Часть 7

      Девять часов, время отхода ко сну в Облачных глубинах, уже давно наступило, но в цзинши горел свет, едва заметный снаружи сквозь приоткрытые ставни. Лань Чжань сидел за столом, приводя в порядок свои нотные записи. Когда он писал их, у него не было времени заботиться об их аккуратности и понятности. Теперь время не имело значения, и нужно было сделать все правильно. Иероглифы ложились на бумагу, сдержанные и строгие, под стать тому, кто их писал. Пламя свечей слегка колебалось от тихого ночного ветра, отчего по бумаге будто шла лёгкая рябь, словно это была поверхность озера, а иероглифы - причудливыми рыбами в глубине. Время текло, сплетаясь с музыкой, которая рождалась из плавно скользящих, перекрещивающихся, встречающихся и расходящихся штрихов черной туши.       Наконец, работа была закончена. Как раз вовремя: снаружи стали доноситься редкие трели утренних птиц, пока ещё короткие, словно птицы, не до конца проснувшись, только пробовали свои голоса. Пора. Лань Чжань аккуратно разложил исписанные листы на столе, чтобы не смазалась ещё не до конца высохшая тушь; старые записи сложил ровной стопкой на полу (да, они предназначались на выброс, но это не повод разбрасывать их как попало); тщательно вытер кисточку и замер, положив руки на колени. Оставалось еще одно, последнее, дело, но он медлил. Нет, он не колебался; он никогда не позволял себе сомневаться в собственных решениях. Не будь опрометчив, не суди поспешно, но приняв решение, будь тверд; сомнения и колебания - признак недостаточной духовной самодисциплины. Он всегда придерживался этого принципа, а то решение, которое требовалось реализовать сейчас, он принял уже давно. И все же он медлил. Само его тело как будто противилось тому, что он задумал сделать. Наконец он решительно поднял руки к затылку, развязал концы налобной лентыи аккуратно сложил её на столе перед собой. Его пальцы невольно заскользили по узорам вышитых облаков, словно пытались их запомнить. Затем он резко отдернул руки, взял Бичэнь и небольшой дорожный мешок, вышел на улицу и направился к горам, в сторону, противоположную входу в Гусу Лань.       Лань Чжань шёл быстро - надо было спешить: светлеющая полоска неба на востоке становилась все шире, словно хотела догнать его. До подъёма в Облачных глубинах оставалось совсем немного времени. И все-таки он сделал небольшой крюк, пройдя через поляну, на которой жили его кролики. В это время большинство из них еще спало, но несколько штук уже сонно копошились в высокой траве. Лань Чжань взял ближайшего зверька, поднял до уровня глаз и погладил между ушами. Кролик, привыкший к людям, не выказал никаких признаков беспокойства, только потянул носом в ожидании угощения. Лань Чжань с сожалением подумал, что надо было прихватить с собой яблоко или морковку, но теперь уже ничего не поделаешь. Он аккуратно положил кролика на землю и пошёл дальше - туда, где вдалеке от жилых помещений, учебных корпусов и тренировочных площадок, скрытый густыми зарослями и магическими барьерами находился секретный вход в Облачные глубины. О его существовании во всем ордене знали от силы человек десять, поэтому Ванцзи мог не опасаться, что кто-то его заметит.       - И куда ты решил пойти?       Лань Чжань вздрогнул. Из серой предрассветной тени между деревьями выступила белая фигура.       - Брат, - смущённо пробормотал Лань Чжань, склонив голову.       Лань Сичэнь ласково улыбнулся.       - Так куда ты пойдешь?       - Туда, где люди не знают о Старейшине Илине.       Лань Сичэнь кивнул.       - Почему ты снял налобную ленту?       Ванцзи бросил быстрый взгляд на брата: тот не казался рассерженным или даже удивленным, как будто и ожидал встретить его здесь без налобной ленты.       - Я опозорил орден. Я больше не достоин носить её.       - О чем ты говоришь, Ванцзи? В том, что ты делал, нет позора. Даже самые рьяные недоброжелатели ордена не посмеют ничего сказать.       "Ведь в глазах всех ты теперь тот, кто уничтожил Старейшину Илина," - мысленно продолжил Лань Сичэнь, но вслух этого, конечно, не сказал. - "Не от этого ли ты бежишь?" - с грустью подумал он.       