Глава 68

Шестьдесят восьмая глава Гермиона План был не просто плохим. Худшего просто нельзя было придумать. Он был сырым, рискованным, слишком туманным, держался на предположениях и надеждах. Но разве это когда-то останавливало её? Гриффиндорская сущность не позволяла Гермионе здраво оценивать свои силы и возможности, особенно когда на кону стояла чья-то жизнь. Она встретилась с Калебом Риверсом, и они обсудили всё, что могли. Хотя можно ли было назвать это обсуждением? Количество неизвестных значительно превышало количество того, что им действительно было ясно. Но были вещи, которые Гермиона знала точно. Во-первых, поместье в Германии существовало. По крупицам, восстанавливая в памяти разговоры об этом месте, она смогла воссоздать хотя бы общую картину. Его не афишировали, но среди определённых кругов знали, что оно принадлежит оборотням и служит чем-то вроде их крепости. Во-вторых, она не знала, где именно оно находилось, но знала, кто знает. А значит, первым шагом было добыть эту информацию. В-третьих, магическая защита там была непробиваемой. Барьеры, наложенные на территорию, не пропускали внутрь никого постороннего, и даже самые мощные чары не могли сломать их без последствий. Прорываться силой было самоубийством.  Оставался единственный вариант: войти маггловским способом.  Гермиона понимала, что в обычных условиях магглы даже не видят охраняемых волшебных территорий — они проходят мимо, не осознавая их существования. Но у неё было преимущество: она знала, что там есть поместье. Знала, где оно должно находиться, а значит, даже если магия будет пытаться оттолкнуть её сознание, она сможет преодолеть этот барьер, если сама временно станет магглом. Но защита была не единственной проблемой. Оборотни. Гермиона не знала, сколько их там. Десяток? Два? Вся стая? Она даже не знала, кто ими командует. Это мог быть один сильный альфа или несколько влиятельных оборотней, державших поместье под контролем. Одно утешало — до полнолуния было ещё далеко. Хотя оборотни больше не зависели от луны в вопросе обращения, их сила всё ещё подчинялась лунному циклу. Чем ближе к полнолунию, тем мощнее их магия, тем сильнее их физическая форма, тем обострённее инстинкты. Пока у них был шанс. Обсудив все детали, волшебники приступили к его реализации. Пришлось наведаться в несколько магазинов в Косом переулке и даже в Лютный. Те, кто не задавал вопросов, продали им всё необходимое — редкие ингредиенты, полезные артефакты, кое-какие предметы маггловского происхождения, которые могли пригодиться в их плане. Они собрали всё, что нужно, повторили заклинания, продумали каждый шаг. Даже обсудили “план Б”, хотя понимали, что у запасного плана вообще нет никаких шансов на успех. Оставалось только дождаться ночи. Сегодня воздух был морозным, пронзительным, не прощающим. Даже через плотную ткань одежды чувствовался холод, который цеплялся за кожу, просачиваясь в лёгкие. Но ночь была удивительно ясной. Луны не было. Сегодня её фаза скрылась за горизонтом, оставляя после себя только звёзды — яркие, колючие, чужие. Они словно наблюдали за происходящим с равнодушной отстранённостью, не принимая ни одну из сторон. Гермиона крепко сжала запястье Калеба и резко дёрнула его за собой в вихрь аппарации. Воздух с силой сжался вокруг них, разрывая пространство, и в следующий миг их ноги уже коснулись покрытой инеем травы. Они оказались среди мрачного, промёрзшего леса. Высокие, тёмные силуэты столетних дубов и елей нависали, словно старые стражи, их ветви шептались между собой, раскачиваясь на лёгком ночном ветру. Тишина здесь была вязкой. Лишь изредка где-то вдалеке раздавался треск — возможно, это была лиса, а может, кто-то значительно более опасный. Но Гермиона не колебалась. Они пришли к единственному человеку, на чью помощь она могла рассчитывать. Перед ними возвышался старый дом — крепкий, но тёмный, скрытый в тени деревьев. Его крыльцо уже прихватил мороз, ступеньки покрылись тонкой коркой льда, отчего казались хрупкими. Этот дом всегда напоминал Гермионе самого Долохова — мрачный, холодный, но надёжный. Она поднялась по ступенькам и уверенно постучала в дверь. Внутри что-то скрипнуло, послышались шаги. Дверь распахнулась. На пороге стоял Антонин Долохов, и его лицо мгновенно сменило выражение. Взгляд сначала скользнул по Гермионе, но, увидев, кто стоит рядом с ней, он сначала покраснел, а потом резко побледнел. — Что ты здесь делаешь? — его голос был холодным, он даже не смотрел на волшебницу — только на Калеба. Всё его внимание было приковано к Риверсу, а в глазах читалась не просто злость, а ярость. — Успокойся, Долохов! — резко сказала она, когда увидела, что Антонин уже вытаскивает палочку. Но он не слушал. — Ты знаешь правила! — его голос стал громче, яростнее. — Ты не имел права даже приближаться к ней! Калеб даже не дёрнулся, не схватился за палочку. Он опустил голову, как провинившийся школьник перед учителем. Гермиона, напротив, напряглась, её пальцы крепче сжали палочку. Кончик палочки Долохова засветился. В долю секунды, даже не раздумывая, волшебница схватила его за руку, но он не думая вырвался и тут же метнул в неё заклинание. — Экспеллиармус! Красный луч вспыхнул слишком близко. Она не успела. Гермиона не удержалась на ногах от заклинания и ударилась головой о деревянную лавку на веранде, её палочка выскользнула из руки и покатилась вниз по ступенькам. Волшебница наклонилась, чтобы схватить её, но в этот момент услышала ледяной, безжалостный голос Долохова. — Круцио! Заклинание не попало в неё. Но это означало только одно. Калеб закричал. Гермиона обернулась — молодой волшебник рухнул на веранду, его тело согнулось от боли, а губы побелели. Доски под ним были покрыты ледяной коркой, но ему было не до этого — каждый нерв в его теле словно разрывался на части. Волшебница схватила свою палочку. — Протего! — её щит отбил заклинание Долохова. — Ты в своем уме, Долохов? Антонин был зол. Он снова поднял палочку. — Круцио! — Протего Максима! Заклинания столкнулись. Искры разлетелись в стороны. Калеб тяжело дышал, пытаясь подняться, его руки дрожали, а ноги едва держали вес. Долохов продолжал сверлить его взглядом. Но теперь же он перевёл палочку на Гермиону. Он ждал, не произносил ни слова. Она тоже. — Ну давай, чего ты ждёшь? — её голос был твёрд. Почти издевательский. — Или приказа на то, чтобы кинуть в меня Круцио, не было? Её глаза блестели. Ветер сорвал прядь её волос, бросил их на лицо, но она не двигалась. — Это была ошибка, — сказала она, и голос её уже не был насмешливым, а скорее разочарованным. — То, что я пришла сюда. То, что считала, что могу рассчитывать на тебя, Антонин. Долохов смотрел прямо на неё. — Войди в дом, Блэк. — Его голос был жёстким, строгим. Потом, даже не взглянув на Калеба, он отдал приказ. — А ты — убирайся. Калеб с трудом встал на ноги и вытащил палочку, чтобы аппарировать. Но Гермиона сделала шаг назад и в последний момент схватила его за руку. Вихрь аппарации закрутил их обоих. Следующее, что она увидела — они стояли на безлюдной улице, у какого-то дома. Но волшебница не разглядывала, где они. Не теряя ни секунды, она вновь сжала руку Калеба в своей, и, не дожидаясь его согласия, рывком повлекла его за собой, в неизвестность новой аппарации. Волшебники вышли из аппарации в сырой ночной воздух, и земля слегка дрожала под ногами от резкого перехода между пространствами. Перед ними возвышались высокие чёрные ворота, ведущие к величественному мэнору. Каменные столбы по бокам были покрыты древними рунами защиты, а сами створки ворот тянулись вверх, словно хищные когти, готовые сомкнуться и не впустить никого постороннего. — Где мы? — спросил Калеб, его голос был полон беспокойства. — Вам нужно вернуться… Вам не следует… Простите… Он заикался, запинался, будто хотел сказать сразу всё, но мысли путались в голове. — Сейчас не время для этого, — голос волшебницы был острым, как лезвие. — Долохов быстро поймёт, что к чему. Нам нужно торопиться. Как только она произнесла эти слова, перед воротами раздался приглушённый хлопок, и в воздухе замерцала маленькая, угрюмая фигура. Перед ними стоял домовой эльф, его огромные глаза блестели, а длинные пальцы нервно теребили обрывки ткани, бывшей его одеждой. Гермиона даже не потрудилась с приветствием или предисловием. — Корбан Яксли. Приведи его сейчас же. — Её голос был бескомпромиссным и властным. — Это очень важно. Скажи ему, что это приказ Лорда Вольдеморта. Эльф замер, его глаза расширились от ужаса. Затем, с громким хлопком, он исчез. Но выражение ужаса появилось и на лице Калеба. Он замер, явно