язык молчания

Мой мир слишком стар.

Опустевший, темный храм.

Что могу я отыскать посреди руин?

Но, и для небес

Я — лишь взгляд забытый здесь,

Где последние надежды

Тают словно дым.

Нарцисса Малфой всегда была наблюдательной, и ей хорошо удавалось считывать чужие эмоции. Не то чтобы это было связано с высоким уровнем эмпатии — Блэкам сие вообще было не свойственно. Однако, являясь третьей дочерью некогда обширного и могущественного клана чернокнижников, женой Люциуса Малфоя, известного своим не самым простым характером, а также светской дивой, вынужденной много времени проводить в обществе ядовитых змей, регулярно пытающихся разрушить твою жизнь, так или иначе ты научишься читать людей — или же погибнешь. Ещё в юности Нарцисса умела угадывать желания родителей и делать именно то, чего от неё ждали, и благодаря этому сумела стать любимой дочерью, получив свободы чуточку больше, чем Белла и Меда. Нарцисса научилась угадывать желания нелюбимого мужа и сумела наладить с ним отношения настолько, что Люциус уважал её и всегда к ней прислушивался. Так что в некотором роде в результате они даже привязались друг к другу и стали соратниками и друзьями — то была исключительно её заслуга. И даже с Волдемортом она сумела найти общий язык. Во всяком случае, её безупречное поведение, умение держать лицо даже в самых страшных ситуациях и статус идеальной жены его ближайшего соратника заставляли Лорда относиться к ней с чуть большим вниманием, чем к остальным слугам. Именно по этой причине она и стала замечать. У неё не было возможности часто видеть Лорда, как, например, у Долохова, или Люциуса, или Беллатрисы, и раньше она бы даже подумать о таком не посмела. Но в последнее время, наверное, нужно было быть слепым идиотом, чтобы не заметить: Лорд таскал за собой грязнокровку повсюду. Без преувеличений — она всё ещё мыла полы в его комнате, работала с ним в его кабинете, переписывая книги. Всё чаще его замечали в саду, прогуливающимся неподалёку в те моменты, когда Долохов выпускал пленницу на прогулку по приказу самого же Лорда: чернокнижник тенью следовал за ней, изредка вступая в контакт и о чём‑то разговаривая, от чего создавалось ощущение, будто он охраняет её от любых живых существ. А теперь, с недавних пор, она ещё и за столом начала ему прислуживать — наливала воду в бокал, в основном. Так как Волдеморт никогда не ел, и Нарцисса подозревала, что либо он вообще в этом не нуждался, либо же он предпочитал делать это в полном одиночестве. Так вот, на любых званых ужинах теперь она была обязана сидеть рядом и наливать ему воду в бокал — ничего другого колдун не пил. Иногда его можно было заметить с бокалом вина в руках, но очень быстро становилось понятно, что бокал нужен лишь для виду: на деле маг никогда красную жидкость не пил. Только воду. И, разумеется, это стало бросаться в глаза. По большей части Пожиратели видели в этом лишь причудливый каприз Лорда, его вероятное желание поиздеваться над Поттером, чтобы он знал, что его подружка теперь — служанка у его злейшего врага. Но вот в чём загвоздка была… Весь мир считал, что Гермиона Грейнджер мертва. Это было первым любопытным звонком: Нарцисса узнала случайно, от Беллы — сестра проболталась, что Волдеморт приказал ей официально заявить в прессе, что Грейнджер жестоко убита во время попытки к бегству. И действительно, эта новость вскоре вышла в каждой газете. И если раньше Нарцисса, как и все остальные, считала, что смысл пребывания грязнокровки в поместье в том, чтобы она была приманкой для Поттера, то теперь смысл пребывания здесь Грейнджер становился совершенно неясным. Изначально Волдеморт хотел выманить Поттера из убежища. После того как Лорд узнал о планах Дамблдора благодаря воспоминаниям грязнокровки, он забрал и спрятал все свои крестражи. С того момента Орден Феникса стал нести большие потери, сопротивление угасало всё сильнее с каждым месяцем, и победа Пожирателей была не за горами. Последним козырём сил света оставался Гарри Поттер: как только Волдеморт сумеет изловить мальчишку, поражение Феникса станет неизбежным. И Гермиона была идеальной приманкой. И Волдеморт отказался от этой затеи. Для чего? Вероятно, для того, чтобы никогда не расставаться со своей так полюбившейся ему игрушкой — иного объяснения этому поступку не существовало. И если остальные Пожиратели пока только начинали смутно подозревать, то Нарцисса поняла это сразу же. У неё никогда не возникало сомнений в абсолютной, крайней рациональности Тёмного Лорда. Для