Глава 79

Семьдесят девятая глава Гермиона Багровая симфония Кровь. Кровь. Кровь. Красные линии рассекали пространство, превращая его в холст насилия. Они тянулись по полу, растекались на бархатных диванах, капля за каплей впитывались в узорчатые ковры. Здесь кровь не просто пролилась — она стала частью этого места, пропитала его, навсегда стерев тонкую грань между жизнью и смертью. Бархатные диваны, некогда изысканные и роскошные, теперь выглядели зловеще, напитавшись чужими жизнями. Отполированный белый паркет для дуэлей был покрыт липкими, тёмно-багровыми разводами. Свет люстр, отбрасывая неровные блики на лужи крови, делал картину ещё более болезненно-реальной. Тела. Мужчины и женщины, чьи наряды ещё недавно источали аристократическую безупречность, теперь казались частью этого хаоса. Дорогие платья и костюмы были испачканы, порваны, а их обладатели застыли в неестественных позах, рассыпаясь по залу, словно брошенные шахматные фигуры. Драгоценности всё ещё мерцали в свете люстр, но теперь они выглядели нелепыми — мёртвыми украшениями на мёртвых телах. Столы, те, что не были перевёрнуты или разбиты в ходе бойни, ещё хранили следы прежней жизни. На их гладких поверхностях стояли бокалы с недопитым вином, чьё рубиновое содержимое теперь напоминало кровь. Закуски оставались нетронутыми — роскошные угощения, приготовленные для изысканного вечера, теперь превратились в безмолвных свидетелей трагедии. Музыка больше не звучала. Тишина давила. Её вязкость была ощутимой, помещение задержало дыхание, пытаясь впитать в себя ужас произошедшего. Не было ни криков, ни голосов — только безмолвие, в котором звенела неотвратимость. Запах. Воздух всё ещё хранил следы прежней роскоши. Стойкие, дорогие духи, которые оставляли за своими обладателями элегантный аромат, теперь казались удушающими. Их приторная сладость не смешивалась, а разрывалась на части резкими, металлическими нотами крови. Всё это создавало странную, неправильную симфонию — симфонию смерти. На одном из диванов, за тем самым столиком, за которым всего час назад они сидели среди ещё живых волшебников, теперь одиноко сидел Абраксас Малфой. Его белая рубашка оставалась чистой, лишь широкие манжеты были заляпаны кровью — тёмные пятна расплылись на ткани, застыли на сгибах, но он, казалось, даже не замечал этого. Светлая серая жилетка осталась аккуратной, почти неприкосновенной, как будто этот вечер не оставил на нём и следа. Волосы были чуть взъерошены, но взгляд оставался спокойным, отстранённым, словно всё это не имело к нему отношения. Его ноги были широко расставлены, локоть покоился на одном колене, а в руке он держал бокал с виски. Свет люстр отражался в тёплом спирте, прячась в его глубине. Недалеко, опираясь на спинку другого дивана, стоял Антонин Долохов. Белая рубашка с закатанными рукавами, чёрный жилет, в пальцах сигарета, тлеющий огонёк которой тускло мерцал. Он делал короткие, размеренные затяжки, а густые клубы дыма поднимались вверх, растворяясь в пропитанном кровью воздухе. Неуместный в такой ситуации смех Гермионы заставил мужчин обратить на неё внимание.  Смех прозвучал резко, заставив воздух в зале дрогнуть. Он был неправильный, надломленный, истеричный. Она тут же прижала ладонь к губам, но звук уже вырвался наружу, цепляясь за стены. Смех дрожал, срывался, становясь не громче шёпота, исчезающего в тишине. На её глазах выступили слёзы, но она продолжала улыбаться. Её плечи заметно дрожали, придавая всей её фигуре болезненную неустойчивость. Лорд Вольдеморт уже стоял возле Долохова. Абраксас остался на месте, не двинулся, даже когда взгляд Тёмного Лорда скользнул по нему. — Я сказал не устраивать резню. Или вас так легко охватывает жажда крови, что вы теряете даже способность думать?  