get in loser we're going insane

      Ему тяжело дышать.       Он на коленях и маленькие ранки жжет от боли — стоял на соли, опять. Когда в его глазах проясняется, он понимает, что его руки не просто мокрые — они по локоть в крови, и он пытается её стереть, но только сильнее размазывает вымокшими рукавами. Сглотнув и ощутив во рту кислый привкус железа, он чувствует, как в нём схватывается громкая, ошеломительная паника — что происходит? Где он?       Он облизывает губы — рот и щеки стягивает, осыпается высохшая бурая корочка, которую он в спешке сцарапывает, после чего весь сжимается, складывается, как гармошка, на полу и начинает молиться. Всё вокруг оглушительное, но его слова не долетают даже до потолка. Он хватается за чьи-то ноги, обнимает колени — он что-то сделал, но он не помнит что, и от этого только хуже: каждое его слово кажется неискренним. Он поднимает голову.       Наиб на него даже не смотрит. Илай хватает его за штанину.       — Выйди из души его, мыслей, страстей, желаний и проступков… из сердца и глаз, рта и ушей, — шепчет он торопливо и сбивчиво, глотая слова. — Выйди вон из всей крови, кожи и волос… вон из раба божьего и всего телесья его…       Наиб слегка наклоняет голову, и его отсутствующий взгляд упирается куда-то в землю, пока Илай не замечает, что часть его шеи — багровое месиво, просто фарш, свисающий к ключицам, будто ее выгрызли. Красное пропитывает рубашку и постепенно спускается к брюкам. Илай продолжает молиться, спрятав лицо в его колени.       Ему становится плохо, когда он узнает вкус сырого мяса на языке.

***

      Его встречает залитая солнцем кухня и Кевин, попивающий свой капучино и листающий что-то в телефоне. Несмотря на то, что он тоже полночи не спал, потому что следил, чтобы Илай не помер, он выглядел гораздо лучше, как будто даже успел отдохнуть. Он поднимает на него взгляд и кивает на вторую чашку, приглашая за стол.       — Живой?       Илай моргает на него — сначала одним глазом, потом вторым. Их всего два теперь, и это принесло бы ему какую-то радость и облегчение хотя бы вчера, но сегодня он уже ничего не чувствует, кроме того, что он весь липкий от пота, всклоченный и у него всё болит. Он садится, практически падая в кресло, и потирает висок пальцами. Новая кожа гладкая, ни следа не осталось, и он не знает, как чувствовать себя по этому поводу. Это как-то неправильно — как будто ничего и не было.       — Ну, вижу, что хотя бы частично, — весело произносит Кевин.       Очень зря, он думает. Всё, что в нём живое, ноет и трещит, особенно голова. Если бы его попросили визуализировать, он бы сказал, что все его глаза просто утонули в коже, всосались обратно и теперь давят изнутри на череп. Свет, звуки, запахи — всё тошнотворное и ошеломляющее. Он бы хотел залечь в темное, тихое место и просто лежать, пока не перестанет болеть… всё.       Как может болеть всё сразу?       — Тебе так кажется из-за мигрени, — знакомый голос прорезает мысль.       — Да, я знаю.       — О, замечательно, я уже подумал, что ты и дальше собрался без документов ходить.       Он открывает глаза.       — Что?       Кевин смотрит на него, терпеливо сюрпает последним глотком кофе.       — Документы. Вообще-то, легально ты мертв, так что можешь хоть новое имя себе выбрать. Или оставить своё, мало ли сколько Илаев Кларков в Англии.       Илай смотрит на него в ответ так, словно только что проснулся и ничего из того, что ему только что сказали, не имело смысла.       — Документы, — повторяет он, потирая глаза двумя пальцами. Голос Эзопа, отвечающий на его мысль, только сейчас показался подозрительным. Значит, ещё не прошло. Он мгновенно вспоминает, и всё мучительное переворачивается внутри. — Эзоп, вообще-то, умер, какие документы?       — Господи. Слушай, выпей кофе, а потом уже поговорим об этом, — предлагает Кевин, удерживаясь, чтоб не закатить глаза.       Он вяло кивает. Илай смотрит в разбавленный молоком напиток, касается пальцами кружки. Под поверхностью на долю секунды что-то мелькает, что-то похожее на уховертку — или это муравей? — но это точно что-то с лапками. К его горлу тут же подкатывает тошнота, он отодвигает кружку.       — А можно просто воды?       Кевин пожимает плечами, забирая с кухонной тумбы графин, и ставит его на стол. Другой рукой он забирает себе чужую кружку и немедля отпивает, отчего по желудку проходит неприятная дрожь и горло чешется.       — Без проблем. Чувствуй себя, как дома.       После того, как Илай инспектирует прозрачный графин, убеждаясь, что в нём вода и больше ничего, он выпивает один стакан практически залпом. Кевин открывает окно пошире, откидывается в кресле и достает пачку сигарет — у Илая сразу зрачки широкие при виде ровных рядков фильтров. Ему протягивают одну вместе с зажигалкой.       — Я как-то думал, что за десять лет ты бросил, — говорит Кевин, выдохнув в окно.       — За десять лет я только понял, что никогда не брошу, — отвечает Илай. Он затягивается долго, прикрывая глаза. Только ради этого и стоило вылезать из бездны: чтобы в горле запершило и с непривычки ударило сразу в голову. — Соседи не будут жаловаться?       — Тут нет соседей.       Илай тянет за воротник, запуская воздух под футболку.       — Новый дом? — спрашивает он. Такие нормальные разговоры ему нравились — если увлечься, можно даже подумать, что они сами люди очень нормальные.       — Нет, — безмятежно отвечает Кевин, стряхивая трубочку пепла. — Просто он весь выкуплен шерифом Баденом.       Илай моргает, его мысли резко становятся яснее. Он внезапно замечает дорогую сигарету у себя в пальцах, потом немного выглядывает в окно и считает этажи, потом пытается вспомнить, что у Кевина за машина сейчас.       — Не думай только, что я у него на содержании, — замечает он за Илаем шальную мысль. Тем не менее, он усмехается, довольный его растерянностью. — Просто здесь не будут задавать вопросов про шум.       Илай вздыхает, уставившись в окно — что ж, он правда рад, что хоть кто-то из них хорошо живет. Кевин это заслужил.       Они курят, и Илай всасывает первую сигарету практически моментально, только вторую растягивает, чтобы не наглеть. На пустой желудок его немного подташнивает, но он знает, что не сможет в себя ничего запихнуть, что не прозрачное. Когда у него такое случалось, они прямо в лаборатории обедали какой-нибудь пустой лапшой без ничего, даже без приправы (потому что зелень ему напоминала плесень), и возвращались к работе. Возможно из-за того, насколько полусухая полуразваренная лапша не похожа на настоящую еду, его и не тошнило, парадоксально. Обычно Эзоп рядом глушил черный кофе из фильтра и дожидался, пока ему не полегчает.       — Что вообще случилось? — вырвалось у него. Кевин отпивает и поднимает бровь.       — Ты про что конкретно?       — Про Эзопа.       Это вызывает у него тяжелый вздох, и он отводит взгляд, мысленно подготавливая себя к пересказу произошедшего. Несмотря на то, что прошло четыре года, Кевин такой же мрачный, как если бы это случилось недавно — он говорил, что однажды Эзоп загонит себя в могилу, но он же не думал, что не сможет ничего сделать с этим.       