Часть 7

      Русал дулся. Откровенно и от всего сердца он выпячивал вперед губы и крестил периодически колющие болью руки. В душе Рафаэль был настроен и немного поныть, поканючить, надавить на жалость в конце концов. Подобные унижения были ни ниже, ни выше достоинства принца Лемурии, а просто уничтожили его, да и само слово. Хлестнуть хвостом тоже было некого. Один в большой светлой комнате как вылупившаяся икринка в пустой сердцевине коралла, чудом выжившая и лупоглазо смотрящая вокруг в поисках братьев, сестер и родителей. Русал действительно ощущал себя ею: выжил, да морские прожорливые хищники обернулись ногатыми и ходячими монстрами.       — Мама…       Интересно, помнят ли родители о нем, ищут ли его, плачут ли. И все же парню бы не хотелось, что о нем плакали. Да, он всегда любил внимание и был готов купаться в нем, а вынести кучу отвернутых голов без единого взгляда становилось задачей просто невыносимой, однако сейчас все было совсем не так. Он больше не был в своём доме, не было вокруг ласкающих кожу потоков воды, гогота молодых русалок, шелеста зеленых водорослей, обволакивающих стены. В Лемурии постоянно мимо пролетали маленькие рыбки, мальки, пузырьки воздуха, подчиненные, друзья. Здесь было тихо. Страшно. А мама, наверное, плачет. Пусть лучше думает, что русал опять увлекся изучением пещер и ходов внутри них.       Рафаэлю тоже хотелось плакать, но только в сердцах. Все это было до ужаса обидно, грустно, страшно и глупо. Он ведь действительно решил сплавать в пещеру, поискать упавшие на дно сокровища и пощекотать животы угрям. В планы совершенно точно не входило попадаться в сети и сражаться. Русал положил голову на прохладный край ванны и провел взглядом по потолку. Большая комната со светлыми окнами, бело-желтыми стенами, картинами, столами и мягкими стульями. Ничего похожего на дом. Рафаэль совсем не знал, сколько прошло времени с тех пор, как жесткие волокна вцепились в кожу и чешую. Он до бесконечного долго прокручивал в голове каждый момент того дня, теряясь в мыслях и идеях и строя бесчисленное множество вариантов развития событий, если бы хоть что-то было иначе.       Может быть сейчас русал положил бы голову на мамин хвост и послушал несколько легенд и забавных историй о людях, сотворении мира земного и морского, рыбьих сплетен, даровании сил. Но он был не там. А был бы — никогда бы так не сделал. Гораздо интереснее быть избалованным, юным, полным сил, решительным, независимым. Сколько независимости в водных глубинах, которую Рафаэль так и не испробовал. Мама бы поругалась, отец бы стукнул по затылку и вдруг посмеялся, служащие промолчали и легкой улыбкой отвели взгляд. Сколько «бы» было в каждой до боли колючей мысли. Возьмись посчитать и никогда не управишься. Все люди злые, расчетливые, алчные, и никому из них не заменить той бурлящей легкости и веселья, царящих в Лемурии.       Сети, металл, веревки, цепи, ножи, иглы, таблетки, плетки, голод, снова цепи и ножи. Рафаэль бы предпочел быть съеденным акулой, лишь бы вымыть из головы воспоминания о тех днях и неделях. Хотя, стараясь быть честным с самим собой, русал почти не помнил тот день, когда его поймали. Бесконечные фантазии понемногу стирали истину, которую мозг верно подтирал. Морской ты черт. Может, он все же разрезал глотку тому человеку острой чешуйкой, а может и нет; может, вспорол живот плавником, а может и нет; может, перехватил копье и вогнал в рот, а может и нет. Думать было страшно, ведь среди каждой четкой картинки с лицами тех чудовищ периодически возникал и самый плохой образ, в котором он затрясся как водоросля и все упустил, продумал, пробоялся, а затем оказался в темной маленькой клетке, подпрыгивая и ударяясь о все углы по дороге. Да быть не может.       Рафаэль лениво поднял хвост и закинул его на бортик ванны. Но если это так, почему тогда его хвост до сих пор не смог восстановиться? Почему было так много шрамов, почему выпадала чешуя, почему столь долго текла кровь? Почему он открыл глаза изрезанный и с маленькими черными кружочками на коже, которые стирались, но болели, зудели и иногда пузырились? Русал прикрыл глаза и снова оказался там: хвост и лопатки упираются в холодный металл, спина стреляет, каждая кочка заканчивается ударом головы о верх клетки. А еще там был легкий дым и воняло. Рафаэль медленно провел кончиками пальцев по животу и груди, повторяя свои же движения и настороженно проверяя, нет, опасаясь снова почувствовать открытые раны, пузырьки под кожей, кровь.       — Мама, я не верю, что эта акула съест мою игрушку! — малыш в голове тыкал женщину в руку, все же крепко сжимая её ладонь.       — Рыбка моя, — она как всегда мягко отвечала, к голосу хотелось ластиться, — угорь такой же живой, как ты, он не может быть игрушкой. А акула тоже живая, и у нее иногда болит животик, прямо как у тебя. — Рука, теплая и нежная, погладила бок и кожу живота, заставляя всё трепетать. — Но мы же знаем, что иногда, когда вот тут больно, надо покушать. Не смотри.       А ведь парень тогда и не знал, что это кровь. Она делает воду красной, неприятная на вкус и плохо пахнет. И Рафаэль не знал, что однажды сам измажется ею с головы до кончика хвоста. Маму хотелось вспоминать. Хотелось смеяться с ней, ругаться, плавать, слушать, говорить, обнимать, дразнить. Хотелось, чтобы она погладила по голове, по руке, покормила, утешила, позвала, постучала по животу, шутя про проверку пустоты, накричала. Просто хотелось. До чего же обидно мешать образ мамы со скалящимся человеком, выпускающим дым изо рта и прижимающим свою горящую палочку к его животу, где должна быть другая рука и другое ощущение.       — Мама, мама! Смотри, что я нашел! — в ладонях лежала легкая, невесомая ткань, то и дело грозящаяся упорхнуть, пока Рафаэль шевелил своим маленьким хвостом и плыл.       — Рыбка, что у тебя? — И ничего нежнее в мире не было.       — Я нашел! Я плавал вокруг северной горы и увидел на камнях! — крохотная ручка протянула маме таинственный, но такой интересный предмет, придерживая большим пальцем самый его край.       — Похоже на самый настоящий клад, — женщина воодушевленно шепнула и взяла белую вещицу в свои мягкие ладони. — Знаешь, что это?       — Да, мама! Это на руку надевать, я попробовал! Но так неудобно плавать, — губы сами собой надулись, и Рафаэль, переставая ощущать холод чугуна под собой, почувствовал как напрягаются мышцы лица. А женщина смеялась, грея и радуя.       — Это называется носок, — она всегда объясняла, знакомя ребенка с неизвестным миром поверхности, — у людей нет хвоста, помнишь? У них такие ноги. — Два длинных пальца вытянулись, виляя или, как она говорила, шагая, — А на земле бывает холодно, поэтому люди надевают на свои ноги носки, чтобы согреть.       — Тогда… Тогда я хочу, чтобы на земле было тепло, и все люди отдали носки мне!       Рафаэль все еще хотел, чтобы было теплее. Тогда, наверное, люди не носили бы обувь, потому что голая нога, прилетающая то в бок, то в хвост, была мягче, пусть и воняла. И все же ноги уродливы. И человек тоже уродлив. Русал вспоминал, как много на него смотрели юные русалки, виляя кончиками хвоста и проводя пальцами через свои волосы. Как же он любил внимание и влюбленные взгляды, любил почти также, как свои красоту. Сейчас он тоже был уродлив. Белые бинты слишком отличались от водорослей, которые подчиненные заботливо наматывали на легко порезанные о шипы пальцы, и ужасно раздражали. В комнате было слишком мало цветов, они были слишком светлыми, яркими. Темнеющий синий всегда успокаивал и убаюкивал. Всё же он тоже теперь был не так красив.       Унизительно выгнали. Его выгоняли из зала совета, когда отец о чем-то так интересно вещал, выгоняли из узких пещер, зачем-то говоря о безопасности и здоровье, выгоняли из покоев родителей, припоминая какой он теперь большой. Во всем этом, пожалуй, было что-то веселое, хотя дуться тоже хотелось. Но быть выгнанным, выкинутым на землю из клетки было хуже. Это больно: больно и голову, и раны, и спину, и руку, и хвост. И больно быть так долго без воды. Конечно, он не умрет, но сухая, необласканная кожа кололась и тянула. Как тянули цепи. Рафаэль помнил каждую секунду прикосновений к металлу и помнил, как они снимались. Наверное, это было к лучшему, но все время одна только боль. Русал приподнял голову и с силой опустил обратно на бортик. Снова боль, а лучше не стало.       Человеческая принцесса была хуже мамы. Мама заботилась, оберегала, любила, советовала, говорила, никогда не кричала и не била. Люди же все время только ругаются и бьют. Рафаэль наклонил голову, позволяя холодной ванне остудить покрасневшую кожу. Друзья бы его засмеяли за то, какой он маменькин сынок, а русал бы злился и показательно мало говорил с ней, уворачивался от прикосновений. Хотелось стукнуться еще раз. Да разве допустимо вести себя так глупо и опрометчиво, когда сейчас единственным, о чем он мечтал, были её голос и руки?       