того чтобы он отказался от такого хорошего плана — приманить Гарри с помощью Гермионы, — должен был существовать крайне веский повод. Что‑то должно быть в Грейнджер ценное настолько, что Лорд даже теоретически не был бы готов её потерять: ведь не ровен час — а Поттер устроит налёт на Малфой‑менор, и как знать, вдруг получится у него освободить Гермиону? Или же они оба погибнут во время попытки сбежать. В общем, риск потерять игрушку для Волдеморта существовал, и весьма очевидный. И он этот риск решил нивелировать полностью. Если весь мир решит, что Грейнджер мертва, то никто никогда не рискнёт сунуться в логово василиска просто так, а значит, его игрушка будет в безопасности. Итак, что же ценного было в грязнокровной подружке Поттера? Ничего. Она была бесполезной. Вселенский абсолют утратил свою кристально ясную непоколебимость — рациональность Бесстрастного Злого Идола дала сбой. Что могло стать причиной сбоя? Что‑то иррациональное. Что же такое иррациональное могло заставить разумное живое существо пойти наперекор здравому смыслу? Нарцисса не была уверена, что слово «любовь» было хоть как‑то применимо по отношению к Волдеморту, а потому заменила его на другое, более подходящее слово: «желание». Волдеморт её хотел, эту грязнокровку, вероятно, так, как мужчина мог хотеть женщину, — вот и всё. Вот и вся причина: никаких вам возвышенностей, никаких коварных хитроумных планов — реальность оказывалась куда проще. Он её хотел. Очевидно, он не утратил до конца человеческое начало, и природные позывы возобладали над логикой. Он мог бы её уже сто раз изнасиловать и использовать так, как у аристократов было не принято по отношению к женщинам высокого статуса и было вполне допустимо по отношению к безродным грязнокровкам. Но он этого не сделал. Почему? Волдеморт всегда свои желания ставил выше всего. Что мешало ему воспользоваться пленной девкой? Возможно, брезгливость — глубокая неприязнь к грязнокровкам и искреннее восприятие их как нелюдей, низших существ. Но не проще ли было тогда убить девчонку, чтобы не мельтешила перед глазами? Он мог бы воспользоваться Беллатрисой — сестра умерла бы от счастья, выпади ей такой шанс. Но из разговоров с Беллой Нарцисса поняла, что Волдеморт в целом был не склонен к проявлению любого рода телесности: никто ничего не знал о его возможных любовницах или любовниках. Следовательно, либо он хорошо эту информацию скрывал, либо же у него вообще не было контактов ни с кем. Возможно, он просто не знал, что делать с грязнокровкой, если у него не было нормального опыта, хотя звучало это нереалистично. Но неуклюжесть, с которой Волдеморт проявлял заинтересованность Гермионой, была настолько заметной, что это даже в глаза бросалось. Во всяком случае Нарциссе, хорошо разбирающейся даже в самых закрытых и отстранённых мужчинах, это было заметно. Он, во‑первых, как выяснилось, не умел скрывать ревность: появлялся рядом с Грейнджер каждый раз, если в саду она сталкивалась с кем‑то из мужчин. Долохова он отстранил от прогулок с ней, и пожиратель отныне мог лишь наблюдать за девушкой издалека, чтобы она не попыталась сбежать. Во‑вторых, он всё время на неё смотрел. Даже не смотрел — пялился жадно, внимательно, игнорируя в этот момент абсолютно всё вокруг. Если ты хочешь скрыть своё желание, лучше на женщину не пялиться — Волдеморт этого как будто не понимал. В‑третьих… в‑третьих… его глаза. Раньше Нарцисса не замечала, потому что Волдеморт всегда легко перехватывал любой взгляд в свою сторону и лишний раз на него глазеть было просто небезопасно. Но с некоторых пор он всё чаще был оторван от реальности и мог не заметить, если кто-то из слуг кидал на него взгляд. И тогда Нарцисса, во-первых, смогла его рассмотреть получше: узкое бледное лицо с высоким лбом, заострёнными кончиками ушей и упрямым надменным изгибом губ. А, во-вторых, его глаза: миндалевидные, со слегка нависшим веком, красные, как два живых Рубина, его глаза… каждый раз, когда он смотрел на грязнокровку, его глаза чернели, потому что зрачки в них… расширялись. Все эти наблюдения окончательно убедили Нарциссу: её подозрения не были безосновательны. Она пока не понимала, какую пользу может принести эта информация, — но осознала один важнейший факт: Дьявол на самом деле был человеком. Он испытывал желания, а значит, существовали и рычаги давления. Значит есть что‑то, способное обуздать его, заставить смягчить курс. На него можно было влиять. Раньше это казалось немыслимым: никто не мог и помыслить, что Лорд Волдеморт — всего лишь человек. Конечно, всем было известно, что когда‑то он учился в Хогвартсе, носил имя и имел лицо… Но его разрушительная, демоническая аура словно вытравила эти воспоминания из сознания ближайшего окружения. Прежний облик Лорда стёрся из памяти, и никто уже не видел в нём обычного человека. Именно поэтому новое знание показалось Нарциссе по‑настоящему ценным — оно даровало ей надежду. Победа Волдеморта выглядела неизбежной, и больше всего от неё выигрывали чистокровные волшебники. Однако даже у самых преданных сторонников закрадывались тревожные мысли: насколько жестоким и непредсказуемым может стать его режим? Не приведёт ли он к масштабной войне? Не станет ли началом гибели волшебного мира? Нарцисса читала этот немой вопрос в глазах всех — кроме, пожалуй, Беллатрисы. Каждый хотел жить в достатке и спокойствии: никому не нужны были масштабные разрушения или радикальные перемены. Чистокровным волшебникам не хотелось лишиться привилегий, которые прежде казались незыблемыми. Но чем мягче становилась политика по отношению к маглорождённым и полукровкам, тем острее ощущалась конкуренция. Верхи волшебного общества всерьёз опасались потерять своё положение — и потому поддерживали Волдеморта. Те же, кто знал его близко, не могли не замечать: ими управлял не обычный человек, а существо, давно перешагнувшее эту грань. Волдеморту были безразличны земные блага, им владел какой‑то смутный и непонятный для других людей мотив. Это пугало и заставляло гадать, чего же он действительно добивается. И тут появилась грязнокровка — человек с иной стороны. По какой‑то неясной причине она стала для Дьявола чем‑то важным. Именно из‑за неё в нём начал пробуждаться Человек. Влияние этой девушки могло сыграть роль смягчающего фактора: возможно, оно заставило бы Волдеморта отказаться от масштабных войн и радикальных решений, придало бы его действиям более земной смысл. Возможно, такие надежды были наивны, но Нарцисса верно уловила глубину перемен, происходивших в Волдеморте. Прежде он казался почти неодушевлённым монстром, но с момента появления Гермионы в поместье — месяц за месяцем — его взгляд обретал осмысленность. Но как донести это до Гермионы? Девушка запугана и едва ли может грамотно оценить ситуацию и воспользоваться этим. Нарцисса не была уверена, что грязнокровке хватит ума догадаться о том, чего на самом деле от неё хочет Лорд, и поэтому Нарцисса решила действовать. В один особенно тихий и пасмурный день, когда Гермиону вывели на прогулку, миссис Малфой улучила момент, когда девушка осталась одна, и, бледная и сдержанная, незаметно подошла к пленнице, пока та стояла у куста подвядших роз, пытаясь вдохнуть хоть немного свежего воздуха. Её натянутый голос прозвучал ровно, почти равнодушно, но в нём хорошо угадывалась скрытая напряжённость: — Ты привлекаешь слишком много внимания, — сказала Нарцисса, разглядывая лепестки увядающего цветка и невольно сравнивая этот цветок с Гермионой. — Настолько много, что это становится очевидно для каждого обитателя этого поместья, дорогая. Гермиона съёжилась. Рука, протянутая к цветку, застыла, и по тонким пальцам с обкусанными ногтями прошла нервная дрожь; но Нарцисса даже не посмотрела на девушку — её нечитаемый холодный взгляд оставался прикованным к розе. — Я не понимаю, о чём вы говорите, мэм, — тихо ответила Гермиона, пытаясь незаметным взглядом, брошенным вдаль, обнаружить ставшую в последнее время слишком пугающей высокую угловатую фигуру в чёрном балахоне. Он не станет подходить, ведь Нарцисса — не мужчина. Но он всё равно наблюдал за ними: Гермиона научилась чувствовать его тяжёлый внимательный взгляд. От Нарциссы движение глаз Грейнджер не укрылось, и она едва заметно усмехнулась: — О, так ты, выходит, всё прекрасно понимаешь. Ты не так глупа, как я думала, дорогая. Но если это так, тогда чего же ты ждёшь? Гермиона внутренне похолодела, но постаралась сохранить спокойствие: — Я не понимаю, что вы имеете в виду, мэм. Нарцисса наконец повернула голову, и её холодные прозрачные глаза на мгновение встретились с большими запавшими глазами Гермионы. В них не было ни сочувствия, ни враждебности, ни презрения — лишь тщательно скрываемое любопытство и точный математический расчёт. — Скажем так, — медленно произнесла она, — в этом мире, дорогая, есть вещи, которые проще принять, чем отвергать. Особенно когда речь идёт о тех, кто обладает… властью. Она сделала паузу, давая словам осесть в сознании Гермионы, и продолжила: — Иногда покорность — не слабость. Иногда