не понимая, насколько далеко Гермиона готова зайти. Прошло меньше минуты, и перед воротами появился бледный Корбан Яксли, лицо которого было точно таким же, как у его эльфа — тревожным, напряжённым, испуганным. — Корбан, я обманула твоего эльфа, так что можешь выдохнуть. — волшебница успокаивающе посмотрела на него, но в её голосе не было извинения. Она скрестила руки на груди, показывая, что она не уйдёт, пока не получит то, зачем пришла. — Но дело срочное. — Она выдержала короткую паузу, прежде чем добавить, — Напоминаю, что ты мне должен услугу. Яксли напрягся. — Что тебе нужно? — коротко спросил он. — Порт-ключ в поместье в Германии. В то, где оборотни. Пальцы Яксли дёрнулись, будто он с трудом сдержался, чтобы не схватиться за палочку. — Зачем? Я не могу тебе его дать. — Он покачал головой, явно не собираясь обсуждать это. Но Гермиона знала, что времени у неё нет. Каждая секунда играла против неё. Долохов, возможно, уже в Германии. Или он уже отправился сюда, прямо к ним. Она сделала шаг вперёд, её глаза вспыхнули опасным огнём. — Порт-ключ, Корбан. Быстро. — её голос стал стальным, жёстким. — Я не хочу тебе угрожать. Но если потребуется — я это сделаю. Яксли стиснул зубы. На долю секунды Гермионе показалось, что он откажется. Но он исчез. Через несколько минут он вернулся и молча протянул ей пустой конверт. Волшебница взяла его за край и протянула Калебу. — Держись крепче. Затем она вытащила палочку и тихо, но чётко прошептала: — Портус. Конверт вспыхнул голубым светом. Через секунду вихрь порт-ключа поглотил их обоих. Они снова очутились в ночном лесу, где царил глубокий, зловещий покой. Звёзд не было видно, только тьма, окружавшая их со всех сторон. Деревья, словно живые существа, застыли в безмолвии, а каждый шорох или скрип ветки пугал до мурашек. Лишь где-то далеко ухнула сова, да под ногами похрустывали замёрзшие листья. Перед ними, почти сливающаяся с окружающим мраком, стояла небольшая палатка. Незаметная, с потёртыми боковыми стенками, она могла бы показаться обычным маггловским лагерем, если бы не ощущение силы, исходившее из неё. Гермиона сразу поняла — внутри она гораздо больше, чем кажется снаружи. Это было не просто укрытие, а дозорный пост. Скорее всего, отсюда пожиратели вели наблюдение за поместьем. Но не успели волшебники сделать и шага, как в их сторону устремились ослепительные лучи. — Стоять! Сразу несколько палочек были направлены прямо на них. Гермиона замерла, боковым зрением заметив, как Калеб напрягся, но не двинулся. Кто-то из волшебников сделал шаг вперёд, но капюшоны скрывали их лица, и в их позах читалась угроза. Гермиона не собиралась давать им ни секунды на размышления. — Меня зовут Софи Блэк. — Её голос был жёстким, ровным, без привычной мягкости. — Я думаю, мне не стоит объяснять, кто я. Волшебники переглянулись. Они явно узнали имя — возможно, даже сам голос. Палочки опустились. Гермиона не стала ждать. Она перевела взгляд на одного из них и чётко спросила: — Как тебя зовут? Волшебник медлил всего секунду, а затем, словно понимая, что не стоит с ней препираться, опустил капюшон. — Элиас Харкнесс, мисс. Хорошо. — Отлично, Элиас, — сказала она, пристально глядя на него. — Мне нужно войти на территорию поместья. Где оно? Наступила тишина. Харкнесс помедлил, затем слегка качнул головой. — Я боюсь, что не могу ответить на ваш вопрос, мисс Блэк. — Это почему же? — в голосе волшебницы прозвучала явная претензия. Но ответ последовал не от Харкнесса. — Потому что я ему запретил. — голос был грубым, низким, с характерными стальными нотками. Гермиона сразу узнала его. Из тени вышел Антонин Долохов, сдёргивая капюшон. Лицо его было жёстким, губы сжаты, а в глазах вспыхнула злость. — Что ты здесь делаешь, Блэк? — резко спросил он. — Я не стану перед тобой отчитываться. — её голос звучал ровно. Гнев в глазах Долохова стал ярче. — Пошли вон отсюда! — он грубо бросил слова, даже не глядя на Харкнесса и остальных. Но волшебники поняли его сразу. Никто не стал спорить. Они отошли в сторону, даже Калеб, который до этого стоял рядом с Гермионой, не решился вмешаться. Долохов всё ещё смотрел прямо на неё, затем кивнул на палатку. — Входи, Блэк. Гермиона прошла внутрь, и ощущение тесноты сразу исчезло. Как она и предполагала, палатка внутри была гораздо больше, чем снаружи. Потолок уходил ввысь, образуя просторное помещение, разделённое на несколько зон. В центре стоял круглый стол, на котором беспорядочно лежали карты, записи, фляги с чем-то крепким и пара перевёрнутых бокалов. Вдоль стен располагались низкие диваны и несколько походных кроватей, видимо, чтобы те, кто здесь дежурил, могли отдыхать. Это место чем-то напомнило ей палатку мистера Уизли, в которой они с Роном и Гарри жили во время Кубка мира по квиддичу в её времени. Только здесь не было уюта. Здесь чувствовалась война. На одном из диванов, вытянув ноги и лениво рассматривая её, сидел Кассий Мальсибер. Его длинные пальцы медленно переворачивали листок бумаги, но его глаза были устремлены на неё.  Гермиона не обратила на него внимания. Она сделала только один шаг вперёд, затем развернулась, подняла палочку и направила её прямо на Долохова. Антонин не успел среагировать. Напряжение в воздухе вспыхнуло моментально. — Помешай мне, Долохов, и я пожалуюсь на тебя Лорду. – её голос был твёрдым, холодным. Долохов моргнул, затем прищурился, как хищник, увидевший вызов. Потом громко рассмеялся. — Ты мне угрожаешь? — спросил он, его смех был резким, наполненным насмешкой. — Пугаешь Лордом? Серьёзно? Он засмеялся ещё громче, и этот смех раскатился по палатке, отдаваясь в стенах. Мальсибер тоже усмехнулся, но молча наблюдал за ними, явно не собираясь вмешиваться. Гермиона вдруг почувствовала усталость. Всепоглощающую, пронизывающую до костей. Пальцы сжались на палочке, но она знала, что это бессмысленно. Её плечи опустились, и она тяжело опустилась в ближайшее кресло. Потом медленно закрыла лицо руками, словно признавая поражение. — Грош мне цена, если я не могу спасти одного мальчика. — волшебница произнесла эти слова тихо, но в её голосе звучала горечь, усталость и разочарование в самой себе. Долохов фыркнул, раздражённо покачав головой, и резко бросил: — Женщины такие слабые. — Тон, которым он говорил, заставил Гермиону почувствовать себя немного глупо. — Тобой руководят одни эмоции, ты вообще не используешь свои мозги, Блэк! Волшебница подняла голову, но Антонин не дал ей вставить и слова, продолжая с явным раздражением: — Мы могли спокойно всё обсудить, вместе придумать план, но ты почему-то сбежала! — Потому что ты кидался Круцио в моих друзей, — спокойно, но твёрдо ответила она, встретив его взгляд. Долохов насмешливо усмехнулся, но в его глазах читалось явное недовольство. — С каких пор Риверс твой друг? — Он чуть приподнял бровь, всерьёз сомневаясь, что это может быть правдой. — Ты его даже не знаешь. Но он, в отличие от тебя, знает правила. Он сделал паузу, а затем добавил, глядя прямо в её глаза: — Он не должен был приходить ко мне домой. А тем более не должен был обращаться к тебе с какой бы то ни было просьбой. Долохов приподнял уголок губ в хищной улыбке, прежде чем с холодной беспощадностью добавить: — Он был бы мёртв, будь на моём месте кто-то другой. — Ты не знаешь всего, ты даже не выслушал меня! — с упрёком сказала она и поднялась на ноги, не в силах больше сидеть на месте. Но Антонин не выглядел впечатлённым. — Я в состоянии сложить два плюс два, Софи. — Он скрестил руки на груди и смотрел на неё оценивающе, будто она была упрямым ребёнком, который не хочет признавать очевидное. — Сядь и успокойся. Она нервно шагнула в сторону, затем обратно, пытаясь собраться с мыслями, но через мгновение всё же вернулась и села обратно в кресло. Теперь её голос стал мягче. — Пожалуйста, не мешай мне, Антонин. Я только войду, заберу мальчика и уйду. Ниже травы, тише воды. Долохов снова усмехнулся. — Уж очень я в этом сомневаюсь. — Он откинулся в кресле, демонстративно расслабленный, но глаза выражали недоверие. — Расскажи свой очередной сумасшедший план, и “мы”— он сделал акцент на этом слове, лениво кивнув в сторону Мальсибера, который всё это время молча наблюдал за их перепалкой, — “мы” подумаем, стоит ли его реализовывать. Он усмехнулся и добавил назидательно: — Научись работать в команде, Блэк. Гермиона бросила быстрый взгляд на Кассия Мальсибера. Тот не произнёс ни слова, но его взгляд говорил сам за себя — он ждал. Волшебница понимала, что выбора у неё нет. — Ладно, — начала Гермиона, её голос был уверенным, но в воздухе всё ещё витало напряжение. Она