Голос Вольдеморта был громким, жёстким. Он редко позволял себе повышать тон, но сейчас не скрывал ярости. Взмах рукой, и стол, стоявший рядом, с грохотом ударился о стену. Бокалы с недопитым вином взорвались облаком стеклянных осколков, деревянные ножки треснули, а тёмно-бордовая жидкость растеклась по полу, сливаясь с кровью. Но Гермиона не испугалась. Она шла. Не спеша, осторожно переступая через тела, словно сквозь призрачный, нереальный мир. — Ситуация вышла из-под контроля, — произнёс Долохов спокойно, но в голосе чувствовалась жёсткость. — Они вели себя так, будто находились под воздействием заклинания. Нападали без раздумий, без сомнений, с отчаянной решимостью. Мы сделали то, что было необходимо. Очередной всплеск магии — и большое зеркало с треском рассыпалось на пол. Гермиона слышала звон падающих осколков, но он казался далёким, приглушённым, как если бы звук доносился сквозь толстую стену. — Женщины? — голос Тёмного Лорда был низким, напряжённым, в нём сквозило яростное раздражение. — Эти ночные феи Парижа тоже пытались на вас напасть? — Нет. Только мужчины. Несколько. — Долохов говорил ровно. Он был на взводе, но держал себя в руках. Как всегда. — Мы не могли оставить свидетелей. — А трупы? — голос Вольдеморта стал тише, опаснее. — Их, значит, можно было оставить? Сколько их здесь? Двадцать? Тридцать? Восхитительное решение, Долохов. Просто блестящее. Тёмная магия будто удар молнии, сотрясла комнату. Хрустальная люстра, рухнула с потолка, разлетаясь на тысячи осколков, которые, как иглы, вонзились в тела, уже лишенные жизни. — Я раздаю свою милость слишком щедро. Почему меня окружают одни идиоты? — В голосе Вольдеморта теперь ощущалось не только раздражение, но и брезгливое презрение. Гермиона уже дошла до барной стойки. Её пальцы прошлись по холодной, отполированной поверхности. Она не оглядывалась, даже не делала вид, что слушает разговор. Голоса звучали, но слова теряли смысл. Они сливались в сплошной поток, неразборчивый, далёкий. Ей казалось, что всё это уже не имеет значения. — Я задал вопрос, Малфой. Абраксас всё ещё держал в руке бокал с виски, но теперь его пальцы сжали стекло крепче. Он не спешил поднимать взгляд, но знал — избежать ответа невозможно. — Я не знаю, мой Лорд, — наконец произнёс он, его голос был тихим, но ровным. Тёмный Лорд задержал на нём взгляд. Малфой не стал оправдываться, не стал говорить лишнего, и это был единственный разумный шаг. Гермиона пробежала глазами по рядам бутылок, пока не остановилась на одной — тёмной, стеклянной, с вермутом внутри. Она любила вермут. Настоящий, выдержанный, с правильной горчинкой, а не тот сладкий суррогат, который выдавали за него в дешёвых барах. Едва её рука коснулась бутылки, из глубин памяти всплыло воспоминание. Джинни. Тепло свечей, тихие беседы, горький вкус напитка на губах. Они сидели вместе, пили вермут, говорили о вещах, которые, казалось, тогда имели значение. — Гарри изменился, — сказала Джинни. Она откинула рыжую прядь за ухо и негромко выдохнула. — Я его больше не узнаю. Гарри. После того, как связь с Вольдемортом была разорвана, казалось, Гарри наконец-то обрёл свободу. Но вместе с этой частью исчезло нечто большее — нечто невидимое, но важное, что прежде определяло его. Он остался собой, но в его глазах больше не было прежнего огня. В нём появилась пустота, которой раньше не было, словно он потерял не только часть чужой души, но и нечто своё, незримое, но значимое. Это невозможно было объяснить словами, но Гермиона чувствовала это — он изменился, и больше не был тем Гарри, которого она знала. Осталось ли во мне ещё то, что делает меня самой собой? Гермиона открыла бутылку и взглянула на бокалы для вина. Нет. Вермут пьют из коктейльных бокалов. Где же они? — Какой выход вы предлагаете? Или, как обычно, решать придётся мне?  