это самый мудрый выбор. Особенно если он позволяет тебе встать на место гроссмейстера и начать собственную шахматную партию. Гермиона сжала пальцы, стараясь не выдать охватившего её ужаса: — Вы предлагаете мне… Вы хотите сказать… — Я ничего не предлагаю и не хочу сказать. Всего лишь веду с тобой светскую беседу и выражаю своё уважение за то, что ты благоразумно приняла сторону Милорда и не пытаешься бунтовать. В конце концов, разве не лучше получить благосклонность, чем гнев? Не правда ли? Наш Лорд милостив. Она снова перевела взгляд на розу, аккуратно коснулась шипа и добавила чуть тише: — Выживают не самые смелые. Выживают те, кто умеет выбирать правильную сторону. И принимать правильные решения. С этими словами Нарцисса развернулась и пошла прочь, оставив Гермиону одну. Её шаги затихли вдалеке, а Гермиона всё стояла, глядя ей вслед. Ветер, внезапно ставший казаться зловещим предвестником, шевелил её и без того лохматые волосы. Раньше она любила ветер, грозу и холод: эти природные явления заставляли её чувствовать себя живой в этом затхлом склепе. Но теперь, после разговора с Нарциссой, сама природа казалась Гермионе мрачным наблюдателем, который ждал, пока палач свершит казнь. С той ночи прошёл почти месяц. Волдеморт больше не предпринимал попыток коснуться её или поцеловать, но это никак не облегчало Гермионе жизнь. Потому что интерес, который он к ней проявлял, никуда не делся, став ещё более навязчивым и тяжёлым: Волдеморт смотрел на неё, как голодный волк на кусок мяса. Он запретил Долохову — её единственной отдушине — с ней разговаривать. И теперь, в буквальном смысле, этот мерзкий похотливый красноглазый ублюдок следил за ней: за тем, как она ходит по саду, прислуживает ему за столом или моет пол в его комнате. Страшнее всего было мыть пол. Оставаясь с ним наедине в его покоях, Гермиона каждый раз ожидала, что вот‑вот колдун на неё накинется и изнасилует. Она прокручивала это отвратительное событие в голове, пыталась прикинуть, получится ли у неё сопротивляться и насколько жестоко он будет её убивать, когда она укусит его, плюнет ему в змеиную безносую морду или же попытается завладеть его волшебной палочкой и проклясть. Она решила, что не сдастся без боя. Но момент казни всё никак не наступал: каждый раз Волдеморт о чём‑нибудь с ней разговаривал, иногда просто молчал, а иногда задавал пустые, ничего не значащие вопросы. Гермиона не могла слушать, не могла нормально отвечать, потому что теперь отчётливо видела по его взгляду, что больше не является для него серой, ничего не значащей массой. Она была для Волдеморта красным пятном на сером холсте, и всё его внимание было сосредоточено только на ней. И ничего хуже с ней уже в этой жизни случиться не могло. Раньше она была уверена, что Лорду чуждо проявление человеческого, что ему не важны земные удовольствия и он бесконечно далёк от плотских утех, как далёкая безжизненная звезда, сверкающая где‑то за пределами мирского. Это невольно вызывало уважение, заставляло воспринимать его как тёмное дьявольское божество или же как пришельца. Но теперь открывшийся ей гадкий факт заставлял её видеть в нём обычного жестокого извращенца, помешанного на похоти, из‑за чего отвращение, которое она испытывала к Волдеморту, усилилось многократно. Её тошнило только от одной мысли, что это чудовище будет трогать её. Её тошнило от мысли, что её первым мужчиной станет не Рон, а это омерзительное существо — никому не нужное, гадкое в своей физиологии, бездуховное и совершенно безразличное к чужим страданиям. И она не видела выхода из этой ситуации. Ей казалось, что это лишь вопрос времени, когда Волдеморт решит изнасиловать её, и затем будет делать это постоянно. И Нарцисса сегодня подтвердила эти догадки. Если интерес Лорда к ней смогла заметить даже эта холодная, чопорная стерва, то — вопрос времени, когда другие обитатели поместья заметят. Слова Нарциссы сегодня сделали догадки Гермионы непреложной, безапелляционной истиной, и леди Малфой словно приговор Гермионе подписала изящным росчерком тонкой, унизанной перстнями руки. Гермиона долго стояла возле увядающего куста роз, невидяще глядя на потемневшие лепестки. Она потеряла счёт времени, и только свист, который издал Долохов — призванный обозначить конец прогулки, — вывел её из ступора. Девушка поспешила к Антонину. Он привычно чуть отстранился от неё и молча повёл в комнату. Он не разговаривал с ней больше, и это негативно влияло на её душевное состояние: лишённая возможности общаться с кем‑то