За окном были горы. Рафаэль никогда раньше не смотрел на них при свете дня, потому что день в целом опаснее ночи, когда люди спят. Какие смешные правила. Люди глупые, но забавные, иногда воют, иногда ругаются, но в основном глупее и слабее, а потому забавные — вот чему русала учили с самого детства, если в общих чертах. Человека не бояться, но при горящем солнце быть на глубине. А горы, пожалуй, были красивыми. Серый и зеленый цвета хотя бы немного напоминали дом, ночью же они нависали тяжелыми формами, закрывая то луну, то звезды. Пока солнце пряталось, мир людей казался пугающим, небезопасным, хотя был светлее воды. Лемурия, да и в целом все глубины и рельефы, никогда не вызывали страха. Дом создан не для того, чтобы бояться.       А в замке людей было страшно. Взгляд Рафаэля скользнул на большую побеленную дверь. Комната пустела, ведь всех служанок выгнали, как только очередные мужчины, пыхтя и отвратительно потея, перенесли ванну, хотя русалу было не только понятно, но и слышно, как они все еще находятся там. Неужели угри, которых он заставлял с собой играть и плавать по пятам чувствовали себя также? Одиноко, непонятно, страшно, а единственное занятие — ждать хозяина. Хотя, пожалуй, нет, ведь в водных глубинах те всегда могли уплыть, несмотря на то, как громко Рафаэль плакал. А он не мог. Воспоминания о недавнем прошлом и мысли о ближайшем будущем путались в один плотный ком, который не было смысла даже пытаться распутать, поскольку что тут, что там все одно — клетка. Неужели принцу, с детства готовящемуся занять трон, выпала участь пленника без шанса на спасение?       Русал с нетерпением ждал, когда его отец вздохнет и сообщит, что ему пора отдыхать, ведь тогда Рафаэль бы стал царем. Несмотря на понимание ответственности, большой объем работы и долгие часы пустых разговоров, он всегда хотел этого. Хотя бы потому, что восхищался отцом. Хотя бы потому, что видел как того, властного и сильного, смотрела мама. Но, если подумать, такой слабак, как он, не имел права на трон, ведь проиграть людям, одному или нескольким, было постыдно. Если бы кто-то об этом узнал, особенно Томас из стражей, с которым они провели вместе всё их детство, то он бы непременно обсмеял принца, да так, что покраснело бы всё до самых жабр. Хотя толку в этом знании, конечно, не было — никто из Лемурии не сможет вдруг выбраться на вражескую поверхность и чудом спасти его. Хвост сильнее ног в воде, а на земле всё совсем по-другому.       Человеческая принцесса. Ругаться с ней было даже весело, ведь та вечно кричала, краснела и нервничала, хотя порой говорила и что-то обидное. Был ли смысл ей доверять и пытаться задружиться? Можно ли вообще строить какие-то отношения с захватчиком и хозяином? Пожалуй, на какие-то вопросы ответа попросту не существовало. Рафаэль вспоминал всё произошедшее от начала и до конца, а затем обратно. Парень мало понимал, когда вдруг его побили, требуя покорности, заковали в тяжелые цепи и унесли вверх по лестницам, усаживая в наконец-то хоть какую-то воду в полной темноте. И появилась она. Зато та девочка его кормила и пыталась заботиться, по крайней мере до того, как выкинула из своих покоев. Конечно, доверять нельзя. Неписанная истина.       Рафаэль вдруг осознал, до чего же трудно терять власть и подчиняться другому, тем более не из собственного желания, а потому что приказали, потому что угрожали, потому что может быть в разы хуже, чем было и чем сейчас. И до чего же странно сидеть в одном месте такому непоседе, как он. Русал в который раз провел взглядом по комнате. У него всегда была возможность выбраться из этой ванны и уползти, но он не видел ни смысла, ни какой-либо цели в этом, разве что поиграться с забавными человеческими предметами, которые он ни разу до этого не видел. Рафаэль чувствовал, как просыпается его детская, наивная, жаждущая знаний и исследований часть души, но ее тут же приходится успокаивать. Он уже давно не ребенок. Вряд ли люди станут восторгаться и улыбаться, как всегда делала мама, пускай и с ноткой тревожности, когда русал рвался к новым пещерам и случайным ходам под их царством; они скорее накажут.       Парень задавался множеством вопросов, в том числе и почти философскими: хуже быть наказанным или сгнить от скуки? Да, Рафаэль скучал. Скучал и дулся. Внутри он был на грани крика и мольбы, чтобы заставить ту девочку снова посмотреть на него, поругаться, посмешить, да сделать хоть что-то, чтобы русал не сидел здесь один. Раздражает. Больше всего то, что ему всё время было страшно и больно. Пускай принц еще не дорос до обретения основной силы Лемурианцев, потому что тело было юношеским, недостаточно крепким, он все ещё оставался одним из сильнейших, ведь помимо прочего веселья и раздора, которые постоянно сопровождали Рафаэля, он уделял много времени тренировкам. Сейчас же в силе не было никакого смысла, потому что страх мешал и вновь раздражал. Раздражало все. А что остается лишенному всего принцу, кроме как кусаться и задираться?