бережно

«Этим утром я словно попал на поминки солнца, что воскресло и в последний раз хлестало тревожным, жгучим прибоем в гавань — траурно, слёзно распахнутых глаз. Природа вокруг ополчилась иглами, внушая вину в её скорой кончине. Сердце замедлилось в ней… Стволы яблонь кровью сочились».

Кто‑то стоял и смотрел на неё — Гермиона почувствовала взгляд. В стенах этого поместья, больше напоминающего склеп, сон должен был быть чутким, постоянно граничащим с реальностью. Мир грёз и мир смерти… Но Гермиона давно уже не чувствовала разницы: ей казалось, что её душа грубеет и превращается в камень. Было ли это влияние Волдеморта? Или она просто повзрослела так резко? Кто‑то смотрел. Гермиона открыла глаза, выныривая из сна, и всхлипнула, подавившись вдохом, — забыла начать дышать. Два красных огонька мерцали холодным светом далёких звёзд: Волдеморт стоял возле её кровати и молча смотрел. Взгляд Гермионы метнулся к двери — та была закрыта. И баррикада в виде тумбочки не была сдвинута. Он стоял молча, недвижимо. Пришёл продолжить наказание, которое ему явно не удалось провернуть несколько дней назад? Гермиона слышала, что с того вечера он куда‑то исчез и его не было три дня. Получается, он вернулся. Она застыла, как мышка, сжалась, не решаясь шевельнуться. Ужас, который, казалось, притупился со временем, захлестнул её снова. Красные огоньки смотрели. Волдеморт, казалось, не заметил, что она проснулась, хотя их взгляды пересеклись. Гнетущая тишина пугала сильнее, чем если бы он просто с криками злобы выдернул её из постели и подверг «Круциатусу». Но он лишь молча смотрел, возвышаясь над ней, как чёрная скала. Гермиона смотрела в ответ. В какой‑то момент этой молчаливой дуэли взглядов она заметила, что его тонкие бескровные губы прокушены сразу в нескольких местах. Он плохо выглядел. Наверное, она не лучше. — М‑м‑мистер Волдеморт? — прошептала Гермиона, больше не в силах выдерживать эту гнетущую тишину. Он дёрнулся, как от удара по лицу. Гермиона зажмурилась и отвернулась. — Могу я остаться здесь на эту ночь? — сиплый, сорванный голос неожиданно разрезал тишину, заставив теперь уже Гермиону вздрогнуть. Он спрашивал… разрешения переночевать здесь? «Конечно же, чёрт побери, нет! Нет, нельзя! Убирайся вон! Проваливай! Ты не можешь войти в эту комнату!» Он спрашивал разрешения… И она слышала звуки мольбы в его голосе. Что у него случилось? Кто он? Кто этот человек, стоявший сейчас подле её кровати? Это не Волдеморт, это не то существо, которое шесть месяцев назад вошло в её камеру. Это не то существо, которое взглядом могло подчинять чужую волю. — Конечно, мистер, — неслышным шёпотом ответила девушка. Но он услышал. — Спасибо. Она сжалась в комок ещё плотнее, с внутренней дрожью осознавая, что сама только что позволила… А могла ли она сказать «нет»? Может ли жертва запретить палачу отсечь себе голову? Может ли пленник диктовать условия похитителю? Она не могла ему запретить, слова поперёк не могла сказать, потому что он мог убить её в любой момент, а она очень сильно хотела жить. Что‑то глубоко внутри подсказывало ей, что если бы она сказала «нет», Волдеморт бы ушёл, и это злило и пугало её, заставляя испытывать отвращение к самой себе. За плотно зажмуренными веками Гермиона не могла видеть Лорда, но она отчётливо услышала скрип кресла — он опустился в него и теперь сидел напротив её кровати. Гермиона приоткрыла глаза и с облегчением поняла, что он не смотрит. Волдеморт откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, положив кисти рук на подлокотники. Или того, что осталось от кистей… Его руки были окровавлены, изрезаны вдоль и поперёк, издалека представляя собой настоящее месиво. Тошнотворное зрелище — и то, и другое: и Волдеморт, и его руки. Но это даже неплохо. Может, он умрёт от сепсиса, и они у него сгниют заживо и отвалятся, причиняя нестерпимую боль? Гермиона встала с постели и босыми ногами прошлёпала в ванную комнату. В шкафчике лежал бинт и зелье для сна без сновидений — это ей домовой эльф подарил, потому что она ему понравилась. Распахнув шкафчик, она долго смотрела на флакон и бинт. Выпить всё зелье разом и уснуть? Вряд ли в его присутствии поможет даже зелье. Гермиона