помимо Волдеморта, Гермиона чувствовала ещё большее отчаяние и одиночество. Долохов хоть и был Пожирателем Смерти, но всё же был дружелюбным, и иногда с ним можно было обсудить что‑то несущественное — просто чтобы почувствовать себя человеком. Она была бы рада даже разговору с Малфоем или Яксли… да с кем угодно, только не с Лордом. Но другие Пожиратели Смерти молчали, стараясь даже не смотреть на неё в те моменты, когда она прислуживала Лорду во время пиршеств. Чувство одиночества вкупе с ожиданием скорой расправы от Волдеморта просто убивало её. Оказавшись внутри своей темницы, Гермиона села прямо на пол, вытянула ноги и, облокотившись спиной о стену, закрыла глаза. Она уже месяц жила в состоянии постоянного напряжения. Слова Нарциссы сегодня стали иглой, которая лопнула этот пузырь, — и все эти переживания полились наружу. Сердце в груди Грейнджер билось в немой истерике, желудок скручивало, адреналин впрыскивался в кровь, и она никак не могла побороть захлестнувшую её панику. Ей было трудно дышать, и комната казалась неприлично тесной и маленькой. Если бы окно не было заколдовано, Гермиона бы выпрыгнула из него. Не так страшна казнь, как её ожидание. Вспомнив про «подарок» от Долохова, припрятанный под кроватью, Гермиона протянула руку и вынула из импровизированного тайника заветную флягу. Пытаясь хоть как‑то справиться с паникой, девушка вынула пробку из горлышка и сделала большой глоток: спирт обжёг горло и пищевод, и по сосудам стремительно начало разливаться убаюкивающее тепло. Гермиона никогда не пила раньше — максимум, что она могла себе позволить, — сливочное пиво в Хогсмиде с друзьями, или бокал вина на праздник. Во фляге была то ли водка, то ли очень крепкий самогон… Вкус был омерзительным, но эффект оказался по‑настоящему волшебным: чувство паники начало отступать, сознание поплыло. Допив практически всю флягу, Гермиона осоловело посмотрела на часы и закрыла глаза. Ей нужно было идти к Волдеморту через полчаса — так ей показалось. Она изо всех сил старалась не уснуть. Долохов почему‑то за ней не приходил, хотя ей казалось, что время уже пришло… Почему он не идёт? Волдеморт сегодня не хочет её видеть? Или он… готовится к чему‑то? Может быть, это он подослал к ней Нарциссу, чтобы она намекнула и чтобы Гермиона была готова? Гермиона снова посмотрела на часы. Ожидание казни страшнее самой казни. Гермиона встала, чуть пошатываясь, и попыталась открыть дверь. Та оказалась не заперта. Видимо, Долохов, стараясь держаться от неё на расстоянии, забыл запереть клетку. Как удобно. Может быть, он сам с похмелья был, а может быть, умышленно забыл, потому что Волдеморт должен был прийти сюда и изнасиловать её сегодня вечером? Этой ей предстоит узнать. Если игра идёт, то пускай она идёт контролируемо и по её правилам! Гермиона осторожно приоткрыла дверь и тихо вышла из комнаты. Она плохо помнила, как оказалась возле покоев Волдеморта, но, когда остановилась возле закрытой двери, почувствовала себя так, будто прислонилась лбом к дулу ружья и протянула руку, чтобы нажать на курок. С одной стороны, в мгновение её захлестнул ужас, с другой — она почувствовала облегчение: «Сейчас… Лучше я сама нажму на курок. Если перерезать себе горло самостоятельно, говорят, это не так больно, как если это сделает чужая рука. Пускай лучше я сама дам ему то, чего он хочет, если трагичный исход всё равно неизбежен». Гермиона положила растопыренную ладонь на дверь, и та приоткрылась — девушке даже не пришлось прикладывать усилий. В образовавшуюся щель она увидела его силуэт. Два живых рубина смотрели на неё неотрывно: чернокнижник почувствовал её приближение ещё заранее, и, видимо, это он приказал двери открыться, потому что услышал, как она мнётся в нерешительности и боится постучать. Гермиона застыла, не решаясь даже поздороваться. Волдеморт стоял над письменным столом, держа в одной руке циркуль, а в другой — волшебную палочку. Спьяну девушка не могла понять, есть ли на его лице хоть какие‑то эмоции, но, если бы она была трезвая, то поняла бы, что Лорд пребывает в некотором замешательстве: она перепутала минутную стрелку и часовую — Долохов должен был привести её только через два часа. Колдун молча стоял и смотрел, и Гермиона тоже смотрела, через алкогольный дурман пытаясь сообразить, как же ей лучше поступить. В этом молчании было что‑то непривычное для неё — даже в затуманенном состоянии она это понимала. Волдеморт чуть наклонил голову набок, и, расценив это как приглашение войти, Гермиона толкнула дверь