Лорд Вольдеморт сложил руки за спиной. — С минуты на минуту прибудет отряд авроров. — В его голосе не было ни страха, ни тревоги — только ледяная ярость. — Вы, конечно, не могли всерьёз рассчитывать, что массовая резня останется незамеченной? Или вам и здесь не хватило ума? Тишина. — Если бы на вашем месте был кто-то другой… — его голос стал ниже, и от этого звук зазвенел в ушах опаснее. — Я бы избавился от вас без лишних слов. Вольдеморт сделал движение рукой, и в ту же секунду магия отозвалась на его раздражение, как живое существо. Всплеск ударил по залу, словно раскат грозы. Люстры дрогнули, бокалы зазвенели, а затем по стенам зала пронеслась тёмная волна. А вот вы где! Гермиона нашла то, что искала: коктейльные бокалы. Их тонкие стенки снова задрожали, ударяясь друг о друга от новой очередной волны магии. Она взяла один, наполнила его вермутом до краёв и уже собиралась сделать первый глоток, когда заметила движение. Длинная скатерть, свисающая со стойки бара, дрогнула, будто кто-то её задел, а затем неестественно застыла. Волшебница не спешила. Сделала шаг вперёд, подняла руку и отдёрнула ткань. Под ней, сжавшись, сидела та самая рыжая официантка. Лицо заплаканное, опухшее, дорожки размазанной косметики подчёркивали испуганный взгляд, устремлённый прямо на Гермиону. Она не издавала ни звука, только качала головой и сжала губы, пытаясь не выдать себя даже дыханием. Гермиона смотрела на неё несколько секунд, и этого было достаточно, чтобы понять: женщина уже мертва. Том не оставит её в живых. Она была ненужным свидетелем. — Уже всё закончилось, — произнесла Гермиона с мягкой улыбкой. — Ты ведь уже знаешь это? Теперь тебе больше нечего бояться. Всё позади. Но они обе знали, что это было ложью. Волшебница протянула руку. Официантка замерла, её пальцы дрожали, но спустя мгновение всё же вложила их в ладонь. Гермиона помогла ей подняться.  Разговоры оборвались. Внимание волшебников теперь было приковано к ним. Тёмный Лорд уже пересекал помещение. Гермиона взяла бокал, но вместо того, чтобы выпить, вложила его в руку официантки. Та схватила стекло обеими руками. — Я ничего не знаю, я… я ничего не видела, клянусь! Я даже не смотрела! Пожалуйста… пожалуйста… — сбивчиво затараторила она, судорожно вцепившись в бокал. — Выпей, — спокойно сказала Гермиона, — Говорят, вермут успокаивает. Официантка сглотнула. Вольдеморт подошёл ближе. Гермиона не посмотрела на него. Подняла бутылку, провела пальцами по гладкому стеклу и направилась к дивану, где всё так же сидел Малфой, а рядом, расслабленно прислонившись к спинке, стоял Долохов. — Легилименс! Раздался пронзительный, срывающийся крик, полный боли и отчаяния. Но Гермиона не обернулась, не остановилась. Она сделала большой глоток прямо из бутылки. Горький, терпкий вкус вермута на мгновение вытеснил остальные ощущения. Подойдя к дивану, она опустилась рядом с Малфоем. Тот поднял свой бокал, наклонился вперёд и чокнулся с её бутылкой. Стекло коснулось стекла, и в воздухе раздался тихий, хрупкий звук. Крик стих. Официантка больше не кричала. Она лежала на полу, но была ещё жива. Только теперь её взгляд был пустым. — Она ничего не знает, — спокойно сказал Лорд Вольдеморт. Его голос звучал ровно, но напряжение в помещении не рассеялось. Он перевёл взгляд на Долохова, затем на Малфоя, а после посмотрел на Гермиону. Мгновение спустя его внимание снова вернулось к официантке. Она всё ещё лежала на полу. Дыхание сбивалось, плечи вздрагивали от подавленных рыданий, но она не смела пошевелиться. — Не убивай её, — внезапно сказала Гермиона прежде, чем смогла осмыслить собственный порыв. — Может, на сегодня хватит смертей? Ведь их уже больше, чем достаточно… Она сама не знала, зачем сказала это. Может, просто из привычки цепляться за чужие жизни?  Разве может моя просьба что-то изменить? Разве можно спасти того, кто уже мёртв в глазах Тома? Лорд Вольдеморт не ответил. Его губы изогнулись в невесомом жесте, напоминающем улыбку. Она поняла, что это означает. Он направил палочку вниз, двигаясь неспешно, словно это было не убийство, а обыденное действие, не требующее особого внимания. Зелёная вспышка осветила помещение. Гермиона зажмурилась и отвернулась. Тёмный Лорд сделал шаг вперёд. Он был зол, но не спешил показать этого — в его движениях не было резкости, лишь настороженная плавность. Его взгляд скользнул по Малфою. Абраксас всё так же сидел на диване. Но теперь в его руке была маленькая тарталетка с гладкой начинкой, будто