понимала, что её идея была на грани безумия, но другого выхода просто не существовало. — План такой: я вхожу на территорию поместья вместе с Калебом, подбираюсь как можно ближе к зданию и создаю защиту, чтобы нас невозможно было обнаружить. Купол в куполе. Она посмотрела на Долохова и Мальсибера, ожидая хотя бы тени насмешки. Но их лица оставались серьёзными. — После этого я провожу тёмный ритуал на крови, используя кровь Калеба. Благодаря ритуалу Калеб попадёт в сознание своего брата, сможет увидеть, что происходит внутри, узнать, где его держат, и выяснить, как лучше всего его вывести. Всё это время я буду поддерживать ритуал. Гермиона замолчала на секунду, чтобы дать им переварить информацию. Она ожидала усмешек или презрения, но вместо этого увидела лишь внимательность. — Когда он найдёт способ, я завершу ритуал, и мы вытащим его брата, не привлекая внимания. В комнате воцарилась тишина. Долохов и Мальсибер переглянулись, но не последовало ни саркастических комментариев, ни грубых насмешек. — Я знаю, что это звучит безумно, — признала волшебницы, чуть глубже вдохнув. Её пальцы невольно коснулись браслета на запястье, но она тут же убрала руку, не желая выдавать своего волнения. — Вообще-то это лучший план из всех, что у нас были за последнее время, — неожиданно произнёс Мальсибер. Гермиона нахмурилась, не ожидая такого ответа. — Мы практически ничего не знаем о том, что происходит внутри. — Он говорил спокойно, рассудительно. — Единственная возможность хоть что-то увидеть — это когда эти твари выбегают в лес. — И это случается только в полнолуние, — добавил Долохов, слегка качнув головой. — А в эти дни вступать с ними в бой — самоубийство. Волшебница заметила, как его лицо приобрело жёсткое выражение. — Лорду нужны результаты, и он недоволен. — Мальсибер продолжил, медленно, словно взвешивая каждое слово. — Так что, лично мне твой план не кажется таким уж безумным. Долохов повернулся к Гермионе, в его взгляде читался скептицизм, но не раздражение. — И как ты собираешься попасть внутрь? Чары на границе убивают любого волшебника, который попытается её пересечь. Мы уже это проверяли. — У меня есть зелье, временно лишающее магических способностей. — ответила волшебница. Мальсибер слегка выпрямился, а в глазах Долохова на мгновение вспыхнуло что-то похожее на интерес. Гермиона чувствовала, как меняется настроение в комнате. — Фактически, оно превращает волшебника в маггла. — продолжила волшебница, — Одного небольшого глотка хватит примерно на 30 минут. Этого должно быть достаточно, чтобы пересечь барьер. — Но ты не уверена. — Долохов смотрел на неё испытующе. — Это риск, — признала девушка. — Но другого способа я не нашла. — То есть ты добровольно лишишься магии, останешься безоружной и войдёшь в логово врага? — На лице Долохова появилась усмешка. — Именно так. — сказала волшебница и опустила взгляд.  Он несколько секунд просто смотрел на неё, словно оценивая, насколько серьёзно она это говорит. — А потом? — наконец спросил он. — А потом я спрячусь и подожду, пока магия вернётся. Мне нужна моя магия для проведение ритуала. — Она ответила спокойно, словно это было самое очевидное решение. — Интересный метод. — Мальсибер наклонил голову, задумчиво глядя на неё. — Сколько у тебя этого зелья? — Пять флаконов. В каждом примерно пять глотков. Долохов с прищуром посмотрел на неё: — Зачем тебе столько? Гермиона задержала дыхание на долю секунды, прежде чем ответить: — На случай непредвиденных обстоятельств. Долохов не сводил с неё глаз, явно понимая, что она не договаривает. — Если вдруг понадобится спасти больше одного ребёнка. — Наконец добавила она, зная, что он не отстанет, пока не услышит ответ. — Оборотня, ты хотела сказать. — Мальсибер усмехнулся, обнажив ряд белых, хищных зубов. Гермиона не отвела взгляда. — Ребёнка. — Разницы никакой. — Кассий Мальсибер чуть пожал плечами, но в его глазах светился интерес. — Ты действительно собираешься рисковать ради какой-то твари? В его голосе не было ни насмешки, ни презрения, только искреннее непонимание. — Этот мальчик никому не сделал зла. — сказала Гермиона, смотря прямо на него. — Пока. Она не ответила. Гермиона понимала, что в его картине мира оборотни не могли быть жертвами. Антонин Долохов медленно поднялся из кресла и молча прошёлся по палатке. Шаги звучали глухо, ритмично, затем остановился у небольшого столика, взял стеклянный графин и плеснул себе что-то в стакан. Гермиона наблюдала за ним, не отводя взгляда. Он не сразу выпил. Сначала повернул стакан в руке, словно раздумывая о чём-то, затем залпом осушил содержимое и опустил его обратно на стол с лёгким стуком. — Кассий, отправляйся за Розье и Яксли, — наконец произнёс он, не глядя на Мальсибера. Затем его взгляд снова нашёл Гермиону. Его глаза – зелёные, глубокие, с проблеском чего-то опасного, необъяснимого. — У Яксли ты отобрала порт-ключ, верно? Волшебница чуть приподняла подбородок, её лицо было полным самоуверенности. — Не отобрала. Он мне его одолжил. В уголках губ Долохова медленно появилась усмешка. — Ты ему тоже угрожала, пугая Лордом? — спросил он, явно наслаждаясь этим моментом. Губы волшебницы тронула улыбка: — Возможно. Мальсибер молча кивнул и вышел из палатки. Они остались одни. Тишина сгустилась между ними, будто невидимая нить, натянутая до предела. Долохов прикрыл глаза на долю секунды, а затем снова посмотрел на неё. — Это просто безумный план, — медленно произнёс он, в его голосе не было ни насмешки, ни злости. — Но Кассий прав. Это лучше, чем ничего. Он сделал ещё один шаг вперёд, а затем опустился в кресло рядом с ней. Теперь его взгляд был другим. Так смотрят не на боевого товарища, не на союзника. Так смотрят на женщину, которая заставляет кровь кипеть. Тёплая улыбка появилась на его губах — настоящая, без маски. Как будто только сейчас, когда они остались наедине, он мог позволить себе быть собой. Гермиона выдохнула. Она почувствовала, как расслабляются плечи, как напряжение последних часов немного ослабевает. — Спасибо, — тихо сказала она. Она не думала, просто сделала это. Протянула руку и взяла его за ладонь. Его пальцы были тёплыми. Сильными. Он не пошевелился, но спустя мгновение сжал её руку в ответ. — Прости меня, — добавила она. В этом «прости» было больше, чем просто извинение за грубые слова или истерику. Больше, чем за сегодняшнюю ссору или прежние обиды. В этом «прости» была боль неизбежной судьбы. Боль любви, которая никогда не сможет стать настоящей. И он понял это. Долохов медленно провёл большим пальцем по её коже, словно запоминая это прикосновение. Его глаза смотрели прямо в её, внимательно, сосредоточенно. — Тому это не понравится. – его голос был полон скрытого смысла, и она почувствовала, как по телу пробегают мурашки.  Что он имел в виду? Безумный, сумасшедший план, обреченный на провал, или это теплое, предательское прикосновение, которое заставило их сердца замереть, и на мгновение слиться в едином ритме? Гермиона Наступил тот самый момент. Волшебники стояли в десяти метрах от защитного барьера, почти на границе двух миров. Лес, окутанный ночной тишиной, холодный, недвижимый застыл в ожидании. Вокруг — ни единого звука, лишь редкий порыв ветра шелестел в кронах деревьев, и от этого казалось, будто лес сам нашёптывает им, что они делают ошибку. Перед ними же было нечто невидимое, но ощутимое кожей — магия, которую нельзя увидеть, но можно почувствовать. Они знали, что за этой границей скрыто поместье. Но пока его видно не было. Только пустота, в которую им предстояло шагнуть. Гермиона бросила взгляд на спутников. Антонин Долохов. Как всегда сосредоточенный, спокойный, но она видела ту напряжённую искру в его глазах — не страх, конечно, но волнение перед неизвестностью. Кассий Мальсибер. Он игрался с флаконом в руках, ловко перекатывая его между пальцами, как будто это был всего лишь очередной эксперимент, а не смертельно опасная миссия. Калеб Риверс. Бледный, напряжённый, но не отступающий. В руках у каждого из них был маленький стеклянный флакон. — Как это подействует? — первым нарушил тишину Мальсибер, его голос звучал неспешно, но в глазах был искренний интерес. Гермиона повернулась к нему, стараясь говорить чётко и уверенно. — Барьер исчезнет. — Она слегка сжала пальцы на флаконе. — Но ты почувствуешь жуткое желание уйти отсюда. Будет казаться, что мы выбрали неправильное направление, что здесь нечего искать, что лучше развернуться и уйти. Так работают магглоотталкивающие чары. Мальсибер хмыкнул, но не сказал ничего. — Значит, наша задача — идти туда, куда наша интуиция будет