чуть сильнее и протиснулась в образовавшийся проём. Она отчётливо видела, как узкий раздвоенный язык чернокнижника высунулся наружу и затрепыхался, улавливая тончайшие вибрации воздуха, осязая её прибытие, впитывая её эмоциональный и магический фон. Узкие змеиные ноздри Волдеморта зашевелились: он учуял запах спирта, но не выказал ни малейшего удивления или раздражения. Машинально бросив взгляд на кисти его рук, Грейнджер поняла, что они всё ещё покрыты шрамами от порезов. Это показалось ей странным: с его уровнем владения магией он должен был залечить порезы, не оставив от них и следа. Но шрамы выглядели воспалёнными и грубыми, хотя прошло уже много времени. — М-м-могу… гм… я могу войти, м-мистер Вол-Волдеморт? — Гермионе казалось, что она говорит спокойно и чётко, но язык у неё заплетался. Колдун вскинул безволосые надбровные дуги, теперь уже открыто выражая свою озадаченность, кинул быстрый взгляд на настенные часы и молча кивнул, тихо бросив в ответ: — Ты уже вошла, девочка. — А… И правда. Я уже… уже… — Она растерянно оглянулась и толкнула дверь в обратном направлении, чтобы та захлопнулась. Волдеморт едва заметно вздрогнул, услышав хлопок двери, и опустил взгляд на карту Атлантического океана, где он уже несколько месяцев вычерчивал «кротовые норы», которые могли бы позволить преодолеть защитные чары и проникнуть в сердце Бермудского треугольника. Его расчёты должны были сработать. Впрочем… Теперь он в этом усомнился. Когда рядом появлялась грязнокровка, все расчёты оказывались неверными. — Ты пьяна, — безэмоционально сказал Лорд, вернувшись к работе над картой. — Долохов. Он констатировал факт. — Он не думал, что я выпью всё разом. Просто хотел спасти меня от нервного срыва — это было мило с его стороны, — Гермиона попыталась оправдаться и, пьяно покачнувшись, облокотилась о стену. Сейчас она не испытывала страха, и это чувство ей нравилось. Она давно не испытывала этого прекрасного чувства — отсутствия страха. Страх жил в ней всё время, с самого первого дня её плена у Волдеморта. — Он не только не думал, но и не запер дверь, очевидно. — Весь мир считает, что я умерла. Мне некуда бежать, так какая разница, заперта дверь или нет? — Зачем ты пришла так рано? — Он начал что‑то чертить с помощью циркуля и карандаша. — Я могу побыть здесь? Бледные худые кисти рук застыли, так и не дочертив круг. Волдеморт чуть ссутулился, напряжённо сдвинул карту правее и ответил: — Да, можешь. Его слова тихим шелестом долетели до Гермионы. Чуть вздёрнув подбородок, девушка прошла к широкой кровати и села на неё. Даже в пьяном состоянии она отметила, что кровать эта была невероятно жёсткой. Подушек или хотя бы одеяла тут не наблюдалось. Ей было бы комфортнее, если бы этот ублюдок насиловал её на подушке… Жёсткая кровать будет больно впиваться в её костлявую спину и поясницу. Она провела рукой по матрасу, застеленному простынёй, и попыталась представить, как он накинется на неё сейчас… И лучше бы это случилось поскорее — пока она пьяна, пока она всё ещё не чувствует страха и пока ей, по большому счёту, всё равно. Но Волдеморт, кажется, никуда не спешил. Он продолжил работать с картой, словно Гермионы здесь вовсе не существовало. Это было странно, но в пьяном состоянии оценить его поведение Гермиона не могла. Она прикрыла глаза и стала ждать. Ей казалось, что её намерения очевидны и он всё понял: сейчас закончит с работой и… Она не заметила, как задремала. А проснулась уже глубокой ночью — всё ещё недостаточно трезвая, но уже не настолько пьяная. В кромешной тьме, окутавшей комнату, горели две красные точки. Волдеморт сидел в кресле, положив руки на подлокотники, и смотрел на неё — совсем как в ту ночь. — Ты проспала всё то время, что должна была мыть полы и приносить мне пользу. — Сэр, я… — Бесполезная ленивая грязнокровка. — Я… — Немедленно освободи моё ложе и вернись в свою комнату. — Я пришла сюда не для того, чтобы мыть полы. На этот раз она услышала настоящее изумление в его голосе: — Тогда для чего же? — Для того, чтобы принести вам пользу. — О, так ты знаешь способ, как дистанционно избавиться от Гарри Поттера? — Нет… — Она смутилась и стала с силой тереть виски, всё ещё недостаточно хорошо соображая. — Пользу, которую вы сами хотели от меня получить. — Я хотел от тебя получить? — Ну не я же… — И что же это за… польза? Интересно, он так изощрённо над ней сейчас издевался? Специально хотел вынудить её проговорить эту мерзость вслух? Поглумиться хотел? В темноте она не могла видеть выражение лица