breaking news: активированный уголь не помогает от облучения бездной

      Утром, как только стрелка доползает до цифры восемь — ужасно долго, он всю ночь за ней следил — Илай поднимается и начинает собираться на выход. Ему не то что не полегчало с рассветом, ему, кажется, стало только хуже, будто его тело вспомнило, что живое и умеет болеть, и страдать от недосыпа в юный возраст двадцати четырех.       Когда он еще раз смотрит на себя в зеркало, он ужасается и наспех стрижется прямо в ванной найденными в стаканчике ножницами — кусками, криво, но ничего, зато немного больше похож на себя. Илай вымывает из глаза состриженный волосок, часто моргает и думает, будет ли он хоть когда-нибудь снова на себя похож в действительности. Шум из ванной, видимо, будит жильцов, потому что он начинает слышать шаги в коридоре и к нему негромко стучат. Он вытирает лицо и открывает дверь, стряхивая с рубашки замятости.       — Я уже выхожу-       Он оглядывается. В коридоре пусто. Шагов не слышно.       До него быстро доходит, что к чему и его накрывает паутинкой какое-то прохладное, липкое чувство, как раньше, когда он не мог отличить галлюцинации от реальности. Видимо, он настолько привык, что весь происходящий вокруг сюр постоянно норовит потрогать его пальцами, что забыл, как умеет обманывать его собственный мозг. И какие побочные эффекты обещает бездна, если ты побудешь там слишком долго.       Интересно, какими будут галлюцинации десятилетней выдержки?       Илай вздыхает, потирая сухие глаза, и решает сфокусироваться на текущей задаче — позвонить Кевину и как-то объяснить, что он вполне живой и настоящий.       Честно, он вообще не мог представить реакцию бывших сотрудников бюро на себя. С Наибом он уже просчитался и получил за это по носу — до сих пор болит. Ему немного страшно, что может сказать ему Кевин, который все время брал за него ответственность и опекал его, как старший сотрудник, а Илай в ответ…       Нет, он сделал все правильно, ему не надо об этом думать.       Он спускается вниз, немного припоминает, где у Наиба лежит кофе и пытается тихонько намешать себе кружку, чтобы пережить хотя бы первую половину дня. Спустя пару минут к нему выходит сам Наиб и, увидев его, замирает в дверном проеме. Сонно моргает, растерянно оглядывая Илая, который на его кухне в одежде Рональда заваривает кофе в его кружке — у него проносятся в глазах все кошмары, начинающиеся так же.       — Черт возьми, — бормочет он, потирая лицо.       — Тебе тоже доброе утро.       — Да нет, просто-       Он смотрит на него еще раз. Потом забирает чайник и наливает себе тоже.       — До сих пор поверить не могу.       Илай с пониманием кивает. Тихое утро виснет неподвижной дымкой в воздухе, никто не начинает разговор — им неоткуда начать, невысказанного слишком много. Наиб задерживается взглядом на его волосах, но никак не комментирует. Раньше им было приятно просто существовать таким образом, рядом, бок о бок, говорить было не обязательно. Теперь кажется, будто сохраняя молчание, кто-то из них утаивает что-то важное.       — Ты уже звонил?       — Нет, — он отпивает кофе. Забыл добавить сахар, но уже за ним не полезет. — Не знаю, как сделать это правильно… после вчерашнего…       — Никак, — прямо говорит Наиб. — Но в любом случае нужно это сделать.       Илай морщится — и от горечи, и от того, что он прав, но все равно в животе неприятный узел и мандраж страшный. Дело даже не в том, что он не хочет получать по лицу — в принципе это справедливо — просто ему не хочется поднимать больше шума, чем он заслуживает.       — Нормально себя чувствуешь? — спрашивает Наиб внезапно. Илай поднимает глаза от кофейных разводов на кружке и припоминает, сколько нервов ему вымотал, когда после спусков в бездну возвращался домой и еще несколько часов не мог перестать видеть в щелях в полу копошение насековомых лапок. Или когда ему казалось, что в окно стучат, а они спали на втором этаже.       — Пока что да, — обнадеживающе отвечает он, опуская момент со стуком в дверь. В сравнении это еще было безобидно, поэтому можно промолчать.       