Глава 74

Семьдесят четвёртая глава Гермиона  Гермиона сидела в мягком, глубоком кресле у окна в гостиной поместья Розье. Под её ладонями тёплая ткань подлокотников казалась особенно уютной в прохладе ночи, просачивающейся в комнату сквозь тяжёлые шторы. Перед ней, на тёмной доске, застыли шахматные фигуры — миниатюрные, изящно вырезанные, они ждали её следующего хода. В кресле напротив, лениво развалившись, сидел Абраксас Малфой. Он казался совершенно расслабленным, словно ему вовсе не нужно было задумываться над игрой. На его губах играла довольная, насмешливая улыбка, а в бокале с золотистым узором искрилось розовое вино. Он покачивал бокал в пальцах, наблюдая за Гермионой с таким видом, будто уже знал исход партии и просто ждал, когда она осознает его превосходство. За окном простиралась густая ночь, поглощающая очертания зимнего сада. Лишь редкие всполохи света от свечей в гостиной отражались в стекле, создавая иллюзию призрачных теней, то исчезающих, то появляющихся снова. Возле камина, в котором приятно потрескивали поленья, сидели Том Рэддл и Орион Блэк, склонившись над магической картой, развернутой между ними. Орион что-то спокойно, но уверенно объяснял, проводя пальцем по её поверхности, где тонкие светящиеся линии мерцали. Том слушал молча, его взгляд был сосредоточенным, пальцы задумчиво постукивали по подлокотнику кресла. Рядом, чуть дальше от огня, расположились Антонин Долохов и Эван Розье. Долохов потягивал коньяк, время от времени бросая взгляды на шахматную доску, но, казалось, его больше занимал разговор возле камина. Эван же сидел спокойно, без единого лишнего движения, но его взгляд выдавал, что он слышит каждое слово. Гермиона не вслушивалась в их обсуждение. Она была сосредоточена на игре. — Мат, — объявил Малфой, и в тот же миг фигуры на доске дрогнули, очнувшись от сна, и начали возвращаться в начальное положение. Гермиона напряглась, её брови чуть нахмурились, а в глазах вспыхнуло раздражение. — Как ты это делаешь? — спросила она. Не дожидаясь ответа, она достала палочку и уверенным движением провела вдоль виска, накладывая очередное заклинание. Абраксас лишь усмехнулся, его глаза с интересом следили за каждым её движением. Он медленно поднял бокал, сделал небольшой глоток, затем наклонил голову набок, с искренним удовольствием наблюдая за её реакцией. — Признай, что ты просто недостаточно умна, чтобы победить, — произнёс он насмешливо, легко, как будто это был неоспоримый факт. — Ты читаешь мои мысли, Абраксас, я это знаю, — её голос звучал твёрдо, но без резкости. Она всматривалась в его лицо, пытаясь уловить хоть малейший намёк на правду, но его взгляд оставался безмятежным, даже лениво-надменным. — Но как? — продолжила она, чуть склонившись вперёд. — Я ничего не чувствую. Абраксас тихо рассмеялся, медленно поставил бокал на стол рядом и уже собирался встать, когда Гермиона сказала: — Ещё раз. В её голосе прозвучала непоколебимая уверенность. Абраксас остановился, затем снова посмотрел на неё, теперь с явным любопытством. — Я хочу сыграть ещё раз, — повторила она. Он помедлил, будто раздумывая, в его глазах мелькнул знакомый азарт. — Хорошо, — произнёс он с насмешкой. — Мне никогда не надоест выигрывать. Выражение твоего лица — лучшая награда за победу. Гермиона не ответила, в её взгляде сверкнуло упрямство. В этот раз она не собиралась проигрывать. Волшебница вновь поднесла палочку к виску, её губы шевельнулись, готовые произнести заклинание, но в тот же миг рядом с ней оказался Эван Розье. Он двигался так тихо, что она даже не заметила его приближения, пока его палочка не коснулась её головы. — Фините Инкантатем. Всё оборвалось. Магия, что только начала заворачиваться в её сознании, исчезла, словно её выдернули силой. — Эван! — недовольно воскликнула Гермиона, в её тоне сквозила обида. Розье, как обычно, выглядел непроницаемым. Он смотрел на неё с лёгкой тенью осуждения, но в его тоне не было ни гнева, ни раздражения — только холодная, ровная рассудительность. — Ещё одно заклинание, и ты дословно поджаришь себе мозг, — сказал он, произнося слова так, будто объяснял нечто очевидное. — Ты не можешь защититься, если не знаешь, от чего именно нужно защищаться. — Я знаю, от чего, — ответила она, стараясь сохранять твёрдость. — Абраксас использует Легилименцию, только вот я не понимаю, каким способом. И какую именно. Эван не ответил. Он просто смотрел на неё, словно уже знал, к чему приведёт этот разговор. — Он не читает твои мысли, Блэк, — раздался вдруг голос Долохова. Гермиона обернулась к нему, её брови нахмурились. — Что ты хочешь этим сказать? — Не порть веселье, Антонин, — лениво вмешался Малфой. Абраксас по-прежнему выглядел расслабленным. Он покачивал в пальцах бокал с вином, его губы изогнулись в знакомой самодовольной улыбке, но теперь в его глазах читалось что-то большее — словно он знал, что вот-вот произойдёт самое интересное. Гермиона впилась в него взглядом. — Ты угадываешь каждый мой шаг, ещё до того, как я сама решу. — Её голос звучал напряжённо, слова выходили будто сами по себе, мысли складывались воедино быстрее, чем она успевала их понять. — Так, как будто это ты решаешь… Нет. Нееет. Ты бы не стал. Она смотрела на Малфоя, и его лицо оставалось тем же — расслабленным, довольным, исполненным неизменной самоуверенности. Но теперь она видела это по-другому. Гермиона встала, её пальцы сжались на палочке, и прежде чем кто-то успел прервать её, она направила её прямо в грудь Малфоя. — Ты использовал Империус? — её голос дрогнул, но не от страха — от гнева. Абраксас разглядывал её с любопытством, будто она только что задала наивный, но забавный вопрос. — Успокойся, дорогая, не надо так нервничать. — Его голос был мягким и утешающим. Он даже не думал тянуться за палочкой. Не проявлял ни тени беспокойства. Гермиона почувствовала, как внутри всё сжимается от злости. Она хотела атаковать его, запустить в него заклинанием, но понимала, что это выглядело бы глупо и по-детски. Малфой не боялся её, даже не воспринимал всерьёз. Пальцы на палочке дрогнули, и волшебница медленно, с усилием, опустила руку, а затем опустилась обратно в кресло. — Но как? — выдохнула она, не глядя на него. — Без палочки и невербально? Абраксас вновь поднял бокал к губам, сделал небольшой глоток и только после этого ответил: — Я сильный волшебник, а это был очень тонкий и незначительный Империус. Гермиона почувствовала, как внутри разливается неприятное, жгучее чувство — смесь недоверия и унижения. — Я умею противостоять Империусу, — сказала она, но теперь в её голосе не было былой уверенности. — По крайней мере, я так думаю. Я много тренировалась. Абраксас улыбнулся чуть шире. — Не грусти, — произнёс он мягко, но в его голосе всё ещё сквозила насмешка. — Как я уже сказал, я сильный волшебник. — Я ничего не почувствовала, даже… — пробормотала Гермиона, больше обращаясь к самой себе, чем к нему. Она встряхнула головой. Это было невозможно. Так не могло быть. Она не настолько слаба. — Кого-то задели за живое, — с иронией заметил Долохов, бросая на неё короткий взгляд. Гермиона вспыхнула от злости, но промолчала. — Софи, Абраксас — хороший