Волдеморта, она видела лишь его белеющий силуэт. Если бы она видела выражение его лица… — Ну… та самая польза… — Я не совсем понимаю. — Да всё вы понимаете! — неожиданно воскликнула Гермиона. — Хватит лгать! Зачем вы лжёте?! Вы всё понимаете! Я не хочу говорить про это вслух! Не заставляйте меня говорить про это вслух! Она завозилась в темноте и дрожащими руками принялась стягивать с себя свитер и джинсы. Ей казалось, что она сейчас задохнётся. Волдеморт, застыв словно статуя, наблюдал за этим, силясь понять, что происходит: пьяная грязнокровка, заявившаяся раньше положенного срока, и так сбила его с толку, а сейчас она ещё и буйно себя вести начала. Пока Волдеморт пытался сообразить, что происходит, Гермиона уже освободилась от верхней одежды, оставшись в одних трусах. Она неловко и нелепо растянулась на кровати, чувствуя, что хмель отпускает её и мучительный, выворачивающий внутренности страх снова возвращается в тело. — Сделайте это быстро и не больно. Я… У меня никогда… ни разу… Она замолчала, и, когда Волдеморт встал с кресла, затряслась, как осиновый лист на ветру. Она упустила момент, начала трезветь, и её надежды на то, что у неё получится безболезненно «перерезать себе горло своей же рукой», рассыпались в прах. Будет больно. И от того, что она сама сюда пришла, будет ещё больнее. Её начало мутить, когда Волдеморт неторопливо скинул с себя мантию, оставшись в штанах: в темноте она могла лишь разглядеть смутные очертания его гладкой белой спины, но и это показалось ей достаточно омерзительным. Ей просто нужно немного потерпеть. Может быть, он не будет жестоким, если она не будет сопротивляться. Может быть, ему вообще не понравится, и он от неё отстанет. Может быть… Она почувствовала, как тяжёлое тело опускается рядом. Её захлестнула волна паники, сейчас всё исполнится… Волдеморт лёг на спину и закрыл глаза. Гермиона напряжённо замерла, как мышка, ожидая дальнейших действий. Но минуты шли, а каких‑либо телодвижений со стороны Лорда не ощущалось. — Чего вы ждёте? — Гермиона поёрзала, осмелившись задать вопрос, потому что поняла: она уже и так в пасти у удава, и, скорее всего, терять ей уже нечего. В её голосе прозвучало отчаяние. — Я ждал, что ты выполнишь мой приказ и освободишь моё ложе… но ты этого не сделала, — глухо ответил колдун, неподвижно лёжа на спине. — Время позднее, мне завтра рано вставать. — Вы разве так уж сильно нуждаетесь в сне? — Глупый вопрос от глупой девчонки, я даже отвечать на него не буду, — отрезал он. — И что дальше? — Что? — Ты… вы… Так я вам нужна или нет?! — Я никогда тебе не лгал, — зачем‑то сказал Лорд, не открывая глаз. — Я правда не понял, чего тебе от меня нужно. — Мне от вас ничего не нужно! Это вам от меня нужно! — Чего? — То самое! Что нужно мужчинам от женщин?! — О, погоди, так ты имеешь в виду… секс? — А вы не поняли?! — Тебе хочется…? — Боже, нет, конечно же! — Вот и мне тоже. Гермиона почувствовала себя, мягко говоря, странно. Словно она была в дурацком магловском анекдоте, она попала в какой‑то сюрреалистичный сюжет, в котором лежит полуголая на одной кровати с Волдемортом и пытается заставить его заняться с ней сексом, сама при этом чувствуя ужас и тошноту от одной только мысли… Но он её хотел. Это не могло быть ложью — она сама видела в ту ночь и во все последующие дни. И Нарцисса это заметила. Волдеморт её хотел, и это был лишь вопрос времени, когда он возьмёт её. Так почему он сейчас отказывается?! Ему хочется, чтобы это случилось не по её согласию, а насильно? Ему нужно причинить ей как можно больше боли?! — Вы сделаете это в другой раз? — тихо спросила Гермиона. — Не думаю. Его голос показался ей усталым. Колдун неожиданно повернулся на бок, к ней спиной, видимо, давая понять, что разговор окончен. Но остатки хмельного тумана в голове не позволяли Гермионе так просто оставить эту тему и уйти. — Почему? — Ты задаёшь слишком много вопросов тому, чьё терпение лучше не испытывать, тебе так не кажется? — Я пьяна и не могу себя контролировать. — Лжёшь. — Немного. Послышался тихий смешок, после чего снова стало тихо. Гермиона глядела в потолок широко распахнутыми глазами, а по её щекам катились слёзы, капая на простыню. Она пыталась успокоиться, но никак не могла, чувствуя странную смесь: облегчения от того, что хотя бы на словах чернокнижник сказал, что не намерен её насиловать, и в то же время горло сдавило чувство горечи и тоски — вот и всё, что осталось от неё. Покорная служанка, добровольно пришедшая в логово василиска. Она сама