Они стоят молча, на негласном расстоянии в полметра, оперевшись на кухонный гарнитур. Для Илая каждый сантиметр добавляет радиуса дыре в его груди. Он смотрит на него украдкой, будто теперь даже взгляда не достоин, и фантомное ощущение тепла скорее напоминает температуру. Как будто теперь вокруг Наиба невидимая стена и ему нельзя приближаться, даже если внутри всё ноет — нельзя, как раньше, устало ссутулиться и лечь ему на плечо, нельзя взять за руку. О вчерашнем они никогда больше не заговорят — Илай понимает, что позволил себе слишком много, а Наиб слишком много ему разрешил, потому что пожалел, потому что вспомнил, потому что ему тоже больно. На этом всё, это было последнее, что он мог ему дать.       — Надеюсь, Рональда не слишком смутило мое присутствие.       — Он не в восторге, — честно отвечает Наиб, но пожимает плечами, как будто это не такое большое открытие. — Но он понимает ситуацию.       — Передашь ему мое спасибо, когда я уйду?       — Как скажешь.       Ему физически плохо от того, насколько Наиб теперь кажется далеким — десять лет между ними, как обоюдоострый нож, он приближается и только сильнее истекает кровью. Какая-то маленькая надежда на то, что они смогут хотя бы иногда разговаривать, увядает, не успев прорасти.       Их тишину прерывает звук поворота ключа в замочной скважине, весёлый гомон и топот, после чего дверь открывается и в агентство вваливаются двое — Илай узнаёт Эмму и Вайта. Он замирает, как вкопанный. Они такие взрослые, теперь даже Вайт кажется старше него — он вытянулся, отрастил волосы, но оставил косичку у виска, а Эмма выглядит просто чудесно с короткими волосами и в брючном костюме. Ее теперь язык не поворачивается подколоть за возраст. Они заходят, Эмма первой замечает его на кухне и тоже останавливается, как олень в свете фар. Вайт озадаченно смотрит на нее, что-то спрашивает, и она молча дергает его за руку, чтобы он тоже посмотрел.       Повисает тишина на какие-то доли секунды.       — Я все объясню, — начинает Наиб, но Эмма уже бросила сумку на полу в прихожей и широкими шагами направляется к ним. Илай на всякий случай убирает кружку подальше и поднимает руки.       — Уж постарайся! — она встает перед ним, изумленно прижимает ладонь ко рту, потом трогает его за плечи, оглядывая с ног до головы. Илай пытается улыбнуться, потому что не знает, как себя вести.       — Настоящий? — потрясенно спрашивает Вайт, оказавшийся с другой стороны.       — Живой, — подтверждает Эмма, и только тогда ее брови ломаются наверх, а глаза становятся мокрыми. Ой.       Она его обнимает и он с облегчением гладит ее по спине. Он все еще выше нее на пол головы.       — Даже в своем уме, — говорит Илай на всякий случай.       — Ты-       Она отстраняется, мечется между тем, чтобы как-нибудь его обозвать и тем, чтобы обнять еще раз. Они с Вайтом его облепляют и заваливают вопросами, вытирают глаза периодически.       — Как это?       — Совсем не изменился…       — Когда ты вернулся?       — А мне вы не хотели рассказать?!       Со всей любовью, у Илая почти сразу начинает болеть голова, но он действительно счастлив, что ему рад хоть кто-то. Он помнит их гораздо моложе, у него в голову не помещается мысль, что Вайт технически теперь старше него — ему сейчас должно быть двадцать пять, а он помнит его тихим подростком. Эмма вздыхает над ним, тоже, должно быть, ощущая себя немного неправильно. Она больше не девушка, слишком громко смеющаяся в зале суда — она взрослая женщина с серьезной работой, но все равно от нее ощущается такое же тепло, и года ее огранили, как драгоценный камень, а не ожесточили.       — Ты похудел. Но улыбка все та же, — говорит она. Ее лицо, усыпанное веснушками, будто сияет изнутри. — Как я рада тебя видеть.       — Я тоже, — искренне отвечает Илай.       Они заставляют его остаться на чай и поговорить. Наиб еще настаивает на завтраке, и хотя у него нет аппетита, он не отказывается, чтобы не портить атмосферу. Чуть позже к ним присоединяется и Рональд, явно ожидавший, что к тому моменту Илая уже здесь не будет, но, какое разочарование, он все еще здесь. Оказывается, Вайт с Эммой предупреждали о своем визите заранее, но со вчерашней суетой все про это забыли.       Они рассказывают, что Вайт почти закончил учиться и скоро встанет на место Эммы, как второго детектива в агентстве. Сама Эмма решила пойти выше и ее работа теперь слишком секретная, чтобы что-то разглашать (но она все равно находит, на что пожаловаться и чем похвастаться). Это немного успокаивает и залечивает что-то у него внутри — жизнь продолжалась, и у всех всё было хорошо, и все двигались дальше.