подсказывать не идти? — уточнил он. — Именно. — Гермиона кивнула. — Когда магия вернётся, мы увидим поместье. Долохов слегка приподнял бровь, его взгляд был испытующим. — Полчаса, говоришь? Гермиона не сразу ответила, она прекрасно понимала, что точных гарантий нет. — Я не знаю точно. — Её голос стал чуть тише, но твёрдым. — Всё зависит от того, насколько большой глоток ты сделаешь. Если выпьешь слишком мало, может вообще не подействовать. Мальсибер прищурился, прикидывая что-то в уме. — То есть… — начал он, но Долохов оборвал его резким движением руки. — Довольно трепаться. — В его голосе не было раздражения, но было нетерпение. — К делу. Антонин поднёс флакон к губам и сделал глоток. Волшебники последовали его примеру. Как только зелье скользнуло внутрь, Гермиона почувствовала, как что-то изменилось. Всё было по-прежнему таким же, но в то же время абсолютно другим. Холод, который до этого просто касался кожи, теперь словно проникал внутрь, пронзал до костей. Она ощутила резкий контраст — будто внезапно оказалась не в магическом мире, а в обычном, сером, пустом, без магии. Морозный воздух стал острее, кусачее. Щёки начало щипать, по рукам пробежала гусиная кожа. Ветер, который раньше едва касался лица, теперь казался пронизывающим и злым. И самое странное… Она вдруг почувствовала, что не хочет туда идти. Абсолютно, всем нутром, каждой клеткой тела. Что-то внутри кричало, что это неправильное место, что там нет ничего важного, что лучше развернуться и уйти. Где-то в глубине сознания вспыхнуло желание вернуться в палатку. Или ещё лучше — домой, в гостиную, к тёплому камину. Но Гермиона знала, что это не её мысли. Это защита. Это барьер, который не может выгнать их силой, но может заставить захотеть уйти. Она глубоко вдохнула, борясь с этим чувством. — Идём. — её голос зазвучал твёрдо, хотя внутри всё ещё был этот нелепый, ложный страх. Но волшебница шагнула вперёд. И остальные пошли за ней. Тишина сгустилась, стала вязкой и тягучей. Волшебники двигались медленно, бесшумно, каждый шаг по хрустящим под инеем листьям казался громким, слишком громким. Они пересекли барьер, но даже не почувствовали этого. Просто продолжали идти, но ощущение оставалось странным — будто шагнули в пустоту, в место, которого не существует. Лес вокруг казался точно таким же, как и раньше. Те же высокие деревья, чёрные силуэты их скрюченных ветвей, густая темнота, ночное небо, затянутое тяжёлыми облаками. Ни звёзд, ни луны. Ни намёка на что-то магическое. Но Гермиона знала, что магия всё ещё здесь. Просто она больше не ощущала её кожей, не чувствовала её живого пульса в воздухе. Все молчали. Они прятались за деревьями, стараясь не выдавать себя, не сделать резких движений, не привлечь ненужного внимания.  Как долго мы так стоим? Мгновения? Минуты? Внезапный металлический звон разорвал тишину. Мальсибер вскинул руку, бросив короткий взгляд на циферблат. Остальные тут же перевели на него взгляды, но никто не произнёс ни слова. Магия вернулась. Они почувствовали это сразу. Как глоток воздуха после долгого погружения под воду. И, главное, они увидели его. Вдалеке, окружённое высоким забором, окутанное мраком, возвышалось поместье. Холодный, тёмный силуэт, застывший среди деревьев, словно оно ждало их. Волшебники уверенно, но осторожно двинулись вперёд, прячась за деревьями, подходя как можно ближе, но не слишком, чтобы не быть замеченными. Когда расстояние было достаточно безопасным, Мальсибер и Долохов молча обменялись взглядами и, одновременно взмахнув палочками, начали плести защитные заклинания. Ряд сложных чар, сплетённых друг с другом, сформировал вокруг них новый купол — внутри уже существующего магического барьера. С этого момента они стали невидимыми для других. Защита укрыла их присутствие, скрыла звуки, подавила магический след. В это время Калеб и Гермиона готовили всё необходимое для ритуала. Гермиона сняла с себя тяжёлое тёплое пальто, оставшись в длинном чёрном платье. Но одного взмаха палочки хватило, чтобы ткань мгновенно изменилась. Тёмная материя поблекла, растаяла, уступая место лёгкому, белому хлопку. Она распустила волосы, позволив ветру рассыпать их по плечам. Калеб тоже снял пальто, остался в белой рубашке с расстёгнутым воротом. Гермиона чувствовала, как её бьёт дрожь. Холод вгрызался в кожу, пробирался под ткань платья. Долохов заметил это. Один быстрый, почти небрежный взмах палочки — и температура под куполом значительно поднялась. Но девушка всё равно дрожала. И он это понял. Это был не холод. Это был страх. Гермиона не позволяла себе остановиться. Она медленно опустилась на колени, сняла сапоги и чулки, оставшись босиком. Земля под её ногами была ледяной, но она не дрогнула. Калеб уже закончил круг, украшенный древними символами, вытесанными в земле. Руны плелись в замысловатый узор, их линии были чёткими, выверенными. В центре круга стояла Гермиона. Она достала оккультный нож — лезвие тонкое, изогнутое, сверкающее в полутьме. Лёгким движением провела острием по своей нижней губе. Боль была мгновенной, но терпимой. Красные капли сорвались вниз, стекая по подбородку, падая на руны. — Кровь пробуждает кровь, — прошептала волшебница. Её голос звучал практически беззвучно, но слова разлетелись эхом. Она опустила нож, позволяя крови капать на символы. Как только кровь коснулась земли, круг засветился. Слабое, мерцающее голубоватое сияние, как дыхание чего-то древнего. Гермиона медленно опустилась в центр круга, встала на колени, закрыла глаза. Она начала шептать слова ритуала. Сначала тихо, едва слышно. Но с каждым повторением голос становился громче. Громче. И громче. Её волосы взметнулись вверх, растрёпанные порывами ветра. Платье развевалось вокруг неё, будто пыталось сорваться с тела. Воздух сгущался. Земля под её ногами слегка задрожала. Магия отозвалась. Гермиона медленно открыла глаза. Мир вокруг плыл, подёрнутый дымкой, но голос ритуала всё ещё звучал в её голове, вбиваясь в сознание древними словами. Она перевела взгляд на Калеба. Тот ничего не сказал, но, не колеблясь, шагнул в круг и опустился на колени напротив неё. Волшебница почувствовала его дыхание, тёплое, немного неровное от волнения. В свете магического круга его лицо казалось ещё бледнее. Не теряя времени, она подняла оккультный нож. Лезвие мягко коснулось его губ, затем разрезало кожу — тонко, точно, но ощутимо. Красные капли сорвались вниз, стекая по острию. Калеб вздрогнул, его зрачки расширились, а через мгновение он рухнул вперёд, потеряв сознание. Гермиона не дрогнула. Она закрыла глаза снова, почувствовала, как магия заклинания окутывает её с новой силой, и продолжила шептать слова ритуала. Но теперь этого было недостаточно. Она подвинула рукав, обнажив бледную кожу, затем повела ножом вдоль руки — сначала по одной, потом по другой. Острая боль пронзила запястья, и горячая кровь хлынула вниз, стекая красными нитями и заливая светящийся белым светом круг, превращая его в кроваво-красный символ. — О нет, об этом не было речи, — вдруг раздался голос Долохова.  Он шагнул вперёд, и на его лице читалась явная злость. Но Мальсибер был быстрее. Он резко схватил Антонина за локоть, удерживая его на месте. — Успокойся. Она знает, что делает, — голос Кассия был ровным, полным уверенности. Долохов сжал зубы, глядя на происходящее. — Мне так не кажется, — рявкнул он, но не сделал нового шага вперёд. Он остановился, сжал кулаки, но позволил ей продолжить. Гермиона всё ещё шептала, но её голос с каждым разом становился слабее. Она чувствовала, как вместе с горячей кровью из неё уходят силы, как дрожь пробирает тело, а в голове вспыхивают тёмные пятна. Боль была острой, жгучей, раздирающей. Но она знала, на что шла. Это была та же самая боль, что она ощущала тогда, в ванной комнате Тома, когда помогала ему исцелять его раны. Но тогда она боялась. А сейчас — нет. Гермиона верила, что делает что-то правильное. Но была ли это правда? Можно ли использовать такую тёмную магию, как магия крови, во благо? Или она просто обманывала себя? Мысли путались, голова кружилась. Она перевела взгляд на Калеба. Он не двигался. Он был бледным, недвижимым, почти мёртвым.  