её только что вынесли из кухни. Гермиона тоже посмотрела на него, и на мгновение ей показалось, что эта сцена невозможна, что это просто нелепая ошибка. Как вообще можно было думать о еде в этом удушающем запахе крови, в воздухе, пропитанном смертью, среди ещё не остывших тел и стен, впитавших крики? Лорд Вольдеморт сделал ещё шаг, приближаясь к Малфою. Он выхватил тарталетку из рук волшебника и с такой силой швырнул её на пол, что песочное тесто раскололось, оставляя на мраморе грязное пятно начинки. — Прекрати это жалкое зрелище, Абраксас. — голос Вольдеморта был тихим, но отвращение кричало в каждом слове. — Есть среди крови, среди трупов? Ты отвратителен. Гермиона ожидала увидеть реакцию, но Малфой даже не дрогнул. Он продолжал сидеть, так же спокойно, безмятежно, будто ничего не произошло. Его лицо оставалось бесстрастным, взгляд ленивым. Свободной рукой он потянулся за бокалом и сделал неспешный глоток. Что с ним? Может, так он пытается заглушить происходящее? Ведь никто не может остаться невозмутимым перед таким ужасом… Или может? — Нам нужно уходить, — Антонин держался уверенно, но напряжённость в голосе выдавала его настороженность. — И чем быстрее, тем лучше. В этот момент что-то изменилось. Свет вздрогнул, подёрнутый странной, неестественной рябью. Пламя магических свечей затрепетало, моргнуло раз, другой — и внезапно потухло, оставив за собой лишь след дыма. В воздухе пронёсся ледяной порыв, холодный и глухой, будто поднявшийся из самых глубин земли. Люстры, ещё секунду назад сияющие золотым светом, качнулись, замерли и разом погрузили помещение в абсолютную темноту. — Люмос Максима! — голос Тома, обычно наполненный непоколебимой уверенностью, резанул тьму, но не изменил ничего. Кончик его палочки вспыхнул слабым огоньком, но тут же потух, будто его что-то поглотило. — Проклятье… Темнота была густой, плотной, подавляющей. Она не просто заполнила пространство — она проникала под кожу, давила на лёгкие, пытаясь вытеснить из них воздух. Это была не обычная тьма, к которой можно привыкнуть со временем. Она оставалась непроглядной, лишённой даже намёка на свет, и в ней витало ощущение чего-то чуждого, затаившегося в углах. Гермиона почувствовала изменения сразу. Магия исчезла. Исчезла не только вокруг, но и внутри неё, словно кто-то оборвал нить, связывающую её с силой. — Экспекто Патронум! — её слова прозвучали чётко, но заклинание не сработало.  Лишь короткая серебристая вспышка осветила помещение, буквально на секунды высветив застывшие в неестественных позах тела, перевёрнутые столы и недопитые бокалы. Гермиона успела разглядеть двери. Она шагнула вперёд, но нога скользнула по липкому полу. Почувствовав, что теряет равновесие, она уже готова была упасть, но кто-то крепко схватил её за руку и удержал. Ей не нужно было видеть, кто это. Она знала, что это Том. — Что происходит? — Малфой выдохнул, стараясь сохранить невозмутимость. — Магия меня не слушается. И к тому же, я ни черта не вижу. — Похоже, мы столкнулись с Протоколом защиты. Интересно… — спокойно ответил Том. Он не осматривался в поисках ответа, не бросал тревожных взглядов на стены, просто принял происходящее как факт. — Я слышал о нём, но не придавал значения. До сегодняшнего дня он оставался просто теорией, мифом, никем не подтверждённым. Возможно, близость к Министерству имеет значение, но я не склонен сейчас искать в этом закономерность. Он замолчал, просчитывая возможные пути отхода. — Это не важно. Нам нужно выбраться. Попробуй ещё раз, — сказал он, потянув Гермиону за собой. — Экспекто Патронум! На этот раз слабый серебристый отблеск на секунду пробежал по полу, отразившись в осколках разбитого стекла. Этого хватило, чтобы Том нащупал дверную ручку и толкнул её. Вестибюль встретил их непроницаемой темнотой. Он был таким же, каким они оставили его — без хаоса, крови, перевёрнутых столов. Всё вокруг оставалось неизменным, но теперь они не могли этого увидеть. Мрак стоял густой, вязкий, поглощающий даже слабые проблески магии, отбрасывая