***

      Однажды Бездна решила над ним посмеяться — дрожь пустоты, ложный ветер и перелив света, как через воду, небо — стенка аквариума, цветущая зелёным.       — Смотри, как легко исчезает то, что было для тебя всем.       Несмотря на то, что они назвали ее Бездной, она никогда не была пустой. У Илая она была переполнена — жизнь и смерть сочились из нее, как гной, и каждый вход напоминал лопнувший нарыв, всё постоянно рождалось, умирало и гнило, множилось, будто раковые клетки. Всё происходило всегда и повсюду. Сладкий и тяжелый запах, напоминающий лилию, смешивался с затхлым духом плесени и соли, воздух, если разобрать его по составу, был ближе всего к первичному бульону.       И глаза. Боже, насколько больше ему нравилась бездна, когда в ней не было столько глаз. Они не смотрели на него, но он постоянно ощущал на себе взгляд. Они были такими же, как его собственные.       Илай мог впиться ногтем в запястье и оно бы провалилось и лопнуло, как мягкий перезревший фрукт, а больно было бы всего лишь долю секунды, почти незначительную. Бездна его любила, как женщина любит паразита, выедающего ее изнутри, она его практически берегла, и глаза, облепившие его лицо — это подарки. Если он ляжет здесь спать, она проследит, чтобы он спал спокойно, не просыпаясь.       — Мне нужно еще немного от твоего ничего, совсем чуть-чуть.       Он втягивает насыщенный, заряженный воздух, такой густой, что першит в горле, и делает шаг, подминая ботинками высокую малахитовую траву — еще раз, еще раз, еще раз.

***

      Удобно, что у Наиба в телефоне все записаны строго по именам — он быстро находит номер Кевина, но теперь просто стоит на улице и сжимает мобильный, вцепившись в него взмокшими пальцами. Ему откровенно страшно. Последнее, что он ему оставил — это удар, который дислоцировал Кевину запястье, и это не слишком хорошее воспоминание, тем более последнее.       — Можно тебя ещё кое о чем попросить? — он поворачивает голову. Наиб просто стоит рядом в пальто поверх домашней одежды и «дышит воздухом», на самом деле больше для моральной поддержки.       — Ну жги.       — Поделишься сигаретой?       Он широко зевает в ладонь.       — Я бросил.       Илай опускает телефон, вскидывает брови. Наиб замечает его ступор и пожимает плечами.       — Что?       — Что с тобой сделали? Ты же столько лет курил.       — У Рональда астма.       — А- ой.       Илай прикусывает язык и снова разблокирует потухший экран. Он сам какое-то время пытался заставить его бросить, но с их работами они просто начали курить вместе. Не так важно сохранить легкие, как банально не поехать крышей от стресса. Теперь Наиб кажется куда спокойнее, и понятно, почему, раз бездна в этом мире просто рассосалась сама собой, а Дезире… никто не знает конкретно, что с ним, но говорят, что он самостоятельно шагнул в бездну и не вернулся.       — Ты молодец.       — Я могу купить тебе, если нужно, — великодушно предлагает Наиб, но Илай мотает головой.       — Нет, ничего. Спасибо.       Он не глядя нажимает на кнопку вызова. Гудки разгоняют его сердце, как на центрифуге.       — Да, слушаю?       Илай репетировал то, что скажет, со вчерашнего вечера, но сейчас в голове восхитительно пусто, в горле сухо, а он нелепо заикается в трубку вместо ответа.       — Привет.       — Кто это?       Он беспомощно смотрит на Наиба, тот разводит руками и подталкивает его в плечо, когда пауза затягивается.       — Это я. Илай.       Кевин молчит. Он молчит так долго, что Илай отводит телефон от лица, чтобы проверить, проходит ли ещё звонок, а потом слышит судорожный вздох в трубке.       — Это какая-то шутка?       — Нет, — он смягчается неосознанно. — Это правда я, я вернулся. Я у Наиба сейчас.       