Легилимент, — спокойно сказал Орион, впервые вмешавшись в разговор. Он смотрел на неё, не выражая ни осуждения, ни сочувствия. — У тебя нет шансов. Эти слова задели её сильнее, чем она ожидала. Орион даже не знал, на что она способна, но уже делал выводы, будто её поражение было предрешено. Будто он и не сомневался, что Малфой сильнее, умнее, опытнее. Гнев всколыхнулся внутри. Она не была слабой. И докажет это. Волшебница перевела взгляд на Малфоя, её глаза сверкнули решимостью. — Наложи на меня Империус, Абраксас. В комнате на секунду повисла тишина. Малфой удивлённо вскинул брови, его губы чуть приоткрылись, но тут же изогнулись в усмешке. — Я уже это сделал. И не один раз, — лениво ответил он. — Тогда я не знала. Сейчас буду знать. Абраксас изучал её несколько секунд, оценивая, серьёзна ли она. В его глазах мелькнул интерес и что-то хищное, опасное. — В таком случае, в этот раз я воспользуюсь палочкой. Он плавным, неспешным движением достал свою палочку, и её чёрное дерево блеснуло в свете огня. — Хорошо, — коротко кивнула Гермиона, её спина оставалась прямой, взгляд — непоколебимым. Абраксас не тратил времени на лишние слова. Его голос прозвучал чётко, уверенно, с оттенком той власти, к которой он привык. — Империо. Она ощутила, как волна чужой воли коснулась её сознания, пытаясь проникнуть глубже. Это было похоже на невидимую руку, что хотела направить её движения, сделать их чужими. Но она была готова. Гермиона не пошевелилась.  Абраксас нахмурился и тут же усилил заклинание. В этот раз она почувствовала его давление сильнее. Её рука дрогнула, ноги непроизвольно напряглись, и она чуть привстала с кресла, но в последний миг взяла себя в руки и подавила этот мимолётный импульс. Рывок чужой воли угас, как ослабевший ток. Гермиона глубоко вдохнула и медленно села обратно в кресло. Малфой наблюдал за ней внимательно, оценивающе. Затем убрал палочку, позволив себе ухмылку. — Очень неплохо. — Он кивнул, и на его лице мелькнуло нечто похожее на признание. — Признаюсь, я удивлён. — Тогда в чём дело? — спросила Гермиона, её голос оставался твёрдым, хоть внутри всё ещё бурлило раздражение. — Почему тебе удалось во время игры? — Потому что ты ему в тот момент доверяла, — раздался спокойный голос Тома. — Это не так. — волшебница сжала губы. — Я знала, что он не играет честно. — И тем не менее ты ему доверяла, — повторил Том, скрестив руки на груди. — Раз он смог наложить на тебя Империус, значит, ты ему это позволила. Гермиона хотела возразить, хотела сказать, что Том ошибается, что её доверие здесь было ни при чём, но слова застряли у неё в горле. Она вздохнула, переведя взгляд обратно на Малфоя. Тот улыбался. Нет, не просто улыбался — его глаза сверкали довольством.  Он знал. Всё это время он знал, что ей будет трудно принять правду. — Я больше не повторю этой ошибки. – Гермиона посмотрела на Малфоя внимательно, испытующе. — Ты, Бракс, больше не заслуживаешь моего доверия. Впрочем, как и все вы. Несколько секунд тишины, а затем воздух прорезал смех. Волшебники рассмеялись. Это был не грубый, насмешливый смех, а скорее лёгкий, снисходительный. Им было забавно наблюдать за её решимостью, за тем, как она пытается что-то доказать, как пытается играть с ними на равных.  Малфой качнул головой, всё ещё улыбаясь, а затем снова взял в руки бокал. Гермиона молча поднялась с кресла и пересела на диван возле Розье. В её движениях не было спешки, но раздражение читалось в каждом жесте, а во взгляде застыло недовольство. Абраксас, не теряя своего самодовольства, лишь улыбнулся, наблюдая за её демонстративным молчанием. Он не торопился заговорить, будто наслаждался моментом. — Не хмурь своё личико. Иногда нужно уметь признать поражение. Он сел рядом с ней, будто это было его законное место, будто он не сомневался, что она не отодвинется. Гермиона повернула голову в сторону, скрестив ноги и сделав вид, что его слова её не касаются. — Я с тобой не разговариваю. Она подняла подбородок чуть выше, подчёркивая свою холодность, но в её голосе не было злости — только упрямство.  Абраксас усмехнулся, наклоняясь ближе, улыбка стала игривой. — Ну как я могу загладить свою вину? — Его голос стал ниже, мягче, пронизанный насмешкой, будто он предлагал ей игру, правила которой были известны только ему. — Может, я куплю тебе что-то? — Это слишком просто. Особенно за преступление, которое карается Азкабаном. – сказала она спокойно, но с явным оттенком удовлетворения. Малфой усмехнулся шире, но прежде чем он успел ответить, раздался скрип дверей. В проёме появились две фигуры — Габриэль Лестрейндж и Морвен Нотт. Первый шагнул внутрь спокойно, но его холодный взгляд сразу дал понять, что он не зря пришёл сюда в этот час. Лестрейндж, как и всегда, оставался непроницаемым. Его лицо не выражало ничего, кроме сдержанной уверенности. А вот Нотт… Гермионе даже не пришлось долго вглядываться, чтобы заметить — он нервничал. Это читалось в его плечах, в том, как его пальцы чуть подрагивали, когда он непроизвольно коснулся пояса мантии. Что-то не так. — Повелитель, — произнёс Лестрейндж, поклонившись ниже, чем обычно. Ну всё. Теперь уж точно всё понятно. Гермиона почувствовала, как напряжение в комнате сгустилось, давя гнетущей тяжестью. Воздух напитался магией, готовой сорваться в любую секунду. Сейчас полетят проклятия. Вопрос только в том — в кого. Гермиона оглядела присутствующих. Розье сидел всё с тем же бесстрастным выражением лица, его взгляд был направлен на Лестрейнджа, но казалось, он ничего не чувствует по этому поводу. Абраксас, напротив, выглядел заинтригованным — его губы растянулись в улыбке, словно он заранее предвкушал хорошее представление. Долохов чуть подался вперёд, он не говорил ни слова, но во всём его облике сквозило хищное ожидание. А Том… Он сидел в том же расслабленном положении, но что-то в его взгляде изменилось. Он не просто наблюдал — он ждал. Именно в этот момент Лестрейндж сделал шаг вперёд, протягивая папку. Прямо ей. Она даже не сразу сообразила, что должна её взять. — Просмотри внимательно, — голос Лестрейнджа был ровным, но не терпящим возражений. — Это твой проект, поэтому ты увидишь и заметишь больше, чем я. Волшебница нахмурилась, но, не колеблясь, раскрыла папку и быстро принялась читать. Её пальцы пробежали по краям страниц, взгляд перескакивал с одной строки на другую, собирая воедино смысл. Мой проект. Но совсем не тот, о котором она подумала. Это было не земельное дело. Это касалось оборотней. — Я… я… — слова застряли в горле, она вдруг забыла, как говорить. Гермиона сглотнула, но пересохшее горло не позволило ей продолжить. Ладони вспотели, пальцы дрожали, и ей пришлось сильнее сжать документы, чтобы никто этого не заметил. Она подняла глаза на Лестрейнджа, взгляд вцепился в его лицо, будто надеясь найти там хоть какую-то поддержку. — Габриэль, это не мой проект. Как только слова слетели с её губ, она поняла, насколько они звучат нелепо. Кто в это поверит? Кто вообще станет меня слушать? Документы, что лежали у неё в руках, были написаны её стилем, в них встречались её заметки, пометки, подчёркивания, даже отдельные формулировки, которые она использовала