издала нервический смешок. Смех оправдания — лёгкий страх. Она взяла бинт и закрыла шкафчик. Посмотрела на себя в зеркало — в гроб краше кладут. На щеке отпечатался след от подушки. Она не должна ведь? Тогда какого чёрта?! Гермиона попыталась улыбнуться своему отражению, но вместо этого на лице вышла лишь кривая, вымученная ухмылка. На глаза навернулись слёзы, и она поняла, что не может найти себе оправданий. Гарри или Рон предпочли бы умереть, чем повиноваться этому монстру. Почему она не может просто умереть? Зачем она такая трусиха? И зачем она сейчас сделает то, что собирается сделать? Медленно, почти крадучись, Гермиона вышла из ванной комнаты и приблизилась к застывшему в кресле Волдеморту, не сводя с него пристального взгляда, готовая отпрянуть в любой момент, если он вдруг подаст признаки агрессии. При приближении оказалось, что изрезанные бледные кисти утыканы осколками. Стекло? Откуда? Он с кем-то сражался? — Мистер Волдеморт? — прошептала Гермиона, и её собственный шёпот показался оглушающим. Он не пошевелился. Тогда Гермиона вернулась в ванную, набрала в стакан воду и взяла пинцет. Ей казалось, что она действует по какому‑то наваждению. Она зажгла керосиновую лампу, снова вернулась к креслу и села на пол, скрестив ноги. Было странно дотрагиваться до него. Чернокнижник вздрогнул, почувствовав прикосновение к руке, и широко распахнул глаза, но Гермиона не обратила на это внимания. Она вооружилась пинцетом и смоченным в воде кусочком бинта и стала стирать с израненной кожи кровь, попутно вынимая пинцетом осколки. Это действие было лишено какого‑либо смысла: Волдеморт был могущественным чернокнижником и с помощью магии мог исцелить себя в считанные секунды. Её действия не могли хоть как‑то повлиять на него: существенно повысить его шанс на выживание или же снизить. Это не было попыткой помочь. Нет, не было. Оправдание звучало неубедительно. Гермиона методично вынимала осколки и промывала водой порезы, местами настолько глубокие, что была видна кость. Волдеморт молча смотрел, и ей казалось, что он не дышит. Мерцали в полутьме, разбавляемой светом лампы, красные огоньки. Гермиона изо всех сил старалась смотреть только на руки. Большие бледные кисти с тонкими паучьими пальцами подрагивали, выдавая тот факт, что их обладатель всё же чувствовал боль. Гермиона пыталась прислушаться к себе, чтобы понять, что она испытывает сейчас. Понять не получалось: она не испытывала к нему ненависти. Но и жалости тоже. Он заслужил смерти, он был её врагом, а значит, она не должна была ему сейчас помогать. Не должна была о нём заботиться. Но ведь это и не было заботой или помощью, разве нет? Ведь он и сам с лёгкостью бы исцелился магией, в отличие от Гермионы; ему бы даже волшебная палочка для этого не понадобилась — он и без неё колдовал хорошо. А значит, это не было помощью с её стороны, она была чиста перед самой собой. Просто ей нужно было себя хоть чем‑то занять, чтобы успокоить нервную систему: кто вообще может спокойно спать, когда рядом находится грёбаный Лорд Волдеморт? Это методичное изъятие осколков из ран — ювелирная работа, требующая концентрации, — и это именно то, что позволяет ей остаться в своём уме и в нынешней реальности. Запах крови, мерцание красных радужек и горячие белые кисти рук… У него была горячая кожа, и это казалось сейчас Гермионе чем‑то неправильным: ведь Волдеморт был похож на змею, а значит, он должен был быть хладнокровным. Но его кровь была горячей и, наверное, такой же, как у всех людей, на вкус. Гермиона подавила в себе навязчивое желание попробовать, чтобы убедиться. Вместо этого она лишь растирала красное липкое вещество между большим и указательным пальцами украдкой, убеждаясь, что, во всяком случае, на ощупь его кровь такая же. Гермиона за то время, пока шла война, много крови видела. Уж она‑то знала, какой та была на ощупь. Он наблюдал молча. Страшно. Как и всегда. Гермиона чувствовала, как узкие змеиные зрачки изучают её, рассматривая жадно, пристально. Она начала бинтовать сперва одну ладонь, а потом другую: обе безжизненные, поддающиеся движениями её рук. Внутренний мандраж стал практически неподконтрольным, поэтому, когда одна мёртвая