ощущение пустоты. Ни свечей, ни канделябров — только глухая чернота, в которой невозможно было разглядеть даже силуэты. Волшебники пробовали заклинания, но ничего не действовало. Иногда вокруг вспыхивали короткие проблески магии, их едва хватало, чтобы осветить пространство на пару секунд. Гермиона не отрывала взгляда от лестницы. Подниматься в темноту, зная, что магия оставила их, было невыносимо. Но выбора не было. Ступени скрипнули под ногами. Здесь было заметно холоднее, чем внизу, воздух пропитался влагой, отдавая запахом затхлости и пыли. Волшебница ощутила, как её ладонь сжалась сильнее. Лестница казалась бесконечной, и каждый шаг вверх отзывался нарастающим беспокойством. Она не думала, что боится темноты. До этого момента. — Стой! — внезапно сказала она, дёрнув Тома за руку. — А если это ловушка? Без магии мы беззащитны. Он не остановился. Лишь крепче сжал её ладонь и потянул за собой. — Без магии — да, — его голос оставался таким же спокойным, только теперь в нём отчётливо звучала насмешка. — Но беззащитны? Нет. Это точно не про нас. Том не медлил — он толкнул дверь, и они вышли в маггловский подъезд. Узкое пространство встретило их застывшей тишиной и застоялым воздухом. Тусклый свет лампы дрожал на потолке, скользил по облупленным стенам и старым деревянным перилам, придавая всему месту ощущение запустения. Половицы под ногами скрипнули. А затем они шагнули наружу. Морозный воздух хлестнул в лицо, вытесняя остатки тягучей, пропитанной смертью атмосферы клуба. Город спал, но в его тишине было что-то неестественное, он наблюдая. Над головами раскинулось чёрное небо, непроглядное, без единой звезды. Фонари дрожащими бликами ложились на мостовую, но этот свет казался слабым, мёртвым, теряющимся в ночном воздухе. Том быстро свернул за угол, прибавляя темп, и остальные последовали за ним. Никто не говорил ни слова. Только стук каблуков Гермионы, слишком громкий в этой ночной тишине, нарушал безмолвие. Она старалась поспевать за Томом, но на скользкой мостовой это было нелегко. Холод пробрался под кожу быстро. Волшебница чувствовала, как он сжимает мышцы, проникает в кости, жжёт кожу ледяными уколами. Она была без мантии, в одном чёрном не очень теплом платье и туфлях, а согревающие чары не действовали. Её руки покрылись мурашками, а пальцы зябко сжались. Том остановился. Обернулся, оглядывая спутников. — Нам необходимо найти место, где мы сможем переждать, не вызывая лишнего интереса. — его голос был спокоен. Гермиона скользнула взглядом по мужчинам. На них уже были пиджаки — значит, они успели их забрать, и это было к лучшему. Хоть одежда и не спасали от холода, зато скрывала кровь, проступившую на белых рубашках. Мантий не было. Видимо, они забрали только то, что оказалось под рукой. — За углом есть гостиница, маггловская, — бросил Долохов, без особого энтузиазма. — Не лучший вариант, но, учитывая обстоятельства, вполне подойдёт. Том кивнул, коротким жестом указывая Долохову идти первым. Спустя несколько минут они свернули на узкую улочку и остановились перед небольшой гостиницей. La Dernière Escale. Название на табличке было выцветшим, буквы слегка стерлись от времени. “Последняя остановка” — так это переводилось с французского. Гостиница выглядела так, будто уже много лет находилась в тени более роскошных заведений, но всё ещё держалась на плаву. — «Последняя остановка»? Великолепно. Надеюсь, они хотя бы обещают постояльцам лёгкую смерть во сне, — с усталой, но всё такой же надменной насмешкой произнёс Малфой. — Я рад, что чувство юмора всё же не покинуло тебя, Абраксас. Я уже начал опасаться, что ты совсем пал духом. — ответил Том, а в его голосе скользнуло нечто хищное, словно он испытывал Малфоя на прочность. Волшебники вошли внутрь. Вестибюль был скромным, тесным, но чистым. Пол устилала тёмная плитка, стены были выкрашены в тёмный синий цвет. В углу стояла высокая этажерка с потрёпанными газетами и журналами, на стене висели старые афиши спектаклей и концертов. Под потолком мерцала жёлтая