раньше. Но сам законопроект? Она не писала его. Она не видела его раньше. Она не имеет к нему отношения. Пальцы нервно листали страницы, взгляд лихорадочно перескакивал с одной строки на другую, пытаясь найти хоть что-то, что объяснит, откуда это взялось и кто стоит за этим. Её разум отчаянно искал объяснение. А её тело уже знало, что за этим последует. Том не поверит. Он не станет разбираться, не даст ей шанса оправдаться. Он заставит меня заплатить за каждое слово, написанное в этом документе. Гермиона сделала глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки, но воздух в комнате казался тяжелее обычного, сдавливал грудь, мешал сосредоточиться. — Ты ведь знаешь… — она подалась вперёд, снова глядя на Лестрейнджа, и её голос дрогнул, но не сломался. — Ты ведь знаешь, что я больше не занимаюсь оборотнями. Это не я. Она сама не понимала, что пыталась этим сказать — оправдаться? Найти защиту? Объяснить? Раньше она бы не позволила себе говорить таким тоном, но сейчас её руки уже заметно подрагивали, сердце колотилось так сильно, что казалось, его стук слышен каждому в комнате. Она медленно перевела взгляд на Тома. Не на его лицо — на это она не осмелилась бы. Но на его руки. Он уже сжимает палочку. Белые от напряжения пальцы плотно обхватывали древко, и этот жест говорил гораздо больше, чем любые слова. — И всё же, это твои слова на документе, — произнёс Лестрейндж с привычной ровностью. — Не все… не все. — возразила она, её голос стал чуть громче, но в нём не было уверенности. — Поэтому я и прошу тебя внимательно прочесть и сказать, что именно отличается, — ровным тоном продолжил Лестрейндж, словно это была обычная деловая беседа. Ни сочувствия, ни осуждения. — Сосредоточься и сделай это сейчас. — Объясни, в чём дело, Габриэль. – голос Тома прозвучал тихо, но жестко. Лестрейндж задержал взгляд на Гермионе, обдумывая, стоит ли отвечать сразу, или лучше дать ей возможность осознать ситуацию. Затем сел в кресло, закинув ногу на ногу. — Мой Лорд, я бы всё-таки хотел, чтобы Софи сначала ознакомилась с документами, чтобы сделать более конкретный вывод. В его голосе не было тревоги, он говорил чётко, без лишних эмоций. Габриэль отдавал предпочтение фактам, а не догадкам. — Дело в том, что завтра в Министерстве Магии Германии состоится закрытое голосование, — продолжил он уверенным голосом, — на котором будет стоять вопрос: принять или не принять законопроект, описанный в этом документе. Он на мгновение замолчал, давая возможность этим словам осесть в воздухе. — Этот закон касается интеграции оборотней в волшебное сообщество. Лестрейндж не успел договорить. Лорд Вольдеморт поднялся резким, точным движением. Гермиона сжалась в спинку дивана, а пальцы вцепились в документы ещё сильнее. Напряжение в комнате резко изменилось. Оно не просто стало сильнее — оно ударило, обрушилось, как ледяная волна.  Долохов медленно подался вперёд, его глаза сузились, а пальцы коснулись рукояти палочки. Розье замер, но его взгляд на мгновение задержался на Томе, словно он анализировал ситуацию, готовясь реагировать в любой момент. Абраксас по-прежнему сидел так же непринуждённо, но его усмешка исчезла. Теперь он не улыбался. Гермиона не видела лица Тома. Но ей и не нужно было его видеть. Она чувствовала. Чувствовала, что он сейчас сделает следующий шаг. Чувствовала, что вот-вот что-то произойдёт. Лорд Вольдеморт подошёл к окну. — Продолжай. — Том говорил бесстрастно, но это было обманчиво.  Лестрейндж кивнул, не позволяя себе ни заминки, ни паузы: — Несмотря на то, что в Германии было совершенно жуткое количество убийств среди магглов, тем не менее укушенных магов становилось всё больше за последние полгода. Голос его звучал чётко и Гермиона знала, что каждое слово взвешено, продумано, сказано с максимальной осторожностью. — Целые семьи волшебников, опасаясь заражения, покидали магическое сообщество и скрывались среди магглов. Возникла паника. Гермиона держала в руках документы, но текст перед глазами плыл. Всё её внимание было сосредоточено не на бумагах, а на Томе. — И Министерство, желая избежать войны, нашло решение — позволить оборотням интегрироваться в общество волшебников. После этих слов наступила тишина. Глухая и удушающая. — Какой вздор… — Лорд Вольдеморт говорил отчётливо, размеренно, но его голос был насыщен ядом.— Какая жалкая попытка слабаков удержать то, что уже не поддаётся контролю. Он повернул голову к Лестрейнджу, и в его глазах мелькнул ледяной насмешливый огонь. — Позволить? Интегрировать? Он произнёс эти слова так, будто они сами по себе были грязными, отвратительными, как если бы он с трудом выговаривал нечто мерзкое. — Они решили, что если накормят этих тварей с ложечки и отведут в чистенькие дома, это изменит их природу? – Губы Вольдеморта дрогнули в кривой усмешке, но в ней не было ничего весёлого. — Оборотень останется зверем, даже если посадить его за один стол с волшебниками. Он произнёс это так, будто не сомневался ни на секунду, что оборотни не имеют права быть частью их мира. Будто для него сама идея, что маги могут хоть как-то уравнять себя с этими существами, была оскорблением, глупостью, слабостью, достойной презрения. — У нас там очень мало людей. Боюсь, голосование… — начал Лестрейндж, но не успел договорить. — Молчи. – Тёмный Лорд даже не повысил голоса, но одно это слово срезало Лестрейнджа, будто ножом. Тот моментально замолчал, даже не попытавшись продолжить. Тёмный Лорд не двинулся с места, но его присутствие теперь ощущалось иначе. — Антонин, — произнёс Вольдеморт, не отводя взгляда от тьмы за окном, — отправляйся к Мальсиберу и Яксли. Возьмите оборотней и наведите шум в Германии. Чем громче и ближе к Министерству, тем лучше. — Мой Лорд, — голос Антонина был ровным, но в нём мелькнуло сомнение. — До полнолуния ещё далеко, а… Он осёкся. Вольдеморт повернулся к нему. Не просто посмотрел, а развернулся всем телом, резко, хищно, будто ощутил запах слабости. — Ты думаешь, меня это беспокоит? – Глаза Вольдеморта сверкнули багровым огнём. Он не выглядел человеком. Этот взгляд был чужим, нечеловеческим, каким-то древним, наполненным силой, которой не должно было существовать в этом мире. — Я отдал приказ. Гермиона попыталась снова сосредоточиться на документе. Пальцы сжали листы крепче, но ничего из написанного не воспринималось разумом. — Мне нужна паника. Мне нужен страх. – голос Тёмного Лорда был не громким, но наполнял комнату полностью, словно это был единственный звук в мире. — Этот закон не должен быть принят. — Да, мой Лорд. – Антонин, уже стоящий возле двери, коротко поклонился. Он вышел, и дверь мягко закрылась за ним.  