Часть 6

      Элия чувствовала себя слишком уставшей. Налитую свинцом голову сверху давили литые заколки, обрамленные то ли золотом, то ли серебром; платье неприятно терло нежную кожу, особенно на сгибе локтей, когда принцесса тянулась, желая поиграть с недавно разломанным у кухни веером, и неловко одергивала рукава, не находя его; дорогостоящие туфли тоже натирали до мозолей, но зато прелестно сверкали в зеркалах залов. Русал тоже натирал до мозолей и глаза, и мозг, и уши. Было мучительно смотреть на него, убого сидящего в ванне и сверлящего взглядом, также ужасно было слышать его сквозящий ненавистью голос, но самым мерзким было думать о нем. Девушка не могла сосчитать, сколько раз в её голове оказался парень, сколько места он там занял. Принцессе подобает думать о баллах, о книгах, о служении народу, о, в конце концов, будущем муже и союзе с ним, но ей приходилось размышлять об этом жалостливом подобии человека.       Продолжая глупо пялиться на явно ждущего ответа Лемурианца, Элия думала, что жалкое подобие человека — это она сама. Так много думать и не придумать ничего, конечно, надо уметь. Талант. Девушка смотрела прямо в эти голодные до свободы глаза и не хотела ничего отвечать. Мозг отчаянно пытался заработать, сообразить, сымпровизировать что-либо, что не приведет его тело к смерти, но Элия сама отторгала любую мысль. Гибель, на самом деле, вовсе не пугала. Может быть, служанка внушила ей, что русал понимающий, может, она просто смирилась, может слишком устала пытаться избегать конца. Бояться тоже не хотелось, говорить не хотелось, смотреть не хотелось, слышать тоже не хотелось. Но парень будто специально все ждал и ждал, стреляя острым взглядом и плеская воду большим хвостом, который до этого, кажется, вовсе не двигался. Не было разницы до того, являлся ли Лемурианец мудрым или, мало ли, эмпатичным, потому что всё это девушке самой было тяжело понять.       Элия продолжала смотреть в меркнущие глаза и зачем-то начинала видеть там горечь и отчаяние. Она часто видела такое за последние годы и ненавидела, ненавидела всей душой. Раньше это чувство принцесса направляла на себя, роясь в архивах и описаниях складов, чтобы найти хоть половину мешка с зерном, которое не было предписано солдатам, дворцу или какой-то семье в качестве ежемесячного пособия, но сейчас все было иначе. Русал перевернул её мир и все устои личности с ног на голову и все еще смел находиться здесь, путая своим присутствием. Раз Лемурианцы такой совершенный и сильный народ, то не мешало бы им научиться отращивать ноги или крылья, чтобы убираться с глаз долой. Подарки должны радовать. Эту истину знает каждый ребенок. Еще подарки должны быть полезными, об этом узнают уже взрослые. И сколько бы принцесса ни думала, ни проклинала — она не чувствовала ни счастья, ни удовлетворенности, и не имела понятия, как использовать мужчину с хвостом, который даже ящиков с платьями перетащить не сможет.       Как объяснить без вины виноватому, что он должен ответить? Как объяснить ребенку, что его на всю жизнь лишат сладкого? Как объяснить глупой собаке, пускающей слюни, почему она должна сидеть в клетке? Как объяснить представителю другого народа, что он не выйдет за пределы своей тюрьмы, потому что от этого зависят жизни людей. Элия не знала устои Лемурианцев, не знала есть ли у них законы и знают ли они вообще, что такое закон. Вопрос о том, будет ли русалу жаль человеческие жизни и отдаст ли он добровольно свою в обмен на них, оставался риторическим. Принцесса провела рукой по шелковой накидке и помечтала сменить её на детское розовое платье, чтобы бегать по аллеям и залам, пугать служанок и плакать, как что-то шло не так. В таком случае она бы во всеуслышание заявила, что парня, конечно, надо отпустить, а ту самую страну побить и поставить в угол, ведь её страна, безусловно, сильнее и быть наказанной не собирается. Кажется, когда-то девушка обещала себе защищать слабых, но ведь это невозможно, когда они стоят под дулом, а оружие в её собственных руках. Убей одного, спаси второго; убей второго, спаси первого; убей себя, спаси обоих; убей всех и спасись сама.       — Не могу, — Элия так долго думала над ответом, что где-то растеряла остатки рассудка.       — Бред! — Мгновенно отмахнулся русал, наваливаясь на край ванны и цепляясь за него крепкими пальцами, — ты же так называемая принцесса! Или люди вообще ни черта морского не могут?       — Это тяжело, — на секунду прикрывая глаза, девушка пыталась найти нужные слова. Пауза закончилась, она потратила её на какие-то бессмысленные мечты.       — Давай же, расскажи мне, что такое тяжело! — Лемурианец буквально кипел, и вода будто бы грелась вместе с ним. В комнате стало жарко, у Элии горело лицо.       — Прекращай орать, — сказав неслыханную грубость, принцесса даже не поморщилась, — я же накормила тебя!       Элия захлопнула веки с такой силой, что ресницам было бы в пору выпасть, а глазам закатиться внутрь. Тело мгновенно сковало стыдом, и она, развернувшись, вышла из комнаты. Выгнав всех махом руки из прилежащего зала, девушка упала на диван и положила голову на колени. Корсет еще сильнее сдавил все внутренности, и лицо налилось кровью, но, если бы не давление в висках, принцесса бы даже не поняла от чего это: эмоции или все же недостаток кислорода. Вынудив себя подняться, Элия откинулась на мягкую спинку и заплакала. Мерзкий, всепоглощающий стыд окатил и закрутился водоворотом. Она чувствовала себя грязной, отвратительной, недостойной, ужасной, совершенно гнилой. Воняло каждое её действие, каждый жест или слово. Кожа зудила, платье все еще было слишком тугим и ощущалось, как корочка грязи. Капли, бегущие за воротник, раздражали не меньше, но, вытирая их, девушка не чувствовала себя легче. Сцепив до боли зубы, Элия попыталась выдохнуть, но почему-то получился лишь жалкий скулёж. Русал тоже скулил, когда она не давала ему еды. Совершенно безвыходная ситуация.       Елиса всегда учила её, что нерешаемых проблем не бывает, а матушка наставляла, что из любой ямы нужно хотя бы выползти, но победителем. Сейчас пропасть разверзлась до таких размеров, что, падая в нее, можно было никогда не найти дна. Отрезание языка за ложь запретили ещё сто шестьдесят лет назад, но, пускай принцесса и не соврала, ведь она правда накормила Лемурианца, ей было бы впрок его лишиться этого бесполезного куска мяса. Молчаливым правитель — это никакой правитель, но от неё же все равно не было никакого толку. Элия ухватила кожу на запястье ногтями и держала до тех пор, пока она не побелела, сохранив на себе полулунный след. Боль не помогала прийти в себя, хотя это и не было нужно, но девушка до последнего не хотела верить, что могла быть в сознании, когда сказала это. Мосты были не сожжены, а уничтожены до мельчайшей крошки, даже опилки оказались порублены пополам. Униженная до каждой косточки принцесса просто позволяла слезам течь по щекам.       — Как можно было так оступиться? — прошептала она, до красноты растирая кожу на щеках.       Остатки макияжа с рук Элия вытерла о декоративную салфетку и бросила её куда-то в сторону, желая полететь за ней следом. Фраза «убей себя, спаси обоих» резко сократилась до желания смерти, но девушка, веруя в Бога, знала, что омерзение будет идти бок о бок с ней по всему аду. Столько грехов за столь малый срок не заслуживают быть отмоленными, и грязная душа должна пасть, но, вроде бы, это происходит только после конца жизни. На вопрос о том, почему же так плохо сейчас, не сумеет ответить никто, кроме самой Элии. Подобный стыд хотелось схоронить вместе с собой, не посвящая в него никого, но в комнате сидел русал, и принцесса даже представить не могла, что с ним происходило. И ведь правду говорят — что на уме, то и на языке. Девушка столько раз сравнила Лемурианца с собакой, что и обращаться начала с ним также, хотя так хотела лелеять и оберегать, доказать, что она не плохая. Визгливого пса либо бьют, либо кормят, либо убивают. В таком контексте её слова были не так уж плохи.       