Он закуривает еще одну и рассказывает, что Эзоп просто однажды не вышел на связь. Он умер у себя дома, как им потом сообщили — что-то с сердцем, организм не выдержал. Помощь вызвали его соседи, которые слышали кошачье мяукание через тонкие стены. Последний год его жизни он практически закрылся от бюро, никто не мог сказать, чем он на самом деле занят.       — Они пытались удержать проход открытым, хотя он уже при тебе был на последнем издыхании, — Кевин говорит об этом, как о чём-то таком же безрассудном, как о побеге Илая в бездну, и он ёжится. — Не знаю, ради того, чтоб тебя однажды вытащить, или просто потому что они крышей поехали в своей лаборатории.       — О мёртвых либо хорошо, либо никак, — отзывается Илай. Смерть — это всегда немного смешно. Восторг, как фокус с исчезновением: был человек, а теперь нет.       — Либо хорошо, либо ничего, кроме правды. В любом случае, после этого Бальза больше тут не работал, — Кевин что-то умалчивает, но, скорее всего, он просто хочет, чтобы Илай сам встретился со всеми и узнал напрямую. Он не против, но ему всё ещё немного неудобно. Он выжил, и теперь это каким-то образом всеобщая проблема.       А Эзоп не выжил. Хотя Илай так старался спасти его тоже.       — О чём думаешь?       — Я… ещё не понял, наверное.       — Ладно, осмысляй. Я пока тебе документы закажу. Так тебе имя менять или нет?       — Нет, зачем. Оставь.       Кевин отходит куда-то, чтобы позвонить, и Илай остаётся один. Кухня светлая и уютная, подоконник обливается солнцем, и всё какое-то слишком тёплое, слишком приветливое для него. У него дёргается рука, и он силой воли тушит сигарету в пепельнице, а не в ладони. Его лучший друг умер. Внутри пусто, а самое страшное, что абсолютно тихо.       Ему надо в душ.

***

      Побитая дверь, на удивление, открывается без ключа, и зря Илай возился с замком несколько минут. Это настораживает, но, раз бюро заброшено, наверное, этого следовало ожидать. Он заходит, оглядываясь, пылинки взлетают в воздух от его шагов. Тут и раньше было не особо людно, но теперь место в полном запустении, оставленное и забытое.       Илай шагает по хрустящему от осколков и бумаг полу и заходит в главную лабораторию, почему-то засыпанную песком и солью. Тут ничего не осталось, что могло бы быть ему полезно, за исключением некоторых записей. Его выпустили на улицу только с условием постоянного мониторинга геолокации, и удивительно, что Кевин ещё не позвонил и не спросил, какого черта Илай забыл в старом бюро.       Его не то чтобы тянуло сюда — его тянуло куда угодно, лишь бы не стоять на месте и не вслушиваться. Тянуло бы домой, но дома у него нет.       Он слышит какой-то грохот, будто кто-то уронил на стол кучу папок, а потом шорохи и шаги. Это явно не ворона, случайно залетевшая в пустующее здание, так что Илай подбирает осколок и сжимает его рукавом в ладони — просто привычка. На всякий случай. Он сам себя одёргивает и успевает уронить стекло как раз вовремя, когда в помещение входит-       — О, Илай, доброе утро! — очередное знакомое лицо его приветствует, подтягивает сползший с плеча старый лабораторный халат. Если кто и не поменялся, то это Бальза. Он улыбается ему абсолютно так же, как улыбался тогда всем, только он весь какой-то беспорядочный и суетливый. И он… никак не удивляется.       — Привет? — неуверенно отзывается Илай. Лука впихивает ему в руки какую-то стопку файлов и коротко бросает «подержи», от него не следует никакой логичной реакции на его присутствие. — Что ты здесь делаешь?       — В смысле? Работаю, — он открывает ящики и что-то ищет, но нигде не может найти. Дверцы оглушительно хлопают, поднимая в воздух пыль и голубиные перья. Илай оглядывается на окружающую разруху и запустение, потом смотрит на файлы — они заполнены старыми наблюдениями и экспериментами, датированными восемь, десять и двенадцать лет назад.       — Над чем?       — Ну, знаешь. Всякое, — он раздраженно хлопает очередным шкафчиком, потом забирает у него файлы и спихивает их на стол — они разъезжаются, как игральные карты. — А ты не знаешь, когда Эзоп подойдет? Он обычно не опаздывает. Даже не предупредил, разве так можно?       Илай моргает, думая, что ему послышалось.       — Ты… ну… ты не… — он запинается, потом заставляет себя собраться — тут явно что-то не то. Что-то неправильно. — Ты не удивлен тому, что я здесь?       — Не особо. Или ты тут уже не работаешь? — Лука на него даже не оборачивается.       По его позвоночнику проходит холод, внутри что-то неприятно сжимается. Он делает глубокий вдох. Бальза присаживается, чтобы заглянуть в нижний ящик, только собранные в хвост волосы видны. У него значительно отросли корни. Когда-то они были хорошими друзьями — не такими, как с Эзопом или в общем с членами бюро, но они хорошо друг к другу относились. Лука был светлым умом, подающим надежды. От одного его присутствия в комнате становилось легче на душе.       — Я… не работаю. Бюро не работает, Лука.       Он резко дергается и ударяется головой об ящик, от этого пригибается и болезненно шипит.       — Ты знаешь об этом? — аккуратно продолжает Илай. — Бюро уже много лет не работает… и Эзоп…       Последнее, что он хочет делать, это передавать свежую для себя новость, болезненную и отравляющую, кому-то ещё. Он не понимает, что происходит, но Лука замирает с ладонью на макушке, сутулится ещё сильнее. Илай беспокойно поглаживает пальцем зажигалку в кармане куртки. Лука медленно поднимается с пола, держась за стол, как будто у него кружится голова. Он оборачивается и смотрит на него, как будто он сказал что-то странное.       — О чём ты? Всё работает, ты ведь тоже здесь.       — Я… ты правда не помнишь? — Илай выдыхает, опуская плечи. — Я только недавно вернулся. Прошло десять лет с тех пор, как я пропал.       — Нет… нет, этого же не может быть, — Лука трёт переносицу, облокотившись о стол. Он хмурится, словно пытаясь что-то вспомнить, и выглядит тем более растерянно, чем дольше они молчат. — Десять лет — это очень много. И-и что с Эзопом?       Илай отворачивается, пытаясь перебороть огромный блок внутри себя, чтобы уместить такие слова как «Эзоп» и «умер» в одном предложении. Он не знает, стоит ли вообще говорить об этом Луке, или лучше, чтобы он сам вспомнил, чтобы его не шокировать. Он встает к столу спиной, поднеся ладонь ко рту и потирая щеку пальцами, его глаза бегают, будто он только сейчас понял, что пытается работать посреди развалин.       — Эзоп умер. Четыре года назад, — повторяет Илай, как заученный текст.       Лука моргает, его брови дёргаются, после чего он давит пальцами на глаза, жмурясь, словно у него заболела голова. Следует пауза, такая долгая, что Илай начинает волноваться.       — Я знаю, — бесцветно отзывается Лука, и его ответ, вопреки всему, приносит какое-то ужасное облегчение, потому что в его голосе наконец появляется ясность. — Так ты… вернулся?       