Тёмный Лорд стоял у окна, и его силуэт казался тёмным пятном, отбрасывающим долгую, зловещую тень. — Что ты там интересного понаписывала, м? – в этот раз Лорд Вольдеморт обратился к Гермионе. Голос прозвучал мягко, но в нём не было ничего утешительного. Напротив, именно от таких интонаций становилось по-настоящему страшно. Гермиона молчала. Она не знала, что будет хуже – пытаться оправдаться и вызвать ещё большую злость или промолчать, позволив ему самому решить, как наказать её. Что бы она ни выбрала, исход был один. Она прекрасно это понимала, и всё же… Сейчас, сидя здесь, ощущая на себе его взгляд, наполненный опасным, хищным вниманием, она вдруг стала лучше понимать Драко Малфоя. И Люциуса. И остальных Пожирателей. Нет, она никого не оправдывала, но она поняла, каково это — быть в их положении. Каково это — знать, что один неверный шаг, одно неудачное слово может стоить слишком дорого. Быть «хорошим» в такой ситуации совершенно не просто. Лорд Вольдеморт неотрывно смотрел на неё. — Я не стану задавать вопрос дважды. – он говорил тихо, без раздражения, без угрозы, но это ничего не меняло. — Я не знаю, я пытаюсь сосредоточиться. – она говорила ровно, но в голосе чувствовался страх. — Я не могу прочитать.  Не могу прочитать? Серьезно?  Эти слова вырвались неожиданно, она сама не ожидала, что признается в этом. — Почему же? – Том слегка склонил голову, его взгляд впился в неё, словно он разбирал её на части, изучая, с какого угла будет удобнее сломать. — Я нервничаю. – её голос прозвучал приглушённо. — Нервничаешь… – Том повторил задумчиво, на его губах появилась улыбка. Ну вот. Теперь ему нужно найти козла отпущения, кого-то, на ком можно выплеснуть накопившуюся злость.  И он его нашёл. — Некоторые листы на немецком, – ровно произнёс Габриэль Лестрейндж, не глядя на неё, – Я оставил и перевод, но местами сохранил оригинал. Возможно, именно поэтому ты не можешь прочитать. Конечно. Конечно, они на немецком. Как я могла не заметить? Гермиона настолько разнервничалась, что не осознала, когда оказалась в той части документа, где весь текст был ей непонятен. Она даже не пыталась разобраться – паника заглушила всё. — Верно. – её голос прозвучал тихо. Тёмный Лорд рассмеялся. Это был тихий, холодный смех, не злой, не громкий – скорее, насмешливый. Затем он неторопливо развернулся, сел обратно в кресло, взял со стола стакан с виски и поднёс его к губам, словно ничего и не произошло. — Дай мне это. – Вольдеморт протянул руку к Гермионе, не меняя выражения лица. Она не стала медлить. Пальцы дрогнули, но она быстро передала ему папку. — Иди, сыграй мне что-то. – его тон был расслабленным, будничным, как будто это была самая обычная просьба. – Я бы хотел послушать твою музыку. Гермиона осталась сидеть, не понимая, что только что произошло. Она смотрела на него, словно ожидая подвоха, намёка, чего угодно, что могло бы объяснить, зачем ему это сейчас. Но Лорд уже не смотрел на неё. Он развернул папку, пролистывая страницы, будто она и вовсе перестала существовать. — Ну же, не заставляй меня ждать. – Его голос прозвучал чуть тише, но теперь в нём чувствовалось нетерпение. Гермиона встала и направилась к роялю. Она двигалась без лишних эмоций, но внутри ощущала странное беспокойство. Когда её пальцы коснулись клавиш, то тут же нашли нужные ноты, словно они всегда ждали этого прикосновения. Она не думала о мелодии, не выбирала её осознанно, просто позволила пальцам двигаться. Но, прислушавшись, поняла, что ритм отражает её собственные мысли.  Музыка зазвучала мягко, спокойно, размеренно. Прошло три недели. Три недели спокойной и размеренной жизни, без резких изменений, без неприятных инцидентов, без вспышек гнева Тома. Даже на работе всё было удивительно ровно. Министерство жило в обычном ритме, сотрудники занимались привычной бюрократией, а под руководством Лестрейнджа работа оказалась на удивление упорядоченной. Чёткие инструкции, минимум лишних вопросов, строгость, но без ненужного давления. Всё было организовано до мельчайших деталей, никакого хаоса, только система. Конечно, от бесконечной бумажной волокиты никуда не деться, и порой целые дни уходили на отчёты, исправления, ненужную мелкую работу, но в этом тоже была структура, свой ритм. Гермиона даже почувствовала разочарование, когда вернулся мистер Селвин.  Она так и не выбралась к Ориону, чтобы обсудить свои финансы, но пока в этом не было необходимости. Ей ничего не требовалось, потому что Том позаботился о том, чтобы в доме было всё необходимое. Жить с ним оказалось комфортнее, чем она могла себе представить. Он не вмешивался в её личное пространство, ничего от неё не требовал, давал время на размышления, на книги, на работу. Он часто отсутствовал, нередко не ночевал дома, и Гермиона начала воспринимать это как норму. Музыка постепенно ускорялась, её пальцы двигались быстрее, аккорды становились тревожнее. Он никогда не говорил, куда уходит. Никогда не объяснял, чем занимается. А Гермиона никогда не спрашивала. Не потому что боялась задать вопрос, а потому что боялась получить ответ. Она знала, что делает вид, что не замечает очевидного, что предпочитает жить в иллюзии, где Том — просто мужчина, который возвращается домой, садится рядом, протягивает ей бокал вина, говорит что-то вкрадчиво-ласковое, касается её плеча. Она сознательно позволяла себе не думать о том, что вчера или сегодня он пытал кого-то, убивал и отдавал приказы на массовые казни. Холод пробежал по её рукам. Она провела пальцами по клавишам быстрее, будто пыталась стряхнуть с себя эти ощущения. Но мысли не исчезли. Они продолжали звучать вместе с музыкой, преследовали её, били в сознание с новой силой. Отвращение к самой себе нарастало, но оно не мешало ей играть. Руки двигались автоматически, но с каждым новым аккордом ей становилось всё тяжелее дышать.  Ей было стыдно. Её предплечье не украшала Чёрная Метка, но что это меняло? Она уже была одной из них. Она сидела с Пожирателями Смерти за одним столом, участвовала в их собраниях, изучала их законы, перерабатывала их, вносила правки, делала их более точными, эффективными, удобными для их системы. Она редактировала документы так, чтобы в них не осталось пробелов, не возникало вопросов, чтобы всё работало так, как хотел Том. Она адаптировала их под новый порядок, под власть, которая утверждалась его именем. Том был доволен её работой. Иногда, перечитывая свои же исправления, она ловила себя на мысли, что прошла бы через них не как жертва, а как архитектор этой системы. Она понимала логику этих законов, их механику, даже если не могла признаться себе, что они стали её работой. Том ничего не говорил, но она чувствовала его одобрение. И от этого становилось только страшнее. Она принимала участие в тренировочных дуэлях и понимала, что с каждым разом тёмные заклинания даются ей всё легче. Особенно жестокие. Она объясняла себе, что не виновата, что у неё нет выбора, что Том заставляет её. Но действительно ли он заставлял? Музыка резко сменилась, стала агрессивной, тяжёлой. Гермиона уже не была слабой. Уже не была той, кто жмётся к стене в ожидании удара. Она стала сильной, опасной, жестокой. Она больше не боялась ранить кого-то во время дуэли, потому что быстро поняла, что если не она, то её. Если она не будет бить первой, её сломают, заставят подниматься снова и снова, пока её тело не перестанет подчиняться. Том не знал жалости, не делал исключений, не останавливался даже перед ней. На тренировках он не был тем мужчиной, который сидел рядом по вечерам, касался её руки, разговаривал с ней тёплым голосом. Он был хищником, который проверял, сколько она выдержит. Её сбивали с ног, но не позволяли оставаться на земле дольше нескольких секунд. Она задыхалась от боли, но знала, что слёзы не помогут, что стоны ничего не изменят. Что, если она будет недостаточно хороша, её сломают. На тренировках он был не просто учителем, а палачом. Потом всё заканчивалось. После тренировок они возвращались в мир, где всё снова становилось роскошным, лёгким. Малфой рассказывал истории, Нотт смеялся, бокалы наполнялись виски и вином, их разговоры звучали спокойно и отстранённо, словно никто не помнил, что происходило несколькими часами ранее. Они сидели в дорогих заведениях, наслаждались жизнью, праздниками, приёмами, будто кровь на руках не играла роли. Словно им принадлежал этот мир.  