Получилось ли? Смог ли он добраться до сознания брата? Успел ли что-то увидеть? Волшебница не знала. Но она точно знала одно — её сил больше нет. Руки дрожали всё сильнее, губы почти онемели. Она произнесла последнее заклинание. Потом ещё раз. И ещё раз. Но слова тонули в пустоте, срываясь с языка. Нож выпал из её пальцев. Она почувствовала, как теряет равновесие, как тело становится невесомым, как падает в темноту… Ничего. Пустота. Ни звука, ни света. Лишь страх — всеобъемлющий, жуткий, безжалостный. Он душит, заполняет её изнутри, проникает в каждую клетку, в самые тёмные уголки сознания. Страх, что так будет всегда. Что теперь это её новая реальность. Она тонет. Вода, ледяная, пронизывающая, сжимает её тело, заполняет лёгкие. Она хочет закашляться, вдохнуть, но не может. Паника сжимает грудь, Гермиона чувствует как чьи-то невидимые руки держат её под водой. Тёмный омут. Бездна. Она падает глубже. Резкий толчок. Вдох. Глубокий, болезненный, словно воздух пронзает лёгкие острыми лезвиями. С громким звуком она хватает ртом воздух, её тело вздрагивает, вырываясь из пустоты. Глаза распахиваются. Гермиона лежит на промёрзлой земле, воздух вокруг густой, пропитанный магией, пахнет лесом и сырой землёй. Всё вокруг размыто, но она видит его. Долохов.  Он сидит на коленях рядом, его пальцы запутались в её волосах, а губы беззвучно шепчут какие-то слова. Его лицо напряжено, бледно в свете магического купола. Он неотрывно смотрит на неё. Потом замирает. В его глазах она видит не просто облегчение. Там что-то глубже, больше, чем просто страх за союзника. Его пальцы чуть дрогнули в её волосах, он провёл ладонью по её щеке, словно пытаясь убедиться, что она действительно здесь, что она не исчезнет снова. Антонин резко наклоняется вперёд, притягивая её, и она не сопротивляется. Он поднимает её, обнимает, крепко прижимая к себе, его дыхание горячее, ровное, но она чувствует, что внутри он всё ещё дрожит. Гермиона ощущает его тепло даже через его грубую, холодную мантию. Она чувствует его запах — табак, крепкий виски, стойкий сладковатый парфюм. И ещё что-то. Сандал. Она замирает. Сандалом пахнет Том. Что-то в груди сжимается, острое, болезненное, разрывающее. Её дыхание сбивается, грудь наполняет пронзительная боль, словно удар, заставляющий вспомнить, где она, кто она и кому принадлежит. Её глаза наполняются слезами. Реальность накрывает её с головой, словно ледяная вода, возвращая всё: страх, отчаяние, истощение. Всё, что она так яростно отталкивала последние минуты — все эмоции, все чувства, весь ужас, вся боль — возвращаются. Долохов осторожно высвобождает её из объятий. Гермиона моргает, в глазах еще темнеет, но она осознаёт, что всё ещё здесь, под тем же магическим куполом,  но рядом нет ни Калеба Риверса, ни Кассия Мальсибера. В воздухе всё ещё витает послевкусие ритуала — смесь крови и древних чар. Волшебница ощущает движение рядом и чувствует, как что-то тёплое ложится ей на плечи — тяжёлая материя её собственного пальто. Её мышцы напряжены, тело дрожит не то от холода, не то от изнеможения. — Всё получилось, — голос Долохова глубокий, ровный, она чувствует в нём облегчение. Он стоит перед ней, высокий, непреклонный, но в его зелёных глазах притаилось что-то необъяснимое, что-то, что он явно не хочет показывать. — Нам нужно возвращаться, — он говорит твёрже, словно пытаясь убедить себя, что всё действительно позади. Гермиона кивает, но её мысли всё ещё спутаны. — А Финн? — спрашивает она, вытирая окровавленными пальцами глаза. Кожа под ними горит, багряные разводы остаются на щеках, но ей уже всё равно. — Они в безопасности, я так думаю, — отвечает Долохов, его взгляд становится серьёзным и решительным. Он видит её состояние, но понимает, что каждая секунда промедления может быть опасна. — Нам нужно поторопиться. Волшебница опускает взгляд на свои предплечья. Раны, которые она нанесла себе во время ритуала, уже затянулись, оставив после себя лишь бледные рубцы, напоминание о пережитом. Белое платье безнадёжно испачкано в алых разводах, босые ноги заляпаны грязью и засохшей кровью, но это кажется таким незначительным. Она не ощущает дискомфорта, не ощущает почти ничего. Только странную пустоту внутри. Она сильнее закутывается в пальто, пытаясь скрыть следы ритуала.  Наспех натянув сапоги, она ищет в темноте свою сумку. Пальцы дрожат, но она заставляет себя двигаться. Каждый жест даётся ей с трудом, мышцы ломит от усталости, и когда она наконец выпрямляется, её тело тут же подводит её. Мир кренится, перед глазами всё плывёт, и прежде чем она осознаёт, что падает, крепкие руки ловят её. Тёплые, надёжные. — Как ты? — тихий голос Долохова раздаётся где-то у самого её уха, его дыхание касается её виска. В нём нет той резкости, что обычно окрашивает его слова. Только мягкость. Только неподдельная забота. — Всё в порядке, — отвечает Гермиона, но голос её звучит слабо. Она пытается улыбнуться, но выходит жалкое подобие на улыбку. — Я, пожалуй, потратила чуть больше энергии, чем планировала. Долохов ничего не говорит, но его пальцы сжимаются чуть крепче на её талии, как будто он не уверен, что она удержится на ногах. Она чувствует его тепло сквозь ткань, ощущает силу, скрытую в его руках, и вдруг её пробирает неведомая дрожь — не от холода, не от страха, а от чего-то другого, чего-то куда более опасного. Она хочет что-то сказать, но Антонин движется быстрее. Взмах палочки — и купол исчезает, растворяясь в воздухе. Затем, не дав ей опомниться, он просто подхватывает её на руки. — Долохов… — она едва успевает выдохнуть его фамилию, но это всё, что ей удаётся. Она слишком устала, чтобы протестовать. Слишком измотана, чтобы спорить. Вместо этого она просто замирает, чувствуя, как его руки надёжно удерживают её, как его грудь вздымается под её щекой. Её пальцы невольно сжимаются на его мантии. Гермиона прижалась к нему головой, ощущая, как Морфей забирает её в своё царство грёз, где можно забыть обо всём. — Не спи, нельзя, — вдруг раздаётся строгий голос Антонина, заставляя её очнуться от забытья. Она открывает глаза и видит его лицо, напряжённое и сосредоточенное. Он смотрит на неё с какой-то особенной нежностью, словно боясь, что она снова ускользнёт в темноту. Спустя какое-то время он ставит её на землю, его руки скользят по её талии, задерживаясь на мгновение, прежде чем отпустить. Гермиона чувствует, как её колени дрожат, но она держится. Антонин достаёт флакон с зельем и делает глоток, затем протягивает его ей. — Пей. Она берёт зелье, прижимая к губам, но не успевает вернуть пузырёк. Темнота накрывает её волной, погружая в бездну. Голоса. Сначала глухие, словно доносящиеся издалека, неясные, неразборчивые. Мужские. Один из них звучит резче, пронзительнее, другой — более низкий, сдержанный, но не менее тревожный. Гермиона хочет заслониться от звуков, но тело не слушается. Голоса становятся всё громче, пронзают сознание, словно пытаются вытащить её из этой удушающей темноты. Она едва морщится, собираясь приказать им замолчать, но прежде чем успевает заговорить, ей разжимают губы, и в горло вливается горькая, обжигающая жидкость. Она судорожно глотает, не имея сил сопротивляться. Зелье стекает внутрь, обжигая пищевод и оставляет после себя горький привкус. Она моргает, приоткрывая тяжёлые веки, и резкий свет ударяет в глаза. В ушах всё ещё шумит, сознание дрожит на грани сна и реальности, но постепенно очертания вокруг начинают приобретать форму. Волшебница чувствует, что лежит на чьих-то коленях, её голова покоится в чьей-то ладони. Тёплой, уверенной, но твёрдой. Она поднимает взгляд и видит над собой знакомое лицо — Эван Розье. Его чёткий профиль высечен в полутьме палатки, губы сжаты в тонкую линию. Он не говорит ни слова, только придерживает её голову одной рукой, а другой уверенно держит пузырёк с зельем. Взгляд его холодный, оценивающий, но в самой глубине притаилась обеспокоенность. Гермиона дёргается, пытаясь подняться, но Эван мягко, но настойчиво удерживает её. — У меня дежавю, — шепчет она и пытается улыбнуться, но её губы лишь растягиваются в какой-то жалкой гримасе. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Розье, его голос звучит сухо и отрывисто, в нём нет и тени улыбки, лишь тревога и сосредоточенность. Гермиона прикрывает глаза на мгновение, делая короткий вдох. — Слабость, головная боль, тошнота, озноб — стандартный набор, — признается волшебница, вновь делая попытку встать, и на этот раз Эван ей позволяет это сделать. Мир перед глазами слегка плывёт, но ей удаётся выровнять дыхание. Оглядевшись, она понимает, что находится в палатке. Воздух здесь тёплый, пахнет древесным дымом. Возле неё на диване сидит Эван, немного развернувшись к ней, а напротив, сидит Долохов. Больше никого в палатке нет.  