В бессмысленных страданиях смысла особого никогда не было, так что Элия поднялась, обернувшись и убедившись, что никто не видит, взяла салфетку с пола и вытерла слезы с щек, смотрясь в большое настенное зеркало. В ответ на нее глядела девушка в розовом платье и золотыми вкраплениями, да и заколки были такими же. Символизм, которым пронизывал каждый шаг членов королевской семьи, утомлял и нагло лгал. Реальность всегда требовала жесткости и власти, а успеха было мало. Зато девочки в розовом нравятся молодым самодовольным принцам, и они без конца требуют руки принцессы, треща монетами и орешком мозгов. Русал хотя бы не хотел её в жены. Элия отвернулась и аккуратно сложила салфетку. Уголок к уголку, сгиб к сгибу. Кусок шелковой ткани увлекал и цеплял взгляд сильнее, чем высокая дверь. Может быть, если стоять под ней достаточно долго, она упадет, и уже не нужно будет ничего решать.       — Что будет, если сказать правду?       Девушка задалась вопросом и случайно отковыряла позолоченный уголок. Даже тут подделка. Элия снова взглянула в зеркало. Сколько бы её не учили этикету и тонкостям делового общения, иногда искренность могла выручить. В любом случае, хуже быть уже не могло. Тащить и мусолить несколько секунд жизни и страдать из-за этого, конечно, мучительно. Принцесса до сих пор периодически вспоминает, как толкнула мальчика в грязную лужу, а он оказался сыном герцога. Даже те пара минут стояния на горохе не могли затмить тот стыд, который она испытала, когда ребенок с отцом и её собственная мать тыкали в неё пальцем и винили. Ладно, никаких пальцев не было, но чувств это не уменьшает. Пожалуй, Элия бы еще раз сто заново прожила то время, чем стояла под дверью, как униженная шавка, и пыталась собрать развалившееся Я. Хотя, шавка, да. Шавка не она, и девушка прямо указала, кто из них ей был.       Аккуратно положил руку на позолоченную ручку двери, словно проверяя, не раскаленная ли от эмоций русала она, Элия вошла обратно в свои покои. Лемурианец сидел в этой проклятой ванне как прокаженный, но вода вокруг него едва заметно шла рябью. По правде говоря, трясясь от гнева, парень сам не знал, что теперь делать. Безусловно, ему не было и малейшего дела до чувств этой принцессы. Он — подарок, его вырвали из привычной жизни, лишили свободы, ранили, мучали, держали в отвратительных условиях, а теперь вручили глупой как коралл девчонке, которая смела оскорблять его. В родном доме ему оды пели, а эта особа смеет затыкать его, еще и на основании того, что она, видите ли, покормила его. Да даже воины, сильнейшие русалы Лемурии, поколениями служащие его отцу и их царству, у которых сила буквально текла по венам и была вшита в каждую клетку тела, преклоняли головы и молили о пощаде, если вызывали его гнев!       Принц, конечно, не был жесток и не совершал непростительных ошибок, упиваясь властью, но поставить на место иного юнца, не знающего ничего, кроме своей силы, или старца, забывшего все, кроме силы, он любил. Было достаточно указать лишь одним пальцем на свою перламутровую заколку, и каждый вспоминал свое место. А сейчас не было ни подданных, ни власти, ни ее символа. Русал, на мгновение забывший свой гнев, коснулся сухих волос у виска, где действительно больше не было украшения. Тоскливо. Как можно в одночасье потерять все то, что имел и знал всю свою жизнь? Парень до сих пор не мог вспомнить, как и почему решил направиться к тем рифам, где его схватили. Что было большим сожалением: утрата свободы или факт того, что он порвал горло не всем людям, — оставалось под вопросом. Любимые виды, блеск кожи, гладкость волос, роскошь жизни, почет, уважение. Возможно, этого он больше никогда не увидит.       