лампа, её слабый свет разгонял тьму, но при этом делал вестибюль ещё более угрюмым. За стойкой сидела женщина лет пятидесяти. Её взгляд был усталым, но цепким, она давно привыкла замечать в людях детали, которые другие не видели. И она точно не ожидала посетителей в такой поздний час. Старые часы на стене пробили дважды, отсчитав два часа ночи. Маятник качался медленно, устав от бесконечного движения, а стрелки цеплялись за циферблат, продвигаясь вперёд с тихим скрипом. В обществе хозяйки этого непритязательного гостиничного уголка, опёршись о стойку, стоял мужчина со стаканом в руке. Его рубашка была расстёгнута на две верхние пуговицы, галстук ослаблен, а волосы взъерошены, будто он провёл в этом состоянии не один час. Алкоголь окрасил его лицо красноватым оттенком, а слегка затуманенный взгляд задержался на гостях, оценивая их с насмешливым интересом. Женщина тоже внимательно оглядела их. Гости явно были одеты не по погоде. Гермиона в одном только платье, мужчины в пиджаках, но без пальто, без шарфов — необычный выбор для ледяной зимней ночи. Хозяйка выпрямилась, собираясь сказать что-то, но первым к ней шагнул Долохов. Он склонился к женщине за стойкой, позволяя голосу обрести мягкость, но не утрачивая привычной уверенности. — Доброй ночи, мадам. Как это часто бывает в Париже, вечер оказался менее предсказуемым, чем мы рассчитывали, и теперь нам ничего не остаётся, кроме как довериться вашему гостеприимству. Не найдётся ли у вас свободного номера? Женщина подняла на него взгляд, её усталые глаза задержались на Долохове. Затем, с изучающей внимательностью, она неторопливо оглядела остальных. Трое мужчин. Одетые сдержанно, но дорого. Их пиджаки идеально сидели, ткани не потеряли свежести, покрой подчёркивал статус, даже несмотря на лёгкие следы усталости, запечатлевшиеся в складках на плечах. Они выглядели так, словно привыкли к роскоши, но сейчас вынуждены были оказаться здесь. Дорогие часы, кольца на пальцах, породистая осанка, уверенность, прочно укоренившаяся в их движениях. Они не принадлежали к тем, кто часто останавливался в таких местах. Но настоящая странность была не в них. Женщина задержалась взглядом на девушке. Слишком молодая, слишком красивая. Одна, в компании троих мужчин. Без пальто, в одном платье, которое было уместно в залах дорогих ресторанов, но не на ночных зимних улицах Парижа. Она скрестила руки, пытаясь согреться или спрятаться. Губы её были чуть приоткрыты, глаза блестели — от холода или от усталости, женщина не знала. Но она знала другое. Знала, кто перед ней. Такие появлялись здесь время от времени. Девочки, которых приводили богачи — одни снисходительно, другие безразлично, третьи жестоко. Порой они приходили добровольно, порой нет. Иногда выглядели довольными, но чаще — вот так. С пустым, уставшим взглядом, с лёгким налётом тревоги на лице, с этим скованным движением, как у той, кто не хочет здесь быть, но уже приняла неизбежность. И если трое мужчин вызывали у неё сдержанное уважение — пусть и с осторожностью, — то девушка… Девушка вызывала только презрение. Очередная. Ещё одна, которой сегодня хорошо заплатили. Хозяйка гостиницы поджала губы и, не спеша, ответила: — Сожалею, месье, но, увы, все номера заняты. Боюсь, я ничем не могу вам помочь. Долохов даже не моргнул. — Совсем? Он не повысил голоса, не изменил выражения лица, но в его словах прозвучало недвусмысленное давление. Не угроза, не просьба — требование, завуалированное под вежливый интерес. Женщина сжала пальцы на деревянной поверхности стойки. Она знала этот тип мужчин — тех, кому не говорят «нет». Тех, кто не привык слышать отказ. — Остался только один. Двухместный. — Она сделала короткую паузу, раздумывая, стоит ли продолжать. В её глазах мелькнуло колебание. — Но, боюсь, это вам не подойдёт. Антонин перевёл взгляд на Тома, ища подтверждения или указания, но тот не спешил вмешиваться. Он не подталкивал события, не раздавал приказов, но именно его присутствие определяло, как развернётся эта ночь. Его лицо