Илай кивает. Лука вымученно улыбается ему, как будто посеревший.       — Я рад, — он отряхивает колени, потом, будто проснувшись, снимает с себя халат и кладет его тут же, на стол к старой документации. Он не выглядит так, будто врёт, но Илаю все равно не становится легче. Ему требуется больше времени, чем обычно, чтобы собраться с мыслями. — Надо же, а ты такой же. Ты, наверное, думаешь, какого чёрта здесь происходит?       — Есть такое, — Илай опускает взгляд и поддевает ногой половинку колбы. Лука устало хмыкает и обнимает себя за локти.       — Прости. Я иногда забываю, — он дергает плечом. — Всё это. После аварии память совсем ни к черту. Обычно таблетки помогают, но это такая дрянь, которая… — он снова хмурится, будто тяжело подобрать слова. — Она не отсюда, но она не уходит.       Илай смотрит на него, стараясь не ощущать жалости, потому что никому это не нужно, и Лука всегда был гордым, как любой ученый, почти до болезненности. Однако он не может не чувствовать, как внутри всё сжимается в точку, глядя на то, как этот яркий, умный человек превратился в серую тень себя.       — Когда забываю, то прихожу сюда и думаю, будто всё ещё нормально. Пытаюсь работать, жду… когда кто-нибудь явится, — он давит кислую усмешку. — Это редко происходит, клянусь, просто скоро…       — Что?       Лука трёт висок так, что кожа краснеет.       — Какое сегодня число?       Илай подглядывает в телефон.       — Четырнадцатое.       — Да… тебе не говорили? — он поднимает глаза, теперь он сам выглядит сочувственно. — Скоро годовщина его смерти.       Его пронизывает иглой через всё тело, от головы до ног, насквозь, как насекомое. Илай этого не знал. И Кевин ему тоже не говорил, видимо, не нашёл момента, чтобы упомянуть. Черт возьми, это было глупо с его стороны — уж лучше бы он дал ему всю информацию целиком, одним скопом, чтобы он не получал удар за ударом и подготовился к этому. Никто ни слова не сказал ему о том, что Лука болен, о том, что скоро годовщина смерти его лучшего друга, и он почувствовал себя обманутым. Это как сдирать бинты каждые полчаса, не давая ране даже подсохнуть. Если Кевин скажет хоть что-то о том, что это было для его же блага, потому что сам факт смерти уже ударил по нему достаточно, чтобы переживать, что он что-то сделает, Илай посмотрит ему в глаза и выпрыгнет в окно там же.       Может, Кевин был бы прав.       — Извини, если ты слышишь это впервые от меня.       — Нет, ничего, — Илай отмахивается, сдавливает раздражение в удобную коробочку, потому что никому это не надо. Он теперь может хорошо посмотреть на Луку и замечает, что тот всё ещё выглядит неважно. — Ты как, в порядке? Может, я вызову такси?       Лука поджимает губы, отводя глаза. Естественно, ему не хочется быть обязанным и вообще вся эта ситуация была для него смерти подобна — как учёный может допустить, чтобы его так подводил собственный разум? Он не контролировал это, и Илай мог понять, как это тревожит и обескураживает.       — Наверное, придётся, — неохотно соглашается Лука. Так Илай понимает, что он действительно чувствует себя паршиво. Он выпрямляется, приглаживая волосы, но его лицо нехарактерно уставшее и бледное. — А что ты тут делаешь, кстати говоря? Если несекретно.       Илай пожимает плечами, указывая глазами на развалины.       — Думал, здесь может быть что-то полезное, но… ладно, уже не нужно.       — На самом деле… — Лука постукивает пальцем по щеке. — Может, у меня найдётся что-то для тебя.