Антонин наблюдает. Она чувствует его взгляд, тяжёлый, пронзительный, пристальный. — Что это был за обряд? — спрашивает он, голос звучит твёрдо и требовательно. Он явно обеспокоен состоянием девушки и тем, что произошло во время ритуала. Гермиона поднимает на него глаза. Её губы пересохли, но она отвечает: — Он основан на жертве крови. — Чьей? — громко спрашивает Долохов, его глаза сверкают гневом. — Судя по всему, не Калеба, раз он скачет, как конь. Долохов явно зол, его возмущает то, что Гермиона подвергла себя такой опасности. — Моей, — тихо отвечает волшебница, её голос почти не слышен. — Она может аппарировать? — резко спрашивает он, но не у неё, а у Эвана. Гермиона смотрит на Розье. Он внимательно, методично изучает её, будто оценивает не человека, а механизм, пытаясь понять, сколько в ней осталось работоспособности. — Не знаю, — наконец говорит он. — Но не думаю, что может. Я практически не чувствую в ней магической энергии. — Здесь оставаться рискованно, — говорит Долохов, он нервничает, его голос отрывистый и раздражённый. Он встаёт с дивана и начинает ходить по палатке из угла в угол. Антонин Долохов — человек, который никогда не теряет самообладания. Она видела его в гневе, видела, как он раздражается, как действует быстро, расчётливо, но никогда — никогда! — она не видела, чтобы он нервничал. И осознание этого проникает в неё, как холодный сквозняк, вызывая дрожь и чувство тревоги. Он напряжён, его пальцы сведены в кулак, а челюсть чуть сжата, как если бы он сдерживал что-то, что не хотел бы показывать. Гермиона переводит взгляд с него на Эвана, но тот сохраняет полное хладнокровие. Долохов нервничает. И если нервничает он — значит, всё куда хуже, чем я думаю. Волшебница слышит, как ровно, без спешки Эван произносит: — Любые взаимодействия с магией могут быть для неё непредсказуемыми, Антонин. Боюсь, у нас нет выбора. — его голос звучит отстранённо, будто он всего лишь констатирует факт, не позволяя эмоциям вмешиваться в рассуждения. Долохов медлит лишь мгновение. Затем коротко кивает. — Ты прав. Движение его быстрое, решительное — он закатывает рукав. Гермиона сразу понимает, что он собирается сделать. Её взгляд падает на его руку, на кожу, где притаилась Чёрная Метка. Вызвать Лорда. Нет. — Нет! — голос её дрожит, но она говорит достаточно громко. Гермиона встаёт на ноги и делает шаг вперёд, собственное тело предаёт её. Колени подгибаются, мышцы дрожат от усталости, но она, сжав зубы, заставляет себя выпрямиться, не позволяя упасть. — Не вызывай его, — говорит уже тише, её голос настойчивый. Долохов поднимает на неё взгляд. И этот взгляд пронзает её насквозь. В глазах Антонина нет гнева. Нет раздражения. Только холодная, тяжёлая неизбежность, которую он носит в себе, словно броню. — Ты больше ничего не решаешь! — бросает он, и в его голосе звучит не просто злость — горечь. Он делает шаг вперёд. Гермиона чувствует, как в самом его движении чувствуется сила, сдержанная, но властная. Он оказывается рядом с ней прежде, чем она успевает даже осознать это, и его рука мягко касается её подбородка, заставляя её посмотреть прямо на него. Его прикосновение странно бережное — слишком мягкое для человека, который только что говорил с такой холодной яростью. — Больше нет, — повторяет он тише, но каждое слово проникает глубоко. Волшебница чувствует, как её силы окончательно оставляют её. Тело становится невесомым, и прежде чем её настигает мысль о том, что она теряет равновесие, Эван уже подхватывает её. Он усаживает её обратно на диван, легко, аккуратно, словно знает, что в ней не осталось ни капли сил. Гермиона закрывает глаза. Она слышит, как Антонин отходит, но не открывает глаз. Лёгкий шёпот заклинания, движение палочки — и магия отзывается, прокатываясь по пространству. Она знает, что он призвал Лорда. Она не видит, но слышит, как Долохов закатывает рукав обратно, как тихо звенит хрусталь, когда он наливает себе виски. — Эван? — голос Антонина тихий, но в нём всё ещё есть напряжение. — Не откажусь, — коротко отвечает Розье. Гермиона хочет спросить. Как Калеб? Удалось ли Вам вытащить только Финна или ещё кого-то? Как всё прошло? Она хочет, но вместо этого лишь опускается ниже, её тело слабеет с каждой секундой. Она чувствует тепло рядом, опирается на Розье, её глаза закрыты. Последнее, что она чувствует, прежде чем провалиться в сон, — это то, как её голова снова оказывается на коленях у Эвана, а голос Антонина звучит где-то рядом, низко, шёпотом. — Тебе следовало довериться мне. Я бы нашёл другое решение, птичка. Внезапный порыв ледяного воздуха обрушивается на Гермиону, и заставляет мгновенно очнуться. Сон исчезает, оставляя после себя лишь ломоту в теле и странную тяжесть в груди.  Волшебница моргает, пытаясь сфокусировать взгляд, и первое, что она видит, — Эван Розье. Он стоит на коленях. Его спина напряжена, голова опущена, движения медленные, выверенные, полные подчинения. — Повелитель, — его голос ровный, в этой ровности слышится безоговорочная преданность. Девушка не сразу понимает, почему сердце сжимается так сильно. Но затем её взгляд падает на фигуру, возвышающуюся над Розье. Чёрная мантия, идеально сидящая на высоком, властном теле. Тёмная ткань почти сливается с пространством, поглощая свет, создавая ощущение бездонной тени, которая кажется живой. Лорд Вольдеморт. Гермиона судорожно вдыхает и опираясь на дрожащие руки, садится. Её взгляд встречается с другим — холодным, нечеловеческим. Красные глаза. Он смотрит прямо на неё, не мигая, не отводя взгляда, будто проникает в её сознание, вырывая из него всё, что пожелает. Тёмный Лорд делает два неспешных шага вперёд. И теперь он совсем рядом. Он возвышается над ней, и его присутствие — всепоглощающее, давящее. Он не говорит ни слова, но в этом молчании больше силы, чем в сотне слов. Гермиона чувствует, как холод сковывает её кожу, но это не только мороз. Это он. Лорд Вольдеморт снимает перчатки — неторопливо, методично, смакуя каждое движение. Чёрная кожа перчаток шуршит в тишине, а затем оказывается убранной в карман.  Он касается её. Одна рука властно сжимает подбородок девушки, вынуждая поднять голову, не давая отвернуться. Вторая — скользит к её горлу, длинные пальцы уверенно ложатся на шею, холодная кожа соприкасается с её горячей, контраст поражает до озноба. Его прикосновение не жестокое, но и не мягкое. Оно абсолютное. Гермиона чувствует, как его палец скользит чуть ниже, задерживаясь там, где пульсирует её сонная артерия. Она замирает. Она не дышит. Она не шевелится. Словно любое, даже самое незначительное движение может изменить исход. Гермиона закрывает глаза, ожидая боли. Но её не следует. Вместо этого ударяет запах. Сандал. Кедр. Тепло окутывает её, заполняет лёгкие, проникает в кровь. Этот запах, этот аромат — такой знакомый, такой опасный. Словно яд. Словно проклятье. Она не знает, сколько проходит времени. Может, секунды, может, вечность. И затем Том начинает шептать. Шёпот низкий, змеиный, он скользит по её коже, пробираясь внутрь, обвивая сознание невидимыми кольцами. Парселтанг. Слова, смысл которых ей неведом, но они ощущаются как древняя магия, как что-то, что зарождается в самой глубине тьмы. Её пульс ускоряется. Волшебница чувствует, как что-то меняется. Его голос, его присутствие, сама магия — всё окутывает её теплом, непонятным, странным, неправильным. Она чувствует, как расслабляется. Позволяет себе раствориться в этом ощущении. Он делится магией. Но внезапно всё исчезает. Тепло пропадает. Мгновенно, резко, как будто его никогда и не было. Девушка дрожит. Озноб возвращается, и Гермиона невольно ёжится, сильнее закутываясь в плед, накинутый на её плечи. Лорд Вольдеморт медленно опускается рядом, на диван. Туда, где ещё недавно сидел Розье. Он садится неторопливо, спокойно, но его движение — это не просто жест. Это акт владения пространством.  