Если бы он представил, он бы точно вообразил, как Кевин суетливо делает пару шагов туда-сюда, поднеся ладонь ко рту.       — Сукин ты сын.       Илай улыбается и не сдерживает неуверенный смешок.       — Мне правда-       — Я сейчас буду.       Он сбрасывает. Илай растерянно опускает телефон. Ладно, наверное, самое сложное уже позади?       — Я не понимаю, он рад или тоже собирается ударить меня по лицу.       — Одно другому не мешает, — с усмешкой произносит Наиб, и это первый раз со вчера, когда он видит хотя бы что-то похожее на улыбку у него. Он так соскучился по этому.       Они ждут буквально десять минут, пока к ним не подъезжает машина, как будто бы чуть-чуть слишком дорогая, чтобы принадлежать Кевину, но за рулем действительно он. Он небрежно паркуется, торопится и вылетает из машины, даже двигатель не выключая, только Илай попадает в его поле зрения. Тот напрягается, прячет руки в карманы слишком широкой ему куртки.       Но Кевин, вместо того, чтобы его ударить, резким движением стискивает его руками, так сильно, что весь воздух выжимает из легких. Илай кашляет, пытается как-то отстраниться или что-то сказать, но не получается, Кевин делает это раньше него.       — Черт возьми! — он смотрит на него, как на чудо чудесное, и обнимает так же свирепо еще раз, хлопнув по позвоночнику. Его усы щекочут щеки. — Одни кожа да кости!       — Я тоже рад тебя видеть, — кряхтит Илай, замечая, как Наиб посмеивается в стороне. Хотя бы ему весело.       Кевин наконец его отпускает, слегка пожёванного, но странно счастливого. Они наконец могут нормально друг на друга посмотреть.       — А у тебя все еще лицо?       Илай вздыхает.       — Да, у меня все еще лицо.       Кевин хлопает его по плечу от всей души и улыбается.       — Ничего, разберемся. Ни капли не изменился, надо же!       — Ты даже не представляешь, — добавляет Наиб. Илай закатывает глаза.       — Я уже третий раз слышу это в разных контекстах.       — Ну уж извините, после десяти лет это удивительно, — вопреки своим словам, Кевин все равно рассматривает его со всех сторон, улыбаясь в свои густые усы. Он опустил волосы — они были собраны в кудрявый хвост на плече, и он явно наслаждался спокойной, домашней жизнь с тех пор, как все закончилось. — Я правильно понял, Вывод просто передает тебя мне?       — Все правильно.       — Отлично, садись. Повезло, что я был неподалеку.       Илай оборачивается, глядя на него и не зная, как ему нормально попрощаться. Они ведь еще должны увидеться? С чего бы нет? Только если Наиб не хочет, но они об этом ни разу не говорили… А нужно ли это хоть кому-то из них? Насколько это будет странно?       — Ну… увидимся, — неловко отзывается Илай. Наиб кивает ему в ответ через плечо. Когда они начинают садиться в машину, слышится шаркание домашних тапок по асфальту.       — Береги себя.       У него такое чувство, словно его проводили навсегда. Может, надо было хотя бы руку ему пожать, или что-то вроде того — как сахарозаменитель их прошлой близости, хотя бы как-то его коснуться, но теперь уже поздно.       — Ну, рассказывай, — начинает Кевин, приоткрывая у себя окно и заводя машину. Они отъезжают плавно, кондиционер дует теплым воздухом Илаю в лицо, пока он провожает взглядом агентство и смотрит, как за Наибом закрывается дверь. Он пристегивается с опозданием в этой дорогой машине с светлым кожаным салоном, пахнущим ароматизатором с апельсином.       — Так будет тяжело с чего-то начать. Спрашивай, я отвечу.       — Как и какого хрена? Откуда ты вылез? — без секунды промедления спрашивает Кевин, разворачивая руль. — Бездна не фонит уже лет пять, последняя червоточина тогда и закрылась. Сколько Эзоп с Лукой ни пытались, новую открыть не смогли.       — Я просто вышел через дверь, — честно ответил Илай.       