Но разве он не принадлежал им? Гермиона не верила, что это может длиться вечно. Музыка под её пальцами сменилась, теперь она звучала печально, мелодично, проникновенно. Она ждала, что что-то произойдёт, потому что спокойствие всегда бывает обманчивым. И вот это случилось. Против неё использовали её же слова. Её собственные записи, опубликованные статьи, личные размышления стали основой законопроекта по интеграции оборотней в Германии. Всё, что она когда-то говорила, теперь обернулось против неё. Как доказать, что я не имею к этому отношения? Она знала, что Том не поверит ей. Ей оставалось лишь ждать. Она уже предчувствовала болезненный сеанс Легилименции. От одной мысли об этом виски сдавило, будто Том уже рвался в её сознание. Музыка снова ускорилась. Напряжённые ноты сливались с тревогой в её сердце, становились мрачными, тяжёлыми.  Её пальцы начинали уставать, дыхание стало неровным. Она пыталась вернуться к более спокойной мелодии, но, когда дотронулась до клавиш, рояль больше не издавал звука. Гермиона остановилась, чувствуя, как время замедлилось. Она повернула голову и встретилась взглядом с Томом. Он не сказал ни слова, просто слегка двинул рукой. Едва заметный жест, который не требовал объяснений. Она послушно встала, оставила рояль и вернулась на диван. Тишина в комнате показалась ей слишком оглушительной. — Это было приятно, — сказал Лорд Вольдеморт. Волшебница не поняла, что именно он имел в виду. Он говорил о музыке или о её страхе? Он наслаждался её игрой или тем, как она чувствовала себя сейчас? Что именно ему понравилось — мелодия или её беспомощность? — Ты всё ещё нервничаешь? – спросил Тёмный Лорд. Да, конечно, я всё ещё нервничаю. Но мне нельзя лгать и нельзя показывать слабость. Выкручивайся, Гермиона, как хочешь. — Не так, как прежде, — спокойно ответила она. Это была правда. За всё это время её тревога только усилилась, но она научилась не показывать её, контролировать голос, сохранять ровное дыхание. Можно дрожать внутри, можно чувствовать, как сжимается живот и сводит виски, но снаружи — только спокойствие. Вольдеморт смотрел на неё с внимательностью, от которой хотелось отвести взгляд. Он не торопился с ответом, будто оценивал её слова, ищя в них то, что нужно. Затем он кивнул, сделав для себя какой-то вывод. — Хорошо. Тогда, думаю, теперь ты сможешь прочесть внимательно и сказать наконец, своё мнение. Он протянул ей папку. Гермиона взяла её, ощутив тяжесть бумаги, но понимала, что настоящий груз лежит вовсе не на её руках, а внутри. Она развернула страницы, снова пробежалась глазами по знакомым формулировкам, снова увидела свои собственные слова, которые теперь использовались против неё. Она знала, что текст не изменился, что он такой же, каким был несколько минут назад, но всё равно надеялась найти в нём что-то новое. — Габриэль, что думаешь по поводу всей этой ситуации? — Тёмный Лорд перевёл взгляд на Лестрейнджа. — Я думаю, что как только Германия примет закон и он войдёт в силу, то же сделает и Франция. Нам тоже придётся занять позицию, и, боюсь, мы можем оказаться в меньшинстве, — ответил Лестрейндж, его голос был ровным, но в словах читалась осторожность. Габриэль не спешил с выводами, но, если он уже сказал это вслух, значит, для него ситуация действительно требовала внимания. — Абраксас? — Вольдеморт посмотрел на Малфоя. Он задумчиво покрутил бокал в пальцах, потом откинулся назад, словно уже нашёл решение. — Нам нужно отпустить оборотней. Мы не можем их удерживать. Это пахнет Азкабаном, — сказал Малфой, его голос звучал спокойно, но твёрдо. — Ты прав. Посмотрим, сколько из них вернётся из Германии сегодня. — задумчиво протянул Лорд Вольдеморт. Он сделал короткую паузу, прикидывая что-то в уме, взвешивая возможные последствия. — Но я не могу спокойно отпустить тех, кто из поместья Рудгара. Они опасны. Они исполнят любой его приказ, я не могу так рисковать. Морвен? Гермиона поняла, о ком он говорит. Финн. Брат Калеба Риверса. Один из тех, кого она спасла в ту ночь, вместе с ещё семерыми оборотнями, которых держали в плену в поместье Рудгара. — Их следует убить, мой Лорд, — без колебаний произнёс Морвен Нотт. Его голос был твёрдым, в нём не звучало ни сомнения, ни жестокости. Просто констатация факта, будто он говорил об очередной бумажной работе или стратегическом ходе, который необходимо сделать. — А ты что думаешь, Софи? — спросил Вольдеморт, переводя на неё внимательный взгляд. — Ты ведь уже прочитала документ, не так ли? Она подняла глаза от страниц, которые держала в руках, но в её голове текст всё ещё мелькал отдельными фразами, застрявшими в сознании. — Прочитала, — подтвердила она. — Здесь не хватает пунктов, регулирующих безопасность волшебников от оборотней. Они дают оборотням права, но при этом нарушают права волшебников. В моём проекте ничего подобного не было. — У тебя был готовый проект или только хаотичные записи, с которыми мне уже предоставилась возможность ознакомиться? — голос Лорда был спокоен, но в нём чувствовался подтекст. Он знает ответ. Он видел мои записи. — Только те записи, — признала она. Это не была ложь. Она действительно не составляла полноценного проекта, а только делала наброски, размышляла, искала возможные решения. — И те хаотичные записи были моими личными заметками, — продолжила она, чуть крепче сжимая папку. — Я их никому не показывала. То, что я представляла мистеру Селвину, было гораздо более скромным. Она произнесла это, глядя прямо на Тома, но внутри чувствовала, как дрожь возвращается в руки. То ли от усталости после игры на рояле, то ли от напряжения, которое не отпускало ни на секунду. То ли от страха, что сейчас в неё полетит проклятие. Она уже привыкла ждать этого. Но можно ли по-настоящему привыкнуть? К этой боли, от которой тело не слушается, к агонии, которая прожигает каждую жилку? Можно ли привыкнуть к тому, что он смотрит на тебя, оценивает, взвешивает, решает, наказывать или нет? Но ожидание наказания всегда было хуже самой боли. — Я делала упор на контроле и безопасности в первую очередь. В этом же документе всё внимание уделено защите прав оборотней, — она на мгновение замолчала, подбирая слова. — Я немного писала об этом в своих заметках, особое внимание уделяя пункту, который предлагал признать статус оборотня не преступлением, а магической особенностью, вроде метаморфомагии. Как только она произнесла эти слова, в воздухе повисло напряжение. Она осознала, что сказала, ещё прежде, чем договорила. Осознала, что в глазах Лорда Вольдеморта это уже преступление. Но она не взяла назад сказанное. — В любом случае, — продолжила она, стараясь говорить твёрдо, — я официально нигде об этом не упоминала. Она подняла на него глаза. Это был опасный взгляд.  