Как бы сильно Лемурианец не ненавидел человеческий род, он не мог сейчас позволить себе этого гнева. У находящегося в неопределенности и постоянной опасности остается только одна цель — выжить. Парень взглянул исподлобья на стоящую у двери Элию. Да, насмехающиеся и жестокие страхи были лучше хотя бы потому, что они действуют понятно. По одному выражению лица было ясно, что русал сделал что-то неугодное, а по движению руки — что в ней сейчас появится хлыст. Слабая девочка заставляла напрячься даже его кости, от нее ожидать можно буквально все. В одну секунду она кормит, в другую — зовет щенком, потом плачет, ругается. Сама принцесса тоже не могла понять, что с ней. Она нестабильна. Вполне вероятно, что, если вдруг даже перо упадет, и каплей чернил испортит пустой лист, девушка будет рыдать.       — Как твои раны?       Нет. Опять не то. Элии буквально хотелось хлопнуть себя по лбу. Из всех возможных вариантов, среди которых было даже пустить слезу на коленях перед русалом, ее рот открылся ради какой-то несусветицы. Бред. Секундное предположение о том, что смена темы смягчит ситуацию, разбилось вдребезги, когда Лемурианец поднял голову, хмурясь. Кажется, он тоже ничего не понял.       — Я хотела сказать… М, нет, давай еще раз, хорошо? — девушка замахала перед собой руками.       — Что «еще раз»? Еще раз накормишь меня? — плюнул русал.       Элия вдруг поняла, что он действительно был прав. Принцесса ведь правда думала спуститься на кухню еще раз и попросить, например, устрицу или креветку, и помириться с помощью еды.       — Я могу, — кивнув, принцесса посмотрела на парня, пытаясь угадать, сработает ли это. А потом поняла, что это все не то, потому что Лемурианец едва ли не скалился, задыхаясь в гневе.       — Дай мне объясниться.       — Да иди к акуле в пасте!       Обе фразы были сказаны одновременно. Русал правда пытался успокоиться, ведь открыто злиться на того, кто держит твою жизнь за плавник, было, откровенно говоря, глупо. Однако в его картине мира совершенно не умещалось, как эта человеческая женщина смеет продолжать насмехаться над ним и унижать его прямо в лицо. Неслыханная дикость. В Лемурии последний случай акульей казни был семьдесят один год назад, в период конца правления его дедушки, но будь они вдвоем сейчас в его государстве, парень бы немедленно вытащил тюремную акулу и приказал сожрать ее в клетке.       Элия застыла. Извинения, уже вертящиеся на кончике языка, провалились обратно в горло. Ругательство, до жути смешное и звучащее по-пиратски, действительно пугало. Ледяной взгляд Лемурианца, вздыбившиеся на шее чешуйки и бешеное дыхание парня окатили холодом, и по рукам принцессы побежали мурашки. Она мысленно прикинула шанс того, что, за неимением акулы, русал сам бросится на ее горло. Рука почесала изгиб шеи. Умирать не хотелось.       — Пожалуйста, послушай меня, — девушка потупила взгляд, — я очень волнуюсь и не совсем понимаю, что говорю. Мое поведение не подобает статусу, и мне действительно очень жаль. Однако, к сожалению, у меня все еще не получается собраться.       — Естественно не получается, — укусил парень, — с чего бы у тебя что-то получалось? Я подожду до завтра, не переживайте, ваше Высочество.       — Да прекрати!.. Давай просто поговорим.       — Говори.       