с виду кисть, вдруг ожила, Гермиона вскрикнула — тонкие изувеченные пальцы переплелись вдруг с её, и Волдеморт легонько сжал её руку. — Тебе не нужно меня бояться, — тихо прошелестел Волдеморт, — это вовсе не обязательно отныне. Гермиона, помня о том, что он всегда приказывал смотреть ему в глаза, когда между ними шёл разговор, привычно переводит взгляд с его рук на лицо и вдруг понимает, что Волдеморт на неё не смотрит. Взгляд его был опущен и сосредоточен на их сплетённых руках. Белая марля местами уже пропиталась кровью, но чернокнижник, казалось, не обращал на это никакого внимания. Он долго смотрел на их руки, а потом второй рукой накрыл ладонь Гермионы, осторожно обхватив, словно та была очень хрупкой, и прикрыв глаза, неожиданно поднёс к своим губам. Губы у него тоже были горячие и сухие. И Гермионе показалось даже, что у него просто лихорадка, раны на руках уже начали гнить и он бредит — и только поэтому ведёт себя вот так странно и нелепо. Она почувствовала, как колдун осторожно касается губами тыльной стороны её ладони, — и ноги у неё подкосились. В этот момент дикий животный ужас, несравнимый с тем, что она испытывала раньше, захлестнул волной, прошёл через всё тело, глубоко ранив душу. Тихо всхлипнув, Грейнджер отшатнулась и завалилась на спину, больно ударившись о паркет. Она зажмурилась, потому что решила: сейчас Волдеморт впадёт в ярость и подвергнет её пыточному проклятию. Но потом вспомнила, что его «Круциатус» на неё не действует, и открыла глаза. Волдеморт так и остался сидеть в кресле, пристально глядя на неё, — в полумраке мерцали красные огни. Он не показался ей впервые за всё время страшным — наверное, из‑за непонятного, смутного выражения его лица, теперь как никогда ранее больше всего похожего на человеческое. Она увидела, что губы его искривлены в гримасе боли и что его рука застыла в воздухе, протянутая в её сторону, словно колдун хотел её поймать, удержать рядом с собой и не позволить ей упасть или же сбежать. — Я... — Волдеморт хотел что-то сказать, но замолчал, а затем посмотрел на свои руки и гримаса боли на узком бледном лице сменилась гримасой неподдельного ужаса, словно только сейчас он осознал, что произошло что-то, что действительно сломало его. Словно только сейчас он понял, что повёл себя нетипично, странно, неправильно... Нелепо. Он вдруг сжал руки в кулаки, от чего бинты ещё ярче окрасились в красный, и зашипел низко, задушенно, зажмурившись, словно внутри него шла борьба между человеком и демоном. Гермиона громко закричала, и в этот момент чёрное облако взметнулось из кресла, разлетелись по всей комнате вещи; и Волдеморт вылетел через окно, и исчез в ночи. Гермиона, сидя на полу, невидяще смотрела на окно, в которое только что вылетело чёрное облако. По её щекам бежали слёзы, но она этого не замечала, пребывая в состоянии, близком к шоку. Все кусочки пазла в её голове сложились ровно в тот самый момент, когда она почувствовала касание его губ — всё встало на свои места: рябь на озере успокоилась, и наступило ясное осознание истины. И эта истина оказалась страшнее любой самой коварной лжи. Это было невозможно. Это не могло быть правдой. Из всех вероятных событий именно этот исход был наиболее фантастическим и нелепым: Лорд Волдеморт не мог возжелать Гермиону Грейнджер. И именно этот вариант из всех возможных оказался правдой — той самой правдой, которую Гермиона предпочла бы не замечать до последнего. Той самой правдой, которая заставила её почувствовать себя уничтоженной. Мерзко. Отвратительно. Внутри всё сжалось от стыда и ощущения собственной нечистоты — как будто на неё вылили ушат ледяной, затхлой воды. Этот человек… это существо, погубившее столько жизней, уничтожившее столько судеб… Он просто не мог, не был способен… В кого угодно, но только не в неё! «Нет‑нет‑нет! — мысленно повторяла она. — Что с ней не так? Что она сделала не так, если… Оно… Он мог почувствовать… Нет!» Он не умел любить. Он был чудовищем, рождённым убивать. С раннего детства Том Реддл не знал любви и не мог… просто не мог. Липкий страх скрутил внутренности. Гермиона сжалась в комок, а затем её стошнило прямо на пол. Грейнджер вдруг ясно осознала: она не