сюда пришла и сама себя предложила, устав от мучительного ожидания своей духовной казни. Она не могла поверить в то, что Лорд говорит правду и он не намерен… «Я никогда тебе не лгал». — Мне страшно, — тихо сказала Гермиона, скорее куда‑то в пустоту, чем Волдеморту. — Тебе не нужно меня бояться, девочка. — Раньше вы говорили совсем иначе. — Всё изменилось. — Когда? Он долго молчал, прежде чем признаться: — Я не знаю. Гермиона провела рукой по щекам, утирая слёзы, и, сделав глубокий вдох, укусила себя за ладонь, чтобы удержать рвущиеся наружу рыдания. Не хватало ещё при нём тут начать подвывать — она и так шла по тонкому лезвию, наделав сегодня много глупостей, которые в любое другое время могли стоить ей — и любому другому существу — жизни. Гермиона повернулась на бок, лицом к его спине, и стала смотреть. Колдун не шевелился, и казалось, что и не дышал вовсе. Она чувствовала, что разговор не закончен, что сейчас у неё есть шанс узнать что‑то важное, как‑то изменить курс, по которому шёл корабль её жизни; но она не знала, что сказать. И вместо этого, задержав дыхание, протянула руку и легонько упёрлась ладонью между волдемортовых лопаток. Колдун вздрогнул и шумно выдохнул. Его сердце билось медленнее, чем у обычного человека. Гермиона закрыла глаза и стала считать: Тук. Тук. Тук… Волдеморт не двигался. Его кожа была человеческой на ощупь, но гораздо более горячей, как и в ту ночь, словно его сильно лихорадило. Гермиона вспомнила его руки и подумала, что быть может, он болен? Почему шрамы от стеклянных осколков остались? И почему он ведёт себя так странно? Впрочем… В сущности, она ведь совсем не знала Волдеморта и не могла знать, какое поведение для него было нормальным, а какое считалось отклонением. Может быть, он всегда был таким, просто никто этого не замечал? Может быть, она ошиблась и он всё ещё оставался пришельцем с далёкой планеты, с отличающимся мышлением и восприятием реальности? С закрытыми глазами, продолжая считать удары сердца, девушка провела ладонью вдоль его позвоночника, чувствуя выпирающие бугорки. Никто никогда его не трогал так, как сейчас это делала она — в этом Гермиона почему‑то была уверена. Она не знала, зачем делает это: возможно, из‑за того, что всё ещё не протрезвела до конца, а может быть, от отчаяния. Может быть, ей просто было уже всё равно? А может быть, она чувствовала, что что‑то не складывается в её мыслях, касающихся Лорда. Тук. Тук. Тук… Он не дёргался, не шипел, не угрожал и не пытался возмутиться очевидно, наглому поведению Гермионы, переходящему все его личные границы. Вместо этого Волдеморт замер, как статуя и позволял ей делать то, что, очевидно, не позволил бы сделать никому другому. Словно дикий опасный дракон, который не умел быть ласковым и пушистым, и единственное, как он мог показать своё отношение к хрупкому человеку, — не двигаться, чтобы не поранить, позволяя ей гладить свою острую чешую. Не причинить боли тогда, когда сделал бы это в любой другой ситуации. Он не мог знать слов нежности или заботы — он знал только слова боли и насилия. И всё, что он мог сделать, чтобы показать своё истинное к ней отношение, — это молчать. Это было нелепо, невозможно, неправильно. Но за столько месяцев общения с Волдемортом Гермиона научилась понимать язык, на котором он разговаривал. И сейчас она поняла смысл его поведения: то, что он, вероятно, страстно желая её заполучить, не захотел делать это через страх и насилие. Он не хотел разговаривать с ней на языке, который хорошо знал, а других слов найти не мог и поэтому он молчал. Это было странно и в корне меняло восприятие Волдеморта, меняло всю ситуацию и весь смысл её пребывания здесь. Гермиона чувствовала, что ей необходимо всё это обдумать, но сейчас у неё просто не было моральных и физических сил на это. Грейнджер не заметила, как, обуреваемая мыслями, начала засыпать. Она только сейчас поняла, в каком сильном напряжении была все эти дни и насколько сильное облегчение испытала от разговора с Волдемортом. Выжатая, как лимон, всё ещё хмельная, её организм моментально выключился, как только напряжение спало. Девушка уснула, а её ладонь беспомощно опустилась на бок Волдеморта и осталась лежать там неподвижно. Какое‑то время чернокнижник не двигался. Когда он понял, что Грейнджер уснула, он медленно коснулся пальцев её руки, покоящейся на его боку, и осторожно переплёл свои пальцы с её; безмолвным, полным отчаяния и страха взглядом красных глаз глядя в темноту; чувствуя, как его душа медленно горит в огне.