Слишком открытый. Слишком честный.  Слишком надеющийся. — Я не имею отношения к этим документам, я не участвовала в их составлении. Том смотрел на неё. Том всегда смотрел слишком внимательно. Она не отвела взгляда. — Я верю тебе. Почему ты так нервничаешь? — сказав это, он сделал паузу, наблюдая за её реакцией. — Я не стану наказывать тебя дважды за ересь, которую ты бездумно написала на бумаге. Гермиона почувствовала, как по её спине пробежал холод. — Так что ты думаешь по поводу тех оборотней, которых ты вытащила из поместья в Германии и которые, как ты сама слышала, выполнят любой приказ Рудгара? — Вольдеморт говорил ровно, но в его голосе скользнула непроизносимая усмешка, явный вызов. — Морвен предлагает их убить. А что думаешь ты? Гермиона уже знала, что скажет, но понимала, что эти слова ничего не изменят. — Я не желаю им смерти, это дети, — наконец произнесла она. После этих слов повисла пауза. Гермиона чувствовала, что Том по-прежнему смотрит на неё, но сама не поднимала глаз. Её взгляд был прикован к его рукам, к палочке, которая спокойно лежала в его пальцах. — Но моё мнение не имеет значения, мой Лорд. Он явно заметил её взгляд. — Что ты предлагаешь? — в его голосе прозвучала насмешка, развлечение от всей этой ситуации. Он играл. Он наслаждался этим моментом — тем, как она пытается найти выход там, где его нет. — Я могу сварить зелье, подавляющее сущность оборотня на время, — сказала она. — Оно не гарантирует полного подавления, но может значительно ослабить их способности. — Я отпущу их домой, в их семьи, дам им это зелье и потом буду надеяться, что они не поубивают всех вокруг, так? — Тёмный Лорд улыбнулся, но в этой улыбке не было тепла. — Да, — вдруг резко ответила Гермиона, раздражение прорвалось само собой. Она не выдержала. — Я не вижу другого выхода. Поэтому я и хотела бороться за их права. Чтобы создать им безопасное место, где они никому не причинили бы вреда во время превращений, а в остальное время могли бы существовать как обычные маги. Том ничего не сказал, просто смотрел на неё, выжидая. — Но Министерство никогда не пойдёт на это. Так что тут не о чем разговаривать. Что я должна сказать? Что нужно убить восемь несовершеннолетних волшебников? Волшебников, которых я спасла практически ценой своей жизни? Гермиона покачала головой: — Я этого не сделаю. Лорд Вольдеморт всё так же смотрел на неё, но в его взгляде не было ни раздражения, ни удивления. Он ждал этих слов. — Кто должен покрывать расходы такого безопасного места? — наконец спросил он. — Допустим, я на это согласен. Блэки будут за это платить? Орион? — Нет, мой Лорд, — коротко ответил Орион Блэк. — Раз Министерство не будет оплачивать, тогда кто? — Вольдеморт приподнял брови. — Или мне их впустить в свой подвал? А если и так, ты решишь этот вопрос с Министерством? Когда Авроры придут, чтобы арестовать меня и выслать в Азкабан за насильственное удерживание оборотней? Гермиона смотрела на него, не в силах скрыть удивление.  Он объясняет. Он действительно объясняет мне всё это сейчас. Но зачем? Она медленно перевела взгляд на Лестрейнджа, будто надеясь найти ответ там. — Я не знаю, — сказала она, а затем, прежде чем успела остановить себя, произнесла, — Габриэль, ты считаешь, что нет другого выхода? Что их надо убить? Она почувствовала, как в комнате стало ещё тише. И почему я обратилась именно к нему? Я же знаю его отношение к оборотням. — Я считаю, что здесь нет других вариантов, — без тени сомнения произнёс Лестрейндж. — Они подчиняются Рудгару. Либо он, либо они. Иначе смертей не избежать. — Но если Рудгар не отдаст приказ, а точнее, если они его не услышат, они ведь не станут действовать? Вряд ли у них есть… ментальная связь… — слова сами застряли у неё в горле, звучали слабо и неуверенно. — У них есть связь, и я это знаю, — перебил её Вольдеморт, словно дальнейший спор не имел смысла. Он чуть подался вперёд, пристально глядя на неё, и теперь его взгляд был строгим. — Ты действительно думаешь, что я бы позволил им оставаться в живых, если бы не изучил их достаточно? Если бы не проверил? Если бы не убедился в том, что они не представляют опасность? Я не рассуждаю в догадках, Софи. Я знаю. Он говорил спокойно, но чем спокойнее звучали его слова, тем сильнее они давили на неё. — Я скажу тебе больше, — продолжил он, откидываясь на спинку кресла, но не отводя глаз. — Даже изменяя их сознание, даже вторгаясь в их разум, я не могу разрушить эту связь. Она встроена в них, заложена на уровне, к которому я не имею доступа. Это не что-то, что можно заблокировать или вытеснить, это их суть. Он сделал короткую паузу, давая ей время это переварить. — Они сами могут не осознавать этого, могут считать, что способны сопротивляться. Но как только Рудгар отдаст приказ — они исполнят его, и ничто их не остановит. Ни твои слова, ни твоё зелье, ни твоё желание их спасти. Лорд Вольдеморт говорил без эмоций, но его слова были абсолютными, не оставляющими места сомнениям. — Сейчас они находятся в сравнительно безопасном месте, конечно, без возможности его покинуть. Гермиона уловила в его тоне лёгкую усмешку. — Я собирался их использовать. У них могла быть ценность. Но с учётом новых обстоятельств, я не могу их больше держать. Ты же понимаешь почему? Он говорил так, будто это был очевидный ответ, который она и так должна знать. — Я нарушаю закон, — продолжил он, и в этих словах не было ни беспокойства, ни раскаяния, ни тени колебаний. —  Остальные оборотни мне подчиняются. Я контролирую их и могу позволить им вернуться к своим семьям. Но с этими… с этой восьмёркой всё иначе. Тёмный Лорд выдержал короткую паузу, но не потому, что ждал ответа — просто наблюдал за ней. — Может, ты хочешь взять на себя ответственность за них? Останешься с ними, будешь следить, чтобы они не сделали ничего непоправимого? Он говорил безо всякой иронии, без сарказма, но всё же Гермиона понимала, что это не предложение, а риторический вопрос. — А если вдруг заглянут Авроры, ты объяснишь им, почему держишь запертыми несовершеннолетних оборотней? Ты будешь доказывать, что делаешь это ради их же блага? Гермиона не знала, что ответить. Вольдеморт ждал ровно секунду, а затем продолжил: — Так что мне делать? Дать приказ их отпустить? Позволить им вернуться домой, к своим семьям? Пусть растерзают родных, соседей, тех, кто окажется рядом в нужный момент? – Его голос звучал твёрдо, с каждым словом становясь всё жёстче. — Я был в их сознании, Софи. Ты не понимаешь, с кем имеешь дело. Он говорил не для того, чтобы напугать её, а потому, что уже сделал вывод, который считал единственно верным. — Эти «дети» убивали. Они не думали, не колебались, не испытывали жалости. Они рвали плоть с удовольствием. Они убивали часто, много, жестоко. Гермиона не могла больше смотреть на него. Она снова перевела взгляд в документ, но не затем, чтобы перечитать текст. Просто чтобы хоть ненадолго отвлечься от того, что только что услышала. — Я жду ответа, — сказал Вольдеморт. Он произнёс это спокойно, без тени раздражения или нетерпения, как человек, который уже знает, что получит то, чего хочет. Гермиона подняла голову быстрым, отрывистым движением. — Да! — её голос сорвался, но она не отступила. Глаза наполнились слезами, но она не позволила им упасть. — Их надо убить! Слова прозвучали резко, она выплюнула их с болью. — Это то, что ты хотел услышать? — продолжила она с горечью, дыхание сбивалось, но она не замолчала. — Скажи, тебе этого мало? Или прикажешь теперь мне лично их поубивать?  