выйдет отсюда живой. Она никогда не вернётся домой, никогда не увидит родителей и друзей и никогда больше не будет свободной. Потому что Волдеморт, ненавидящий грязнокровку, мог бы её убить или обменять на что‑нибудь другое, важное для него. Волдеморт, который по нелепой случайности мог посчитать грязнокровку своей второй половинкой, никогда и ни при каких обстоятельствах не отпустит её, не убьёт, и не отдаст. Почему‑то именно в этом Грейнджер была уверена на все сто процентов. Он будет держать её подле себя вечность. Он растлит её душу и тело, будет мучить, издеваться и всегда держать рядом — она навечно останется у него в плену и никогда больше не будет принадлежать самой себе. Если ад существует — то это он. Если есть во Вселенной дьявол, то он живёт здесь. Гермиона всё это время хотела жить, она боролась и в глубине души верила, что рано или поздно спасётся. Но надежды были тщетны, и именно сейчас острое желание покончить с собой завладело Гермионой. Девушка закричала, срывая голос, и, в ужасе от осмысления всего происходящего, забилась в угол комнаты, подтянув колени к груди. Даже если Гарри и Рон попытаются её спасти, Волдеморт сделает всё, чтобы утащить её с собой на тот свет. Сегодня он посмел поцеловать её руку, а завтра он её изнасилует и будет делать это постоянно — раз за разом. Учитывая, что он не способен на нормальные чувства, её ждут пытки и мучения, а весь мир будет считать, что она предательница и его подстилка. Все будут думать, что она продалась ему за возможность сохранить свою жизнь, и в историю она войдёт не как борец за свободную мирную жизнь, а как шлюха Того‑чьё‑имя‑нельзя‑называть. Так не лучше ли сейчас оборвать свою жизнь и избежать позора? Она сама была в этом виновата или же нет? Могла ли она как‑то повлиять… неосознанно, просто из‑за инстинктивного желания выжить? Не могла ли она косвенно — словом, взглядом или делом — намекать ему? Кокетничать с ним? Пытаться расположить его к себе? Не было ли в том её вины? Руки… Зачем она стала оказывать ему сейчас первую помощь? Зачем в тот день вступила в дуэль? Зачем называла его «мистер Волдеморт»? Обращение по имени всегда нацелено на то, чтобы расположить к себе собеседника. Все эти мысли усиливали ощущение собственной грязности и подогревали подспудно глубокий внутренний страх: а не было ли в её сердце заключённой тьмы, чего‑то, что могло привлечь к ней монстра? Почему за эти четыре месяца она всё ещё не сошла с ума, хотя времени наедине с Волдемортом проводила больше, чем все его слуги вместе взятые? Что, если она была таким же чудовищем? Что, если она сама подсознательно тянулась к Волдеморту и он, почувствовав это, прикипел к ней обрубком своей души? Гермиона встала и на негнущихся ногах подошла к окну. Оно всё ещё было заколдовано так, что она не могла выпрыгнуть из него. Грейнджер положила ладони на холодное стекло и долго смотрела на улицу, размышляя о том, что ей всего лишь нужно найти крепкий шнурок или острый осколок… В комнату вдруг постучали. Гермиона вздрогнула, со страхом решив, что это Волдеморт вернулся к ней, но голос, который заговорил из‑за двери, принадлежал Долохову. Его тяжёлый русский акцент был легко узнаваем. — С тобой всё нормально, птичка? Он снова постучал в дверь. Человек, живой, настоящий, из плоти и крови. Каждый раз, когда Гермиона оставалась наедине с Лордом, ей начинало казаться, что в этом аду есть только они вдвоём, что страдает лишь она одна и лишь она одна всецело принадлежит дьяволу. Появление Долохова вернуло Гермиону обратно в реальность, заставило протрезветь и вспомнить: она здесь не одна. Здесь есть люди. Здесь есть Долохов… Мерлин, могла ли она подумать ещё год назад, что появление одного из самых опасных и сильных Пожирателей смерти у дверей её темницы заставит её почувствовать радость и облегчение? Здесь есть люди… Все эти Пожиратели — люди, они не демоны. Малфои — люди. Драко — обделавшийся глупый щенок, который, наверное, и сам уже давно пожалел о том, что принял сторону Волдеморта в этой войне. Долохов — человек, и он никогда ещё здесь не был с ней грубым. А значит, в этом мире ещё не всё потеряно: где‑то там, за стенами поместья, сражаются за правду