оставалось непроницаемым, но Долохов знал — если бы Тому не понравился ход разговора, он дал бы это понять. — Где ближайшая гостиница? — голос Долохова стал прохладнее, в нём исчезло прежнее терпение. Женщина не торопилась отвечать. Она снова посмотрела на девушку, будто решая для себя что-то. — «Отель Рояль Сен-Мишель». — произнесла наконец, не сводя с неё взгляда. В этот момент пьяный мужчина у стойки, с наглым видом, хохотнул и, с пренебрежением, поднял бокал, в равнодушном, самодовольном приветствии. — Около трёх километров, господа, — подтвердил он, глотая коньяк. — Если, конечно, мадемуазель осилит такую прогулку в таком… элегантном наряде. Разве что вы привыкли к дамам, которые не жалуются, куда бы их ни повели, и не боятся испачкать подол платья. Гермиона почувствовала, как что-то сжалось внутри. Она отвела взгляд в тёмное окно.  После паузы, словно обдумывая каждое слово, Долохов заговорил. Его голос остался ровным, но в нём появилась заботливая интонация. — Боюсь, это может оказаться слишком утомительным для мадемуазель. Улыбка Антонина была холодной и уверенной. Он вытащил из кармана несколько банкнот, одним движением разгладил их и положил на стойку, давая понять, что возражения не принимаются. — Мы возьмём тот номер, что есть. Надеюсь, вы не станете затруднять себя отказом? — Долохов провёл пальцами по стойке, его голос стал мягче, тише. — Уверен, такая проницательная женщина, как вы, понимает, что иногда лучше просто не задавать лишних вопросов. Он подвинул деньги в её сторону. Женщина молчала. Она понимала, что спорить смысла нет. Деньги были слишком крупными, чтобы их можно было просто проигнорировать, но не в этом было дело. Она знала, что такие мужчины не тратят время на лишние вопросы и не считают нужным давать ненужные объяснения. Наконец, спустя мгновение колебания, она приняла деньги и положила ключ на стойку. — Третий этаж, номер 13. Хозяйка гостиницы улыбнулась, и эта улыбка резко контрастировала с её прежней суровостью. — Мы с мужем давно думаем изменить его на 12А. Люди уж слишком суеверны. Отказываются от этого номера, боятся… Она посмотрела на Тома, но его взгляд был пустым и ледяным, лишённым всякого выражения. Что-то в этом молчаливом равнодушии заставило её замолчать. Женщина быстро перевела внимание обратно на Долохова. — Сегодня удача на вашей стороне, месье. Пьяный мужчина тихо рассмеялся и, качая головой, снова сделал глоток. — Удача? В гостинице с номером тринадцать? — он склонился вперёд, насмешливо сверкнув глазами. — Любопытное представление о везении. Он разглядывал Гермиону без малейшего стеснения, открыто, с той вульгарной самоуверенностью, которую придаёт алкоголь. Его взгляд бегал по ней, оценивающе, даже с некоторым удовольствием, а когда их глаза встретились, он ухмыльнулся. Медленно, нарочито демонстративно провёл пальцами по собственному горлу, смакуя момент. — Ну-ну… Похоже, вечер у вас выдался весёлым, мадемуазель? — протянул он, голос был хрипловатым, пропитанным выпитым коньяком. Она не сразу поняла, что привлекло его внимание. Её первой реакцией было просто отвернуться, но что-то в его ухмылке, в этом самодовольном выражении лица заставило её задержаться на секунду дольше. И тогда она догадалась — неприятно, слишком ясно. Её пальцы, потянулись к шее, к тому, о чём она забыла в своей беспечности, пока этот взгляд не напомнил ей о цене этой забывчивости.  Конечно. Магия Тома исчезла. И вместе с ней рассеялись чары, скрывавшие метку под рукавом платья. Метка оставалась вне поля зрения, но вот багровые следы, тянущиеся по её шее и ключицам, теперь открывались взгляду, оставляя слишком очевидные намёки на события этой ночи. Гермиона ощутила стыд, неловкость и обострённую уязвимость, словно её лишили достоинства, оставив перед другими совершенно беззащитной. Мужчина обвёл волшебников оценивающим взором и, с презрительной усмешкой, бросил: — Она знает толк в удовольствиях, да? — обратился он к Долохову. — Четверо в одном номере, это вам не чопорная Англия. Париж, всегда