Холодный тон запустил волны мурашек по всему телу. Девушка застряла в темно-синих глазах русала, ей чудилось, что она дворовый шут, уборщик, садовник или любой другой человек, который и гроша выеденного не стоит. Это противно. Противно в той же степени, что слушать ругань матери или учителя, а ведь Элии так часто доставалось в детстве. Вся её личность стояла на столпах уважения и добросердечности, даже на проливавших на платья принцессы чай служанок она махала рукой, чтобы избежать явного гнева. Теперь все те эмоции, здраво удерживаемые маской славной принцессы, усмехнулись и ушли на противоположную сторону, тыча пальцами и хохоча. Не важно, кто он — король, принц, министр, если такие под водой, конечно бывают, — Элия не хотела служить ему. Будь у нее хвост — поджала бы как подзаборный щенок. Холодно и страшно.       А еще хотелось возразить, конечно же хотелось указать некоторым запутавшимся рыбкам их место, но разве это не порушит их итак никак не строящийся союз? Девушке казалось, что она постарела не на один десяток лет и уже вот-вот готова указывать дряхлым трясущимся пальцем на русала и ссылаться на неуважение к старшим. Невыносимо, совершенно невыносимо. Элия даже допустила мысль, что этот так называемый принц должно быть ребенок, упивающийся властью и не знающий должным образом о мире ничего. Должно быть вода все же увлажняет кожу, водоросли восполняют все запасы витаминов и минералов в организме, а морские течения разглаживают морщины. Вдобавок он должен был много двигаться, да, это имеет смысл.       — Я хочу тебя переселить. — Принцесса уцепилась за одну из немногих отдаленно приличных мыслей и начала с неё. — Сейчас я не могу сделать ничего, чтобы опустить тебя на волю, сколько бы это ни соответствовало моим желаниям. В то же время эти комнаты, являясь моими личными, также становятся моим рабочим пространством. У меня слишком много обязанностей, чтобы отвлекаться на тебя.       — В темницу? — Парень нахмурил брови и нисколько не убавил напора.       — Это я и хочу обсудить в первую очередь.       — И с чего я должен поверить девочке, не проявившей ни капли уважения к моему статусу и силе.       — В таком случае я действительно должна поблагодарить тебя за то, что никакой силы я не увидела.       Элия присела за свой стол. Это было отличной защитой как от самого русала, который, вероятно, в любой момент мог завестись заново и стукнуть копытом как строптивый кобель, так и от собственных желаний, поскольку теребить рукава словно нашкодившая девчонка на встрече принцесса всё же не могла. Разговор, наконец, перешел на более спокойные тона, и мысль о сочувствии и понимании проскочила в юную, пока светлую голову. В подобной ситуации Элия бы лишь молилась. Принцесс крали часто. Вся истерия, которую до этого девушка приписывала своему подарку, на мгновение показались решимостью и силой характера, а ведь ей самой их так часто не хватало. Вот, пожалуй, и пыталась научиться, взъедаясь на действительно беспомощное существо.       Русал украдкой потер запястье, естественным образом до сих пор хранившее следы от цепей. Все его тело было покрыто или бинтами, или синяками и ссадинами, на которые королевский врач не пожелал нужным тратить ценные лекарственные препараты и средства. Они оба знали о них и помнили: Элия прямо видела, парень ощущал. Каждую секунду то тут, то там зудело, болело, ныло, и если говорить о его прошлом, то боль он терпеть не мог больше всего. О кораллы всегда можно было пораниться, можно было поругаться с шипастой или кусачей рыбой, можно было и самому влететь кому-нибудь в пасть, заплутавши в подводных течениях. Уважение уважением, а на всё воля случая. Русал скалил зубы и напрягал челюсть, пытаясь смириться и становясь все нетерпимее к надоедающим ощущениям.       — В дворце есть прилегающий пруд, но, пожалуй, я должна упомянуть непрозрачность воды. А также мы можем передвинуть тебя. — Девушка указала удачно попавшей под руку перьевой ручкой на чугунную, почти неподъемную ванну. Но ведь здесь она как-то оказалась, а значит и оказаться не здесь она тоже сможет.