и исчезло на дне. Гермиона вздрогнула всем телом и открыла рот в немом изумлении. Войд шевельнулся! Словно под толстой коркой льда произошло что-то… движение! Теперь она видела! Она уловила его! Гермиона застывает, шокированная открытием, выдерживает его взгляд и тихо шепчет: — Спасибо, Милорд. Почти невесомое, эфемерное, оно долетает до его ушей, и слабое шевеление в Войде сразу же прекращается и сменяется пустотой. Колдун моргает, слегка наклоняет голову в бок, смотрит на неё ещё минуту и молча выходит. Гермиона подтягивает коленки к груди, утыкается в них лицом и начинает истерично рыдать. Плечи её трясутся, и она стискивает зубы, чтобы не издать звука. Она понимает, вдруг, что плачет не из-за того, что сидит в плену и дни её сочтены и даже не из-за того, что подставила весь Орден. Она плакала из-за того, что у неё разболелось горло с непривычки. Она целый месяц не разговаривала так долго. И теперь поняла, что как будто разучилась это делать. И почему-то от этого ей стало больно, она прорыдала всю ночь, а на следующее утро дверь в её камеру открылась и со слабым удивлением Гермиона поняла, что внутрь вошёл не Лорд, а Пожиратель Смерти. Он был смутно знакомым, с ним она, кажется, когда-то сражалась, если память ей не изменяла. Пожиратель был небрит, патлат и неопрятен, однако мантию носил дорогую и качественную. Мужчина какое-то время молча её разглядывал, а потом кивнул головой на открытую дверь и с рычащим акцентом сказал: — На выход, птичка, Тёмный Лорд тебя ждёт.