Ванцзи опустил голову. Опять этот жест - не стыда или смущения, а непреодолимого упрямства: Лань Чжаню никогда не было дела до того, что говорили о нем другие; хвалили его или ругали, для оценки себя у него были собственные критерии, зачастую гораздо более суровые, чем у окружающих, и если он считал, что его действия запятнали репутацию ордена, никто и ничто не могло его переубедить.       Лань Сичэнь положил руку брату на плечо и что-то протянул ему на раскрытой ладони. Это была налобная лента. Та самая, которую Ванцзи оставил в своем цзинши. Лань Чжань в изумлении посмотрел на брата. Тот только снова печально улыбнулся. Удивительно, что за все эти годы Лань Чжань так и не привык к тому, что брат безошибочно чувствовал, что творится у него в душе. Лань Сичэню иногда казалось, что у него с Ванцзи одна кожа на двоих, а Ванцзи до сих пор удивляло, что брат понимает его иногда даже лучше, чем он сам себя.       - Если не считаешь возможным носить её, просто храни у себя. Что бы ни произошло, что бы ты ни решил, ты всегда будешь частью ордена. И моим братом.       - Брат, я... - Ванцзи хотел что-то сказать, но все слова казались пустыми и фальшивыми. Он снова опустил голову - на этот раз от разочарования, что не смог подобрать нужных слов. Лань Чжаню всегда трудно было выражать свои чувства словами. К счастью, тем, кто его любил, это никогда не мешало.       Лань Сичэнь обнял его, и Ванцзи, немного замешкавшись, обнял в ответ. Обнял крепко и отчаянно, и в этом объятии Лань Сичэнь ощутил всю ту боль, любовь, смятение, благодарность, которые его брат не смог высказать. И он вдруг почувствовал, что обнимает не прославленного заклинателя, не великого Ханьгуан-цзюня, которым восхищались, которому завидовали и одного имени которого было достаточно, чтобы привести в трепет учеников любого клана, а маленького мальчика, который стоял на коленях в снегу перед закрытой дверью в надежде, что кто-то вот-вот её откроет. "Что ж, маленький Ванцзи, надеюсь, когда-нибудь эта дверь откроется и за ней будут ждать тебя те, кого ты любишь. Во всяком случае, я от всей души тебе этого желаю".       Наконец братья разомкнули объятие и Лань Чжань почтительно поклонился. Лань Сичэнь бережно придержал его за предплечья, не позволяя опуститься слишком низко.       Когда Ванцзи ушёл, Лань Сичэнь ещё долго стоял, глядя на густые заросли, за которыми скрылся его брат. Солнце давно взошло, прозвонил колокол, созывающий сначала на утреннюю тренировку, затем на завтрак, затем на занятия, а он все стоял, задумчиво глядя перед собой, то хмурясь, то улыбаясь своим мыслям. Затем развернулся и твёрдым шагом направился в обитель: дел у главы клана всегда было много.       Все утро ученики боязливо-возбужденно перешептывались, ища объяснение тому, что ни один из братьев Лань не появился ни на тренировках, ни за завтраком. Более мрачное, чем обычно, лицо Лань Цижэня ещё больше подстегивало их волнение и любопытство. Так что когда на обеде глава ордена занял свое обычное место рядом с учителем, они были почти разочарованы, потому что успели нарисовать в своем воображении невероятные, полные опасности сражения с толпами ходячих мертвецов, оборотней и прочей нечисти. Правда, Ханьгуан-цзюнь так и не вернулся, что дало пищу для обсуждений ещё на полдня, но потом учёба и повседневные заботы вытеснили это в целом не очень примечательное событие из их голов, и все вернулось к обычному строгому ритму.

***

      Он шёл по заросшим высокой травой пологим холмам. Ветер слегка трепал его волосы и играл с привязанной к ножнам меча темно-пурпурной подвеской с маленьким белым лотосом, которая довольно странно смотрелась на фоне его бело-голубого ханьфу без всяких украшений. Он шёл туда, где никто не узнает его лицо, и дальше - где никому не будет знаком его меч, и еще дальше - где его имя никому ничего не скажет. В его дорожном мешке было немного денег, аккуратно сложенная белая лента, плотно запечатанная бутылка и табличка с надписью: "Вэй Усянь. Он нарушал все существующие правила, но до конца остался верен своей клятве". Однажды он найдет храм, где сможет оставить эти два предмета, и там будет его новый дом.