Она запнулась, сглотнула, но взгляд не отвела.  Лорд Вольдеморт поднялся неторопливо, движением, в котором сквозила опасная, хищная грация. Он посмотрел на неё сверху вниз.  — Не забывайся, Софи, — голос его оставался ровным, но теперь в нём крылась опасность, куда страшнее гнева. — Иначе именно это я и заставлю тебя сделать. Да, он заставит. Он может. Гермиона знала это так же отчётливо, как знала, что ему не нужно повторять сказанное дважды. Грудь сдавило так сильно, что на мгновение ей стало трудно дышать. Она отвела взгляд, стиснула зубы, но её голос теперь звучал тише, сдержаннее. — Прошу простить меня, мой Лорд. Боль от этих слов оказалась совсем иной. Не та, что проходит со временем, а та, которая медленно разъедает изнутри, вытравливает что-то важное, что-то, за что она ещё недавно держалась. Тьма окутывала её всё глубже, поглощая без остатка, и границы между добром и злом становились всё размытее. Какие границы? Она только что обрекла на смерть восьмерых детей. Она не принимала решения, но именно её голос произнёс эти слова вслух, именно она признала, что другого выхода нет. Ради общего блага. Фраза неприятно зазвучала в голове, словно кто-то произнёс её прямо у неё за спиной. Геллерт Гриндевальд оправдывал этим убийства, разрушения, самые кощунственные преступления. Я сейчас делаю то же самое? — Я рад, что мы смогли всё выяснить и прийти к общему решению, — произнёс Лорд Вольдеморт. Он говорил так, будто мнение других вообще играло для него какую-то роль. — Уже поздно. Я не должен вам напоминать, господа, что делать, — его голос звучал спокойно. — Я хочу знать обо всех решениях, принятых завтра в Министерстве Германии. Волшебники не сговариваясь кивнули. Лорд Вольдеморт перевёл взгляд на Гермиону. — Аппарируешь со мной, дорогая? — в его голосе зазвучала лёгкая насмешка. — Или ты злишься на меня? Гермиона поднялась с кресла. — Спокойной ночи, — сказала она, обращаясь к остальным волшебникам. Волшебница не смотрела, как они реагируют, просто подошла ближе к Тому. — Я устала и хочу домой, — добавила она тихо. Он улыбнулся, довольный этим ответом, и, не торопясь, направился к двери, открывая её перед ней и пропуская вперёд. Гермиона вышла первой, чувствуя, как его внимательный взгляд скользит по ней, даже когда он остаётся позади. Когда они вернулись в квартиру, Том почти мгновенно изменился. Словно скинул с себя холодную, мёртвую маску Лорда Вольдеморта, как снимают тяжёлую мантию после долгого дня. Поза стала расслабленнее, движения естественнее, взгляд человечнее. Он молча стянул с себя мантию, затем неспешно расстегнул пиджак, снял галстук, будто возвращая себе обычность, доступную только здесь, в этих стенах. Подойдя к столику, налил себе стакан воды и сделал медленный глоток, не говоря ни слова. Это было странно. Это всегда было странно — видеть, как он так легко переходит из одной своей версии в другую, как будто Вольдеморт и Том были разными людьми. Но она знала, что это не так. Он был тем же самым человеком. Просто ей одной позволено видеть эту грань. — Мне жаль, что мои слова использовали таким способом, — мягко сказала Гермиона, подходя ближе. Она остановилась рядом, но не слишком близко, давая ему пространство, но при этом не отступая. — Я не должна этого говорить, но… возможно, если бы оборотней защищали больше, то такая ситуация вообще не возникла бы. Она знала, что не должна была этого говорить. Но сказала. Том повернул к ней голову, его взгляд был непроницаемым, но в нём не было гнева. — Ты права, — ровно сказал он. — Ты не должна этого говорить. Том поднял руку и потер переносицу, словно раздумывая, что именно сказать дальше. — Неужели ты и правда не понимаешь, что дело совсем не в оборотнях? Никому нет дела до их прав. Их судьба не имеет значения. Единственное, что имеет — это власть и сила. – он говорил тихо и уверенно. — Кто-то использует ситуацию. Или, что вероятнее, создал её сам. Гермиона внимательно слушала. — Всё это связано, — продолжил он, теперь уже смотря не на неё, а в пустоту перед собой, как будто прокручивая в голове всё, что уже понял. — Чем больше я узнаю, тем сильнее убеждаюсь: за всеми этими событиями стоит один и тот же человек. Его голос звучал глубже, напряжённее, он подбирался к разгадке, которая была слишком близко, но всё ещё ускользала. — Я знаю его. – эти три слова прозвучали не как догадка, а как факт. — Он очень близко. Достаточно могущественный, влиятельный, мудрый. Достаточно осторожный, чтобы столько времени оставаться в тени. Он замолчал на секунду, его мысли снова куда-то унеслись. Потом Том вновь посмотрел на девушку. — И поверь, последнее, о чём этот кто-то думает, — это права оборотней. Гермиона не была уверена, сказал ли он это ей, или просто озвучил мысли, которые давно сформировались в его голове. Но в одном она не сомневалась.  Он прав. — Почему ты так испугалась меня сегодня? — спросил Том, в его голосе скользнул невесомый оттенок любопытства. Он не хотел развивать предыдущую тему. Том медленно дотронулся до её плеча, его пальцы были тёплыми, уверенными, касание было не властным, но обладающим весом. — Разве я дал повод? — Я думала, ты не поверишь мне, — призналась она. Голос её был тихий, неуверенный, слова не хотели покидать губы. — Не поверишь, что я не имею ничего общего с этим проектом. Том наклонился ближе, его пальцы плавно прошли по её плечу, затем дальше, к ключице. — Даже если бы я не поверил, — произнёс он низким голосом, — я бы не причинил тебе серьёзного вреда. Его пальцы остановились у её ключицы, задержались там на несколько секунд, словно он чувствовал её пульс.  — Ты же это знаешь, Софи, — его голос стал тише, но звучал только сильнее. — Ты слишком ценна для меня, чтобы я мог тебя потерять. Он положил руку ей на талию, а затем медленно провёл вверх, к лопаткам. Она не отпрянула, не отодвинулась. — От этого не становится легче, — ответила она, и в её голосе прозвучала тонкий оттенок уязвимости. Гермиона не хотела, чтобы он услышал страх, но знала, что он всё равно его почувствовал. — Откуда мне знать, что в этот раз ты не перейдёшь границу? — продолжила она, теперь громче. — Даже одно Круцио, Том… Это невыносимая боль. К ней нельзя привыкнуть, к ней нельзя подготовиться. Она не умоляла, не жаловалась. В её голосе было слишком много правды, чтобы он не услышал этого. Том смотрел на неё внимательно, не сводя глаз. Его пальцы остались на её теле, он не убрал руку, не отстранился, не дал ей пространства. — Мне жаль, — сказал он тихо. Его голос был нежным, искренним, но в нём не было раскаяния. Он притянул её к себе, его рука скользнула вверх, вдоль её шеи, пока пальцы не погрузились в её волосы. — Жаль, что мне приходится причинять тебе боль, — прошептал он ей в макушку. — Я не умею иначе. Гермиона позволила ему держать её, касаться её, позволила этому моменту затянуться, но затем чуть отстранилась, подняв взгляд. Она смотрела прямо ему в глаза, пытаясь понять, насколько его слова были правдой. Искренность? Он мог быть искренним. — Не умеешь или не хочешь? — тихо спросила она, не отводя взгляда. Том усмехнулся, в этой усмешке не было насмешки, в ней было одобрение. — Кнут и пряник, — ответил он лениво, словно обсуждал нечто совершенно очевидное. — Это единственный способ. Его пальцы слегка сжали её талию, подчёркивая смысл сказанного. — Ты ведь знаешь, что это не самый действенный способ, — не отступала Гермиона. — Ты заставляешь меня бояться, а потом спрашиваешь, почему я дрожу? Она блеснула глазами, позволяя ему увидеть вызов в них. — А может, я вообще из тех, на кого «кнут» не действует. Его пальцы скользнули вверх по её спине. Потом он наклонился чуть ближе, почти касаясь её губами. — О, милая, — произнёс он тихо, — До сегодняшнего дня по отношению к тебе я использовал только пряник. И он улыбнулся. Эта улыбка, такая ленивая, уверенная, хищная, была опаснее любого проклятия. Гермиона почувствовала дрожь, но не знала, что именно заставило её тело так отреагировать. То, как его голос шептал её имя, то, как его пальцы продолжали касаться её, или то, что она знала, что он не врёт. Она вспомнила всю ту боль, которую он ей причинял. Он неоднократно доводил её до грани жизни и смерти. Никто и никогда за всю её жизнь не причинял ей столько боли, сколько он. Не только физической. Но если это был его «пряник», то что он вообще называл «кнутом»? — Нет другого способа? — голос Гермионы звучал твёрдо, она не отводила взгляда от его глаз. — Обязательно их убивать? Неужели ты не можешь придумать ничего другого? Том смотрел на неё несколько секунд, прежде чем отступил к камину. — Меня порой удивляет твоя наивность, — лениво заметил он, опускаясь на диван с расслабленной уверенностью. В каждом его движении было что-то завораживающее, в том, как он медленно откинулся назад, спокойно вытянул ноги, не спеша заговорил снова. — Ты действительно думаешь, что меня заботят эти твари? — Я сильный волшебник, но не всемогущий. Пока ещё нет, — признался он, и в его голосе слышалась не самоуверенность, а факт, который не вызывал у него сомнений. — Я не собираюсь угодить в Азкабан. Авроры не сидят без дела, а в моих кругах есть предатели. Думаешь, я стану рисковать ради убийц, которые убивают волшебников? На магглов мне плевать, но кровь волшебников — нет. — Они тоже волшебники, — прошептала Гермиона. Том замер, его взгляд стал ещё острее, а губы тронула улыбка, но от неё веяло холодом. — Скажи это ещё раз, и моему терпению действительно придёт конец, — его голос прозвучал твёрдо. Он смотрел на неё так, будто рассматривал шахматную фигуру, которая делает неудачный ход, но всё ещё остаётся на доске. — Довольно, — произнёс он, легко поманив пальцем. — Иди сюда. Гермиона не двинулась. — Нет, Том, — её голос был ровным, но напряжение ощущалось слишком отчётливо. — Я не хочу. Он смотрел на неё, словно её слов не существовало. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он не повторил приказа, не напоминал ей, кто здесь принимает решения. Он просто ждал. Гермиона понимала это. Она знала, что её отказ ничего не значит. Слабо улыбнувшись, понимая, насколько жалко выглядит её улыбка, она подошла и села рядом с ним на диван. В следующую секунду он уже обнимал её. Его руки легли на её спину, движение было мягким, но твёрдым, окутывающим, лишённым резкости, но наполненным властью. Его тепло пробралось под кожу, и в этот момент было невозможно отделить близость от подчинения, власть от привязанности. Она задержала дыхание. Он почувствовал.  Конечно, почувствовал. — «Когда я перестану любить тебя, хаос вновь воцарится.» – Том произнёс это негромко, задумчиво, словно говорил не с ней, а с самим собой.  Он цитировал Уильяма Шекспира, и Гермиона мгновенно узнала эти слова. Именно этой маггловской книгой она прикрыла тот тёмный фолиант в своём воспоминании. Она посмотрела на Тома внимательнее. Надо же… Он обратил на это внимание. Он знаком с Шекспиром? Хотя, если подумать, в приюте у него вряд ли был доступ к магической литературе. Приходилось довольствоваться маггловской классикой. «Когда я перестану любить тебя, хаос вновь воцарится.» Эти слова принадлежат Отелло. Он убил Дездемону. Женщину, которую любил больше жизни. Меня ждёт такой же финал? Его пальцы неторопливо прошлись по её волосам, нежно, медленно, он ощущал каждую прядь, впитывал текстуру, её тепло. Гермиона облокотилась на него, позволила себе почувствовать его близость, ощутить, как ровно и спокойно бьётся его сердце. Щека прижалась к его груди, и в этот момент что-то в ней дрогнуло. Она не хотела плакать. Но глаза наполнились слезами, и по щеке медленно скатилась одна, затем другая. Том не отстранился, не спросил, не стал вытирать слёзы с её лица. Его ладонь лишь плавно опустилась ей на спину, тёплая, уверенная, удерживающая её рядом. — Если ты хочешь изменить мир, — заговорил он тихо, его голос звучал спокойно, ласково, но при этом в нём была твёрдость, — ты должна принимать трудные решения. Его губы коснулись её виска. Не в поцелуе, просто как тёплый шёпот дыхания, ощущение, от которого пробегали мурашки. — Не прячься за моралью, Софи. Она зажмурилась, пытаясь сохранить внутри тот хрупкий баланс, который не давал ей потерять себя окончательно. Но он был слишком близко, его слова проникали под кожу, вгрызались в сознание, оставляя свой след. — Мораль — понятие относительное. – сказал Том. Она не стала спорить. Не потому, что согласилась. А потому, что боялась, что он прав. Том чуть наклонился, его губы оказались всего в нескольких миллиметрах от её. — Поцелуй меня, ma chérie. – его голос был сладким, но в нём не было просьбы. Она посмотрела на него, задержалась на секунду, но затем всё же сделала это. Поцелуй был лёгким, невесомым, осторожным, но холодным. Он позволил ей самой пересечь эту границу, позволил коснуться его губ. Когда она отстранилась, он открыл глаза, и его взгляд задержался на её лице. Он видел её печаль, её грусть, её боль. Она это знала. Но ему это не мешало. — Нет, не так, — голос был твёрдым, но не жёстким. Том притянул её ближе. Теперь это был уже не осторожный, не холодный поцелуй. Он был глубоким, жадным, властным. Он требовал, покорял, забирал её в себя, не оставляя шанса на сомнение. Его пальцы сжали её талию, захватили, подчинили, окутали. Гермиона растворилась в нём, позволила моменту стать её реальностью, потому что сейчас не существовало ничего, кроме этого мгновения. Это был единственный способ забыться, хотя бы на миг представить, что этот Том, сидящий с ней на диване, не имеет никакого отношения ко всем ужасам, творящимся за пределами этого момента. Существует ли для меня ещё та самая «мораль», о которой говорил Том? Она не знала. И она не была уверена, что хочет знать ответ.