Эту дверь он, можно сказать, искал десять лет. Первоначально Бездна — это одна комната, или одно пространство, определяемое исключительно твоим опытом и твоим мозгом, но потом, когда ты намеренно размываешь ту границу, где заканчиваешься ты и начинается Бездна, она начинает интерпретировать сама себя до бесконечности. Лестницы начинают двоиться, ездить, как эскалаторы, врастать в тупики или сами в себя, солнце зеленеет и моргает, как ссохшийся рыбий глаз, твоим органам приходится напоминать, что они живые и должны работать. Твои ногти внезапно сделаны из латуни. Не пытайся их грызть.       Почти все двери, которые он когда-либо открывал, были фальшивыми, и только одна оказалась настоящей — она стояла посреди поля, с ковриком с надписью «добро пожаловать домой». У Бездны было чувство юмора.       — У тебя всегда все просто, — ворчит Кевин, но так, что становится понятно, что он с заботой. — А для обычных людей это звучит, как сюр и абстракция.       — Вообще-то так и есть, я вышел через дверь в метро.       — Так и знал, что метро в час пик — точка сбора всякой нечисти, — Илай на это не сдерживает смешок. Шутит, значит не злится на него, это хорошо. — Ладно, допустим.       Илай прислоняется к окну — голова кажется ему странно тяжелой, картинка за окном укачивает.       — Помнится, ты говорил, что в Бездне тебе показалось наше будущее, и мы там все мертвы, — произнес Кевин, когда они встали на светофоре, и на какое-то мгновение стал серьезнее и строже, прямо как раньше, когда они вместе работали. — Ты что-то сделал, чтобы это предотвратить?       Он смотрит на него краем глаза.       — Сделал все, что мог, — лаконично отозвался Илай. — Сработало?       Они сворачивают в место потише и останавливаются, Кевин поворачивается к нему, усмехается как-то горько, как раньше. Если бы Илай помнил своего отца, наверное, он бы так же на него смотрел. У него заживший шрам на брови, он выглядит спокойным и здоровым, и Илай не удерживается, опускает взгляд на его руки. Они целые, следов даже почти не осталось. Может, все, что было десять лет назад — это какой-то бред? Он просто уснул на работе и ему приснилась всякая чертовщина.       А потом Кевин с такой же доброй усмешкой направляет на него пистолет.       — Что-       — Ты думал, я поведусь?       — На что? — Илай отлипает от стекла, но медленно, не делая резких движений. У него ворот футболки липнет к мокрой от пота спине, хотя ему не настолько страшно. — Что происходит?       — Я не знаю, как Вывод пустил тебя домой, — он спокойно продолжает. — Ничего личного, парень, но из бездны не возвращаются спустя десять лет.       Ах. Да. Обычно такого правда не бывает.       Он смотрит в дуло пистолета. Когда он медленно тянется, чтобы стянуть с лица повязку, Кевин снимает предохранитель.       — Лучше не шевелись, — доброжелательно советует он.       Илай слушается, его руки замирают на полпути. Кевин смотрит ему в лицо, потом на ладони. Без перчаток видно все крошечные шрамы, они как будто все еще свежие. Ничего не зажило до конца.       — Так. Сейчас медленно снимаешь повязку, дернешься — башку снесу.       Сердце бьется громче обычного, но он не боится — это тот же приятный выброс адреналина, как когда он шагал в бездну каждый раз. Контролируемая опасность перезагружает мозг, облегчает сознание. Илай как можно более плавно развязывает бинт у себя на затылке, медленно опускает его на колени и оставляет руки там, больше не двигаясь. Он смотрит на Кевина, тот пересчитывает взглядом все его глаза. Или, может, проверяет что-то еще.       — Зубы покажи.       Илай изгибает бровь, но спустя пару секунд неохотно открывает рот, совсем немного, чтобы было видно. Кевин сощуривается.       — Я не понимаю, как давно мы отличаем людей по зубам.       — Это мы начали делать уже после того, как ты пропал, — произносит Кевин, легонько двинув руку вперед и упираясь стволом пистолета ему в голову. Металл приятно холодный на горячей коже его лба, отвлекает мозг от боли. — Когда из прохода вылезло двое таких же как ты.       Илай моргает, собирая неожиданно рассыпавшиеся мысли в кучу. То есть…       — Бездна меня скопировала? — произносит он без удивления, скорее как констатацию факта.       — И не один раз. Откуда мне сейчас знать, что ты настоящий, а не двойник, м? — спрашивает Кевин, усмехаясь. Даже спустя десять лет, пистолет он держит крепко и никогда не кладет далеко от себя. Он отлично научился сплетать реальность и безумие так крепко, чтобы они сливались в одно целое, поэтому прошлое его не мучает. Десять лет назад Илаю бы пригодилось такое умение — может, ничего бы не произошло так, как оно сейчас.       — Я не знаю, — честно произносит он. Временами Илай сам не уверен, что настоящий. Кто знает, может, те две его копии были убеждены, что являются оригиналами. — Что вы с ними сделали?       — А как ты думаешь, кто сейчас лежит в твоей могиле?       Илай от неожиданности прорывается смехом, пытается тут же успокоиться, потому что момент, вроде как, даже не забавный, но ему становится так смешно. Он опускает голову, у него дрожат плечи, пистолет больно ездит по его волосам. Кевин пару секунд молчит с нечитаемым лицом.       — Да уж, если ты двойник, то ты самый близкий к настоящему. Такой же поехавший.       — Погоди, у меня есть могила? — резко спрашивает Илай, поднимая голову с каким-то странным воодушевлением. — И вы устроили похороны и все такое?       — Естественно. Трейси даже плакала.       — Поверить не могу, — вздыхает он, представляя эту скромную похоронную процессию, своих двойников, сложенных друг на друга в стандартном гробу, плачущую Трейси. Пару раз, когда он видел ее в слезах, она всегда плакала тихо, никогда не отвлекаясь от того, чем она была занята. Как говорил Кевин — можно быть в ужасе, можно плакать, может даже быть больно, но бросать никогда нельзя. Не с их работой.       Илай думает, что они оба поехавшие, когда чувствует, как Кевин опускает пистолет. Он больше не спрашивает ничего про свои похороны, особенно ничего глупого вроде «а Наиб там был?». Потому что любой ответ заставит его хотеть сброситься с крыши так или иначе.       — Даже не попытался меня как-то переубедить, — в голосе что-то похожее на разочарование. — С другой стороны, настоящий Илай Кларк никогда не упустит возможности умереть, — добавляет он, после чего у обоих начинается что-то вроде истерики.       Илай смеется, потирая лицо, осознавая, какое это безумие. А точно ли он настоящий? Или просто так думает? В любом случае, его не собираются убивать, и надо куда-то двигаться отсюда. Он тянется к кнопкам кондиционера, чтобы выключить, но понимает, что он уже давно не работает. Почему тогда так жарко?       — Я чувствую себя странно.       Если бы не все остальное, он бы решил, что как будто бы просто простыл, но его глаза болят, голова раскалывается, а кости ломит, и чем дольше он тут сидит, тем сильнее. Кевин окидывает его взглядом, потом кладет свою широкую ладонь ему на лоб — как будто только сейчас не упирался в него пистолетом.       — Это называется температура.       — Нет- боже, я знаю, что такое температура, — он закатывает глаза. — Я чувствую, что меня будто скоро вывернет наизнанку.       — У тебя так было после бездны раньше?       — Не знаю. Нет. Обходилось галлюцинациями и, ну, глазами.       Кевин хмыкает и заводит машину. Илай откидывается назад и сползает в сидении, тяжело вздыхает — всё рябит, будто в очень жаркий день, буквально по секундам ему хуже. Еще и солнце вышло, напекает ему плечо, и все слишком яркое, и Лондон шумный. Отвратительно.       — Давай дома разберемся.