Париж, город греха. Долохов обернулся, его глаза тут же нашли Гермиону. Он задержался на её лице лишь на миг, прежде чем опустить взгляд ниже. Его внимание замерло на её шее, на коже, покрытой алыми следами. В этот момент в его выражении что-то изменилось. В нём уже не было привычной легкости. Он не удивился, не выразил явного негодования, но Гермиона видела, как внутри него что-то дрогнуло, словно невидимая грань была нарушена. В его глазах появилось беспокойство, но вместе с ним — и жалость. Ей не нужно было ни первое, ни второе. Она не просила ни тревоги, ни сочувствия, и меньше всего хотела видеть в его взгляде жалость. Ну чего ты так смотришь, Антонин? Неужели ты всерьёз думал, что безжалостный Лорд Вольдеморт будет мягок и нежен со мной? Что он сочтет нужным скрывать свои темные и извращенные желания от меня?  Не нравится видеть следы его любви? Так отвернись, если не можешь смотреть! Она не сказала этого вслух. Только грустно улыбнулась ему, приподняв уголки губ, и этого оказалось достаточно. Его пальцы сильнее сжались, и Долохов перевёл взгляд на мужчину. Теперь его глаза были другими. В них больше не было тревоги, только холодная, опасная сосредоточенность. — Скажи это ещё раз, — произнёс он негромко, но в его голосе не осталось ни капли прежней ленивой насмешки. Мужчина, ещё мгновение назад выглядевший самодовольным, вдруг напрягся, как будто до него только сейчас дошло, что он сказал и кому. – Я… я не осуждаю, – пробормотал он, быстро отводя взгляд, словно боясь встретиться с глазами Долохова. – В конце концов… это не моё дело… – Вы правы, месье, – прозвучал ледяной голос Вольдеморта, и от одной интонации в вестибюле стало невыносимо холодно, словно в комнату ворвался арктический ветер. – Это не ваше дело. Том мог бы одним словом прекратить эту сцену, развеять домыслы, разрушить ошибочно сложившуюся ситуацию, просто назвав Гермиону своей женой, тем самым давая понять, что за этим номером не скрывается никакой грязной истории, кроме той, которую себе нафантазировал пьяный незнакомец. Но он не сделал этого. Потому что не хотел. В этом был весь Том – холодный, расчётливый, жестокий. Он позволял людям ошибаться. Не спешил разъяснять, не спешил убирать с их пути острые камни, о которые они сами же и разобьют себе голову. Он потешался над их неведением и наивностью, а затем с садистским блеском в глазах наказывал за совершенную ими дерзость, словно играя с марионетками.  Том обожал такие игры, где он был единственным игроком, знающим правила. Любил опасность, любил расставлять ловушки, заставлять людей верить, что они контролируют ситуацию. Он любил момент самого падения. Любил видеть, как их иллюзии разрушаются в одно мгновение, как улыбка сходит с их лиц, как страх сменяет уверенность. И ему было всё равно, кто станет очередной фигурой в его жестоких забавах. Магглы, волшебники, его самые преданные последователи — все они существовали лишь для того, чтобы служить его развлечению. Но Гермиона была его любимой куклой, источником особого, извращённого удовольствия. Она была живым напоминанием о его абсолютной власти, о том, что он может делать с людьми всё, что пожелает, и никто не осмелится его остановить. — С ней вообще всё в порядке, господа? Или вас такие вещи не волнуют?  — спросила хозяйка гостиницы с насмешливой улыбкой. В её глазах сверкнул недобрый огонь, словно она предвкушала чужую беду. Волшебница не увидела ни капли сочувствия на её лице — только злорадство и любопытство, словно она наблюдала за представлением. И это вызывало в Гермионе негодование, которое сложно было подавить.  Отношение к женщинам в 1950-х годах казалось странным и противоречивым. С одной стороны, их воспринимали всерьёз, но только если за их спиной стоял мужчина, будто без него они теряли свою значимость. Теоретически женщины уже были независимы, но практически это оставалось далёким от реальности, словно общество не успело перестроиться. В её времени хозяйка гостиницы хотя бы попыталась бы выяснить, нужна ли ей