Он рядом, но между ними — целая бездна. — Холодно? — его голос звучит мягче, чем она ожидала. Эта мягкость не несёт в себе утешения. Он не утешает. Он констатирует факт. Он знает. Он видит, как она дрожит. И всё же он не просто спрашивает. Он тянет её ближе. Гермиона не сопротивляется. — Немного, — отвечает она, и её голос звучит неуверенно. — Я сказал присмотреть за девчонкой, Долохов, а не убить её, — голос Лорда Вольдеморта изменился в мгновение ока, став жёстким и бескомпромиссным, и в каждом его слове, чётком и выверенном, чувствовалась явная угроза, от которой по спине пробежал холодок. Гермиона ищет его глазами, беспокойство внутри растёт с каждой секундой, пока наконец её взгляд не находит Долохова. Он медленно поднимается с пола, двигаясь с той грацией, что всегда была ему присуща, но сейчас в его движениях чувствуется напряжение, будто он проверяет себя, заставляя работать каждую мышцу, каждую жилку в своём теле после недавнего проклятья. Он распрямляется, его осанка, как всегда, ровная, но в пальцах дрожит остаточный след боли. Антонин не подаёт виду, не позволяет себе ни малейшей слабости, но Гермиона видит. И от этого её сердце неприятно сжимается, а к чувству истощения добавляется ещё одно — чувство вины. Розье, всё так же безмолвный, стоит возле входа в палатку, как тень, наблюдая за происходящим, но не вмешиваясь, словно понимает, что слова здесь ничего не изменят. — Антонин, ты планируешь отвечать на мой вопрос? — голос Лорда Вольдеморта звучит тихо, размеренно. В этом голосе нет крика, нет явного раздражения, но именно от этого он кажется страшнее. Волшебница делает движение и пытается отстраниться, её тело всё ещё слабо, но Том не удерживает её. Гермиона поднимает голову, встречаясь с ним взглядом, и в этот момент всё остальное будто меркнет. Его глаза. В этот раз тёмные, затягивающие, похожие на бездонную пучину, способную поглотить её целиком. На его лице играет лёгкая усмешка — не явная, но оттого ещё более зловещая. Он выглядит, как всегда, идеально. Белоснежная рубашка подчёркивает аристократическую бледность кожи, чёрный пиджак безупречно сидит на его стройном теле, подчёркивая каждый изгиб, каждый выверенный, точный жест. Чёрная мантия тяжело ниспадает на плечи, струится мягкими складками, подчиняясь его движениям. Чёрные волнистые волосы аккуратно уложены, подчеркивая резкий изгиб скул, совершенную симметрию лица, тонкие, резкие линии губ. Он был красивым мужчиной. Очень красивым. И при этом очень жестоким. Жестокость жила в его взгляде, в холодных, отточенных движениях, в самом воздухе вокруг него, пропитанном осознанием своей неоспоримой власти. Гермиона хотела что-то сказать, открыть рот, произнести хотя бы слово, но прежде чем она успевает это сделать, голос Долохова раздаётся в пространстве, твёрдый, ровный, бесстрастный: — Я был абсолютно уверен, что Софи полностью контролирует обряд, что она не станет действовать настолько безрассудно и не подвергнет свою жизнь такой опасности. Слова падают в тишину, и на мгновение кажется, что само время замирает. Лорд Вольдеморт медленно переводит взгляд с неё на Антонина, слушая его, оценивая каждую интонацию, каждую паузу. И в этот момент его пальцы касаются её щеки. Гермиона даже не успевает понять, как это происходит. Прикосновение лёгкое, почти невесомое, но властное, обладающее таким же магнетизмом, как и сам Том. — Слышишь, милая? — голос его звучит низко, чуть хрипловато, с той особенной интонацией, что проникает под кожу, оставляя невидимые отметины. Пальцы медленно скользят по её коже, нежные, но обладающие той силой, от которой невозможно сбежать. Они проходят по линии скулы, очерчивают контур лица, как будто он запоминает его, изучает, а затем, играя с прядью её волос, позволяют ей мягко стечь сквозь пальцы. — Я не слышу, Софи. — произносит Тёмный Лорд, не повышая голоса, но в этом и нет нужды. Он прикасался к ней с нежностью, но говорил с ней так, будто она была ему чужой и неприятна. Как такое возможно? Его руки полны любви, а голос... Голос звучит так, будто он меня ненавидит. Его требование висит в воздухе, давит, заполняет собой всё пространство, и ей не остаётся ничего, кроме как ответить. — Да, мне не стоило рисковать своей жизнью, — голос её выходит тише, чем хотелось бы, но она старается говорить чётко. Том не убирает руки. Он остаётся рядом, продолжает смотреть прямо в неё, чуть наклоняя голову, словно оценивая, достаточно ли её покорности. И Гермиона понимает — сейчас, в этот момент, он решает, доволен ли он ответом. А его решения — это единственное, что здесь имеет значение. Если бы мне пришлось выбирать ещё раз, я раз за разом поступала бы так же. Эта мысль вспыхнула в её голове, и Гермиона не успела спрятать её, подавить, скрыть за маской смирения. И Том увидел это. Она поняла это сразу — по тому, как изменился его взгляд, как в его чёрных глазах появилась опасная тень, как скулы напряглись. Он не шевелился, не произнёс ни слова, но этого и не требовалось. Воздух в палатке стал неподвижным, словно сама реальность затаила дыхание в ожидании его ответа. И ответ последовал. — Я убью Калеба Риверса и его брата, — его голос был низким, ровным, но каждое слово обрушивалось, оставляя на её душе раны. — И я сделаю это на твоих глазах. Быть может, тогда ты, наконец, усвоишь урок. Эти слова проникли в неё. Гермиона почувствовала, как лицо её исказилось от внутренней боли, как что-то сжалось в груди так сильно, что казалось — воздух исчез из лёгких. В глазах защипало, а через секунду горячие слёзы покатились по щекам, оставляя влажные дорожки на коже. — Нет… — голос её сорвался на шёпот, она не думала о том, что сейчас выглядит слабой, отчаянной, беззащитной. Гермиона сделала движение вперёд, сократив расстояние между ними, и прежде чем успела остановить себя, её лицо прижалось к его ключице. — Пожалуйста… — прошептала она, её губы дрогнули, коснувшись ткани его рубашки. Тонкая ткань скрывала тепло его тела, но этого было достаточно, чтобы ощутить его близость, его присутствие — не просто пугающее, но всепоглощающее. — Пожалуйста… — голос её стал ещё тише, едва различимый, наполненный мольбой. Она не знала, что ждала от него. Гнева? Презрения? Ещё большего холода? Он ничего не сказал. Лишь его рука мягко скользнула по её волосам, пробежалась пальцами по спутанным прядям, будто разглаживая их, будто успокаивая. Контраст между его словами и этим жестом был почти невыносимым. — Я был занят, Софи. Очень занят. — Его голос оставался всё таким же ровным, но в нём звучала нотка усталости, тонкая, почти неуловимая. Его пальцы продолжали медленные, неторопливые движения. — Я не люблю, когда меня отвлекают. Гермиона не могла сдержать дрожь. Она не могла думать, не могла контролировать себя. Всё, что она могла, — это ощущать. — Прости меня… — её губы едва двигались, а голос был слабее дыхания. — Пожалуйста, прости… Она чувствовала, как новые слёзы наворачиваются на глаза, но ей уже было всё равно. — Мне так жаль… Я так виновата… Том позволил ей говорить. Позволил ей тонуть в этих словах, во всей этой уязвимости. Но затем его рука медленно скользнула вниз, ложась ей на плечо. И он отстранил её от себя. Не резко, не грубо, но твёрдо. Ровно настолько, чтобы их взгляды встретились. Его пальцы легко обхватили её подбородок, заставляя её поднять голову. — Посмотри на меня, — сказал он тихо, но в этом приказе было больше силы, чем в любом крике.  И она посмотрела. — Я соскучился, — голос Тома прозвучал тихо, нежно, а его губы тронула ухмылка. Гермиона знала, что он наслаждается этим моментом. Его взгляд впитывал каждую её эмоцию, высматривал каждую тень страха, отчаяния, подчинения. Он пил её слабость, как самое дорогое вино, медленно смакуя, растягивая удовольствие. — Прошу тебя… — её голос сорвался, и она ненавидела себя за это. Но сейчас ей было всё равно. Том даже не удостоил её просьбу ответом. — Тебя нельзя оставить ни на день без присмотра, — произнёс он, словно её слов и не было. Как будто они ничего не значили. Как будто она ничего не значила. — Этого больше не повторится, я обещаю, — она говорила искренне, с той отчаянной надеждой. — Я обещаю. Она смотрела на него, цеплялась за каждую возможность убедить, переубедить, остановить его. Но он не верил. Она чувствовала это. Но, несмотря на это, она продолжала. Гермиону не заботило, что они не одни. Долохов и Розье стояли неподалёку, были свидетелями её унижения, но в этот момент ей было плевать.  Пусть видят. Пусть запоминают.  Она была готова упасть на колени. Готова молить. Готова сделать что угодно, лишь бы он передумал. Потому что если он не передумает — он убьёт Калеба. Лорд Вольдеморт никогда не бросал слов на ветер. Он не угрожал — он предвещал будущее. Будущее, в котором Калеб Риверс и его брат будут мертвы. Он смотрел на неё. Смотрел долго, изучающе, будто решая, насколько далеко она готова зайти. И затем его пальцы разжались. Он отпустил её подбородок. Гермиона почувствовала, как холод воздуха ударил в кожу там, где ещё мгновение назад было его прикосновение, и ей показалось, будто он выдернул из неё что-то важное, оставив пустоту. Лорд Вольдеморт поднялся с дивана. Он не спешил. Каждое его движение было неторопливым, он смаковал момент. Он сделал несколько шагов к Эвану и обернулся. Их взгляды снова встретились. Гермиона надеялась, молясь, что в его глазах будет хоть что-то. Хоть капля сострадания. Хоть тень сожаления. Но там не было ничего. Только пустота.  Только ледяное безразличие.  