***

      Надо ли говорить, что дома они не разобрались.       — Ты десять лет мариновался в излучении бездны, конечно, тебе сейчас хреново, — говорит Кевин на фоне после того, как притащил его в ванную. Илай занят тем, что обливается холодным потом, пока его тошнит. — Воспринимай это как тяжелое отравление, только активированный уголь тебе вряд ли поможет.       Илай думает, что это чуть-чуть хуже, чем отравление. Это как будто все его кости пытаются прорасти через кожу, а сам он мешок, наполненный желчью и слизью, и его беспощадно полоскает, видимо, пока он не станет чистым. У него перед глазами рябит, вены чешутся, кто-то смеется, но это не он и не Кевин. Он тяжело дышит, вытирая лицо слабой рукой.       Сначала из него полез завтрак, потом Кевин принес ему воды и его тошнило просто желчью, потом полезло что-то чернильное, со сгустками. Он уже не отвечал, когда его спрашивали, но не потому, что не было сил, а потому что он сознательно решил игнорировать вопросы по типу «ну что? ну как?» — от них только голова трещит.       — Ты не хочешь, например, — выдавливает он, набирая воздух неровными глотками. — позвонить Эзопу? Он лучше в этом разбирается.       — Хотелось бы, — спустя небольшую паузу отвечает Кевин, прислоняясь к дверному косяку. Как будто неохотно он добавляет: — Но он не ответит.       — Почему? — Илай кашляет, потом сплевывает комок густых чернил, оставляющих на белой керамике пятна, а во рту кислую пленку. У него такое чувство, будто каждый сантиметр его внутренностей — грязный, грязный, грязный. Когда случайно раскусываешь обычную офисную ручку вкус и то приятнее, чем то, что из него выходит. Неужели он все это время был таким внутри.       Он не успевает расслышать то, что сказал ему Кевин, поэтому, когда он ловит тишину, он с трудом поворачивает на него воспаленные глаза. Снова чешутся, и он молится, чтобы не росли новые, этого же не должно больше происходить, да? Эзоп бы разобрался.       — Илай, он умер, — произносит Кевин. Как бы он ни пытался, не получается донести это помягче. — Скоро будет четыре года с его смерти.       Всё, что в нем может болеть, болит — шажок в пропасть, там, где должна быть ступенька, но ее нет, и свободное падение.       — Что?..       Он моргает и открывает глаза дома, но дом — это не светлые стены, травяной чай в заварнике и большие чистые окна, дом — это первое место, откуда он научился сбегать. И возвращаться. Конечно, всегда возвращаться.       В детстве он с трудом был на нее похож, но сейчас — это не от отца у него бледные руки и глаза в горечавку, не его синие вены и лицо, срисованное с мучеников. Он его не помнит, и ее уже почти забывает, но в памяти остались ее холодные ладони и юбки миди, когда ему еще можно было за ними прятаться.       Еще он помнит улыбку, безмятежную в своем безумии. Она говорила:       — Мой сын не будет гореть в аду.       Он ощущает удар, обжигающе-ледяной — последний жест нежности, который она ему оставила, и он так счастлив, несмотря на боль, несмотря на то, что пощечина опрокинула его на пол и он ободрал запястье до крови, и щека пульсирует, и голова кружится. Она его коснулась, он так рад.       — …без этого, ладно? Давай, приходи в себя. Или я тебя щас холодной водой полью.       Он моргает еще. Все плывет и плавится — воск, капнувший в воду — у него так болит голова. И щека горит.       Это всего лишь Кевин, который крепко держит его за плечо. У Илая за спиной жесткая стенка эмалированной ванны.       — Эзоп…       — Да, плохой идеей было сейчас говорить. Давай потом, хорошо?       Хочется спросить, что с ним случилось, почему, но не получается, мысли путаются. Всё растворяется, как краска в воде, думать так же тяжело, как зажечь огонь мокрыми спичками. Ему просто больно. Пол пропал у него из-под ног и теперь он бесконечно падает, хвататься не за что — вот так ощущается внезапная пустота в груди.       Тошнота проходит, но его ломает и знобит всю ночь так, что спать не получается, выворачивает все суставы и переставляет все органы, как конструктор. К утру он слабый и обезвоженный, как сухой фикус у Кевина на столе, и когда он мельком видит себя в зеркале, встав за водой, он останавливается, замирая, как вкопанный.       Глаза исчезли.