её друзья. — Птичка… Не заставляй меня выламывать дверь, — голос Антонина прозвучал недовольно. — Я слышал твой крик. Ты там жива? Гермиона хотела что‑нибудь ему ответить, но поняла, что голос её не слушается — слишком сильно перенервничала. Поэтому она подошла к двери, отодвинула баррикаду и молча её открыла. Долохов, как обычно всклокоченный, небритый и неопрятный, стоял на пороге. От него пахло алкоголем. Бухает. И это неудивительно: чтобы жить в этом доме и каждый день разговаривать с Волдемортом, нужно либо бухать, либо наркотики употреблять, либо быть полным психопатом… Либо быть Гермионой Грейнджер. Она снова почувствовала себя гадко. Она бы не отказалась от бутылки самогона. Она бы не отказалась от шприца с героином. Что угодно, лишь бы забыться и не чувствовать фантомного жжения в том месте на руке, где её кожи касались губы Волдеморта. Долохов окинул Гермиону внимательным взглядом — его тёмные глаза на мгновение задержались на её побелевших пальцах, всё ещё сжимавших край двери. — Ну, вижу, ты жива, — он хрипловато усмехнулся, — однако выглядишь так, будто привидение увидела. Гермиона попыталась собраться с силами и выпрямить спину. Она глубоко вздохнула, стараясь унять дрожь в теле, и наконец выдавила: — Со мной всё в порядке. Просто… приснился кошмар. Долохов скептически приподнял бровь. — В этом месте кошмары не снятся — они происходят наяву. Он сделал шаг вперёд, но не вошёл в комнату. — Ты кричала, — добавил он уже тише. — Громко. Я услышал даже через два коридора. Гермиона почувствовала, что у неё задрожали губы, к горлу подкатила истерика. Долохов долго смотрел на неё, а потом неожиданно достал из кармана флягу и протянул ей: — На, глотни. Это не эликсир счастья, но поможет немного успокоить нервы. Гермиона инстинктивно отступила назад. — Нет, спасибо. Я не… — Я сказал, пей, — перебил Долохов с раздражением. — Спать мешаешь своими воплями. Ещё чего доброго, разбудишь кого‑нибудь, кроме меня… Не все в этом поместье так же безопасны для тебя, как я или Милорд. Она сейчас ведь не ослышалась?! Долохов действительно считает, будто Волдеморт может быть для неё безопаснее остальных Пожирателей смерти?! Знал бы он, что тут случилось десять минут назад… А может, правда знал? Может, уже все всё знают? Нерешительно взяв флягу, Гермиона открыла её и сделала маленький глоток. Жгучая жидкость обожгла горло, но почти сразу по телу разлилась тёплая волна, немного снимая напряжение. — Спасибо, — тихо сказала девушка, возвращая флягу. Долохов махнул рукой. — Оставь себе и не ори так больше. Он развернулся и отправился прочь. Гермиона долго смотрела ему в спину, пока он не зашёл за поворот коридора, и только после этого закрыла дверь. Появление Долохова немного успокоило взвинченные нервы; Гермионе захотелось залпом выпить всё содержимое фляги и уснуть, но она решила приберечь «эликсир» до худших времён. Смелость ей в будущем ох как пригодится, как и спасительная возможность забыться: сегодняшнее касание Его губ было лишь невинной шалостью по сравнению с тем, на что был способен злой, жестокий и при этом помешанный на объекте вожделения мужчина. Гермиона понимала это слишком хорошо — ей следовало готовиться к худшему. Гермиона спрятала флягу под подушку и легла на кровать, вытянув руки вдоль тела. Слова Долохова не шли из головы: «Не все в этом поместье так же безопасны для тебя, как я или Милорд». Что он имел в виду под этой фразой? Знал ли он что‑то, чего не знала Гермиона? А может быть, он уже давно всё видел и понимал? Ведь не будь она такой наивной и не считай Волдеморта существом, лишённым любых человеческих желаний, она могла бы и сама заподозрить. Сам факт того, что он её до сих пор не убил и не замучил до состояния невменяемости, уже косвенно являлся подтверждением. Этот ублюдок «хранил» её для другой цели — куда более гадкой. Гермиона снова почувствовала тошноту. Но вместе с тем, вопреки гадкому чувству, что-то ещё колко ворочалось у неё в голове. Какая-то мутная неясная мысль... даже не мысль — тень, образ, отпечаток... Его руки. Большие, бледные, всегда таящие в себе неведомую угрозу для всего живого, сжимали её ладонь... бережно словно самую хрупкую вещь в мире.