Только он. — Эван, приведи Калеба. Его брат, как я понимаю, уже в Великобритании. — Да, мой Лорд, — ровным голосом отозвался Розье, затем коротко кивнул и вышел, исчезая в темноте. Где ты был, Том? Может, ты разделял свою душу на части? Пологи палатки раздвинулись, пропуская внутрь прохладный ночной воздух и двоих мужчин. Розье шагнул вперёд первым. Но куда больше внимания Гермионы привлек не он, а фигура, вошедшая следом. Калеб. Он был бледен, словно вся кровь покинула его лицо, но держался ровно. Их взгляды встретились. Гермионе стало до боли жаль Калеба, который стал лишь разменной монетой в чужой, грязной игре. Его жизнь, как и жизнь его брата, была для Лорда Вольдеморта лишь пылью под ногами, лишённой всякого значения. Гермиона поняла. Поняла, что Том ждёт. Его глаза были прикованы к ней, оценивающие и выжидающие. О, я знаю, чего ты хочешь. И она не стала тянуть. Гермиона встала, выпрямилась, а затем опустилась на колени. В её движениях не было ничего случайного. Каждое её движение было осознанным, каждый жест — контролируемым. Гладкий, холодный пол коснулся её кожи, но этот дискомфорт был ничем по сравнению с ледяным взглядом Тома. Она не смела отвести глаз, не смела сопротивляться. Она знала, что он наслаждается этим моментом, и позволила ему насладиться им в полной мере. — Я умоляю тебя, — голос её был тихим, но не дрожал. Слова ложились на воздух осторожно, словно были чем-то священным. — Прошу тебя… Она склонила голову, подчёркивая свою покорность. — Мне не следовало рисковать жизнью, которая больше не принадлежит мне. Волшебница слышала, как Калеб напрягся позади, но не обратила на это внимания. Сейчас существовал только он. Том. Гермиона посмотрела на него. Его взгляд, тяжёлый, ощутимый, скользил по ней. И в один момент ей показалось, что в его глазах промелькнуло удовлетворение. Нет. Не просто удовлетворение.  Удовольствие. Холодное, извращённое, пугающее, но реальное. — Ну что ж… — голос Лорда Вольдеморта был мягким, ласковым, но именно это и делало его ещё более опасным. — Думаю, ты усвоила урок. Помни моё великодушие, дорогая. Великодушие. Гермиона всё ещё стояла на коленях, но Тёмный Лорд медленно поднял руку и сделал жест пальцами. Жест, который нельзя было проигнорировать. Это был не просто знак. Это был приказ. И она подчинилась. Поднялась на ноги, хотя её тело всё ещё ощущало слабость, голова кружилась, а тошнота подкатила к горлу, но она не позволила себе показать слабость. — Калеб Риверс, верно? - обратился Лорд Вольдеморт к бледному волшебнику. Калеб вскинул голову, напрягся, но не сделал ни шага назад. — Боюсь, у нас не было возможности познакомиться лично, — в голосе Вольдеморта не было явного интереса, но в этом-то и была вся суть. — Да, мой Лорд. — Калеб кивнул. Его голос звучал уверенно, но Гермиона почувствовала напряжение в этом ответе. Том слегка кивнул, но его взгляд всё ещё был прикован к ней. — В таком случае, позволь же лично поприветствовать тебя в наших кругах. Он улыбнулся. Улыбка, которая абсолютно ничего не значила. — Что ты думаешь о том, чтобы получить Чёрную Метку? - спросил Тёмный Лорд так, словно вопрос имел значение. — Это честь для меня, мой Лорд, - произнёс он, и голос его прозвучал убедительно, словно он репетировал эту фразу много раз. Гермиона внимательно наблюдала за Калебом, и её сердце наполнилось тревогой. Он не был напуган, он не играл роль. Он действительно хотел получить Чёрную Метку, его глаза горели от восторга, словно он получил долгожданный подарок. Это было не просто согласие, это было какое-то фанатичное удовольствие, которое шокировало Гермиону своей искренностью. Калеб опустился на одно колено. — Отлично, — тихо произнёс Вольдеморт, одобрительно кивая. Он не смотрел на Калеба, его интерес уже угас, его взгляд снова вернулся к Гермионе. — А теперь иди.  Калеб Риверс даже не взглянул на неё. Не задержался взглядом ни на секунду. Он просто молча встал и ушёл, будто она не пыталась спасти его брата, не вставала перед Тёмным Лордом на колени, не умоляла. Будто её жертва ничего не значила. И от этого внутри что-то неприятно кольнуло. Интересно, рисковал бы Калеб ради меня так, как я ради его брата? Стал бы он унижаться перед Лордом Вольдемортом, прося за мою жизнь так, как я просила за его? — Нет, милая, — голос Тома раздался слишком близко, слишком низко. — С абсолютно точной уверенностью я могу сказать, что нет. Она не успела осмыслить его слова, как он подошёл ближе, пересёк расстояние между ними за одно движение, его рука сомкнулась вокруг её запястья, и он крепко, но не грубо притянул её к себе. Гермиона почувствовала его запах. Сандал, терпкий, пряный, обволакивающий, но в этот раз он показался ей удушающим. Её сердце заколотилось быстрее, но она не отстранилась, не посмела. — Забери её к себе домой, Эван, — произнёс Том с насмешкой. — Надеюсь, у тебя получится присмотреть за ней куда лучше, чем у Долохова. Его пальцы сжали её запястье крепче, прежде чем ослабить хватку, но он не отпустил её полностью. — Если почувствуешь опасные изменения в её энергии — используй Метку. В этот момент он снова приблизился. Близко. Слишком близко. Он двигался медленно, плавно, давая ей возможность осознать, что он делает, но не давая ей времени на то, чтобы отстраниться. И прежде чем она успела даже выдохнуть, его губы коснулись её. Этот поцелуй не был ни жадным, ни грубым, но в нём было что-то невыносимо властное, что-то холодное и горячее одновременно, что-то, что заставило её тело напрячься, а внутри всё перевернулось. По её щекам покатились новые слёзы, но она не сделала ни шага назад. Гермиона стояла, едва дыша, отчаянно стараясь контролировать выражение своего лица, представляя перед собой безмятежное море. Гладкую, неподвижную поверхность воды, скрывающую все тайные глубины. Том улыбнулся. — До моего возвращения пусть не покидает твоё поместье, Эван, — его голос был твёрдым, Лорд Вольдеморт отдавал приказ. Он говорил с Розье, но не отводил взгляда от её лица. — Да, мой Лорд, — раздался ровный голос Эвана. Но девушка его почти не слышала. Потому что Том снова коснулся её. Его пальцы, в этот раз непривычно горячие, неторопливо скользнули по её щеке, задержавшись у края скулы. Её губы дрогнули. И в этот момент она дотронулась до него. Совсем легко, неосознанно, её пальцы скользнули по его запястью, туда, где кожа была горячей, где под тонкой оболочкой бился пульс — быстрый, но сдержанный. Она не знала, зачем это делает. Может быть, хотела убедиться, что под этой холодностью, под выверенной жестокостью всё ещё есть нечто живое. Человек. Мужчина. Гермиона почувствовала, как напряглись его мышцы. Как замер он сам. Лишь на долю секунды. А затем уголки его губ изогнулись в тёмной улыбке. И он отпустил её, позволив её руке медленно опуститься, словно ничего и не было. Словно этот короткий, украденный миг не изменил ровным счётом ничего. Но она знала — изменил. И он тоже это знал. Мантия Лорда Вольдеморта взметнулась, когда он развернулся, уходя к выходу, а Гермиона всё ещё стояла на месте, чувствуя, как жар его кожи остался на её щеке. Волшебница тяжело опустилась на диван, чувствуя, как подрагивают её пальцы. Сердце бешено колотилось в груди, разгоняя кровь по венам, но ей казалось, что она осталась холодной. Внутри всё сжалось в тугой комок, в голове проносились вопросы, на которые не было ответа. Спасла ли я Калеба и Финна Риверсов или просто обрекла их на нечто худшее, чем смерть? Мысль была липкой, глухой, разъедающей. Её невозможно было вытолкнуть, забыть, заглушить. Долохов, казалось, не испытывал никаких терзаний. Он молча плеснул в стакан ещё виски, ловко крутанул тяжёлый бокал в руке, затем, приподняв его в жесте тоста, усмехнулся: — Чему быть, тому не миновать. Он произнёс это легко, почти весело, словно всё происходящее — не более чем очередная забавная игра, исход которой давно предрешён.  Гермиона посмотрела на него, пытаясь понять: знал ли он, о чём она думала? Или его собственные мысли шли тем же путём? Она не успела разобраться. — Идём, — раздался приятный, почти ласковый голос. Эван Розье. Он стоял перед ней, протягивая руку, словно приглашал на вальс в бальном зале. В его глазах блестело что-то тёплое, улыбка была лёгкой, искренней, будто всего нескольких минут назад не случилось ничего страшного. — Быть тебе моей гостьей, дорогая, — его голос обволакивал. — И этому точно не миновать. Гермиона смотрела на него, понимая, что в этом и заключалась вся их суть. Улыбки, тонкие намёки, приглушённый свет, мягкие голоса, ласковые жесты. Но под всей этой изысканной вуалью пряталась бездна, тёмная и безжалостная. И эта бездна смотрела прямо на неё.