***

      Даже на самой безлюдной улице и в самом пустующем кафе в мире Илай всё равно чувствует, будто на него смотрят. Он так отвык ходить, не прикрывая лицо, что разучился смотреть людям в глаза, поэтому ему жутко неловко даже заказать себе кофе. Он прячется в самый угол, там, где его не будет видно из окон, пьет безвкусный, горчащий американо, а потом достает из сумки то, что Лука смог для него найти.       «Он всё попрятал либо уничтожил, поэтому я тебе больше не помогу, — виновато пожал плечами Бальза. — Но всё, что есть, можешь забрать. Напомни мне через пару дней, чтобы я не забыл прийти, ладно?»       Ему нужно было покурить после этого, и курил он много.       Им удалось откопать только пару блокнотов — в основном тут какие-то заметки, напоминания, наблюдения. На самом деле Илай хотел поискать что-то, что объяснило бы резкую пропажу каких-то видимых побочных эффектов от бездны с его лица, но теперь ему больше хотелось просто поговорить с Эзопом. Ещё хотя бы раз. Горечь и ноющая боль начинали настигать его сквозь тупое онемение, с каждой записью, с каждой зарисовкой, потому что это было очень знакомо, и это была последняя ниточка, через которую они могли бы встретиться.       Смотри, как легко исчезает то, что ты принимал, как должное. Илай моргает, зависнув над страницей, а потом продолжает листать. Сменяются даты, где-то его рука становится твёрже и линии выпуклые с обратной стороны, где-то это быстрые росчерки второпях. Он рисовал портреты карандашом, редко, но они были аккуратными и чистыми, выведенные бережной рукой. Эзоп был таким — мягким в деталях, в крошечных жестах, так ненавязчиво, что Илай никогда не ощущал его заботу, как удушье, от неё не хотелось отбиваться и убегать. Для него это было само собой разумеющимся. Память обволакивает его изнутри, тяжёлая, колючая. Илай ловит это случайно — ах, он и правда умер.       С первой страницы это был больше рабочий блокнот, но где-то к середине начали проскакивать и просто случайные мысли, а ближе к концу это стало чем-то вроде личного дневника. Он стал чаще сомневаться, перелистывая страницы — вдруг ему вообще не стоило это видеть.       Записи сменились от «часть разлома влияет на нейронные связи человека при вхождении в контакт, тела, подвергшиеся долгому пребыванию, подвержены фазам мутации» до напоминаний и заметок вроде: «Не забыть написать Виктору :)» «Все меня достали, кружок дураков, громче чем сраное радио, мои друзья балбесы». «Все тут альтернативно одаренные». «+0800 999 8888 никогда не отвечать. Зачем Луке так много номеров?»       Это даже заставило Илая улыбнуться, несмотря на ощущение, будто его сердце протёрли в соковыжималке. Он долго смотрит на нарисованный синей ручкой глаз, плетёный из дёрганных линий, на самой недавней записи, всего за полгода до его смерти.       «Когда вернётся, проверить, как организм отреагировал на излучение».       Его рука была всё более неустойчивой, будто чем дальше, тем сложнее ему было писать. Илай сравнил, как аккуратный почерк из «рабочих записей» смазывается в что-то нервное, уставшее, особенно там, где Эзоп позволяет себе засомневаться и подумать, что, может, он не вернется и это всё было зря. Эзоп потерял не только его, когда проход закрылся — он потерял главное дело своей жизни, свой стимул и фиксацию, и видно, как с этого момента он начал угасать и ломаться, бесцельно пытаясь всё восстановить.       Илай не подумал об этом, когда пожелал, чтобы всё закончилось. Ему просто хотелось, чтобы все были в безопасности.       Он его убил — мысль простая до тошноты, Илай прячет лицо в ладони и дышит. Он его убил. Косвенно, даже не своими руками, но это из-за него всё так. Лука забывает, но забывает не только он — так забывают все, так забудут Эзопа, как только никого не останется, так забыли его, как травмирующий опыт и плохое воспоминание. Он должен был там остаться, каким и был план изначально, но он трус, предатель, и он будет гореть в аду за это. Он надеется, что будет гореть в аду.       В конце концов, память — это всё, что остаётся от людей после смерти, а он никогда не желал Эзопу исчезнуть.       — Извините, вы…       Он неохотно поднимает глаза, пытаясь сделать вид, будто он не в шаге от того, чтобы сделать что-то глупое. В очередной раз. Перед его столиком стоит женщина, которая при взгляде на него вскидывает брови и прижимает ладонь ко рту, потрясенно ахнув. Илай смотрит на неё и только через несколько секунд ступора до него доходит, кто она — лицо повзрослело, но она выглядит лучше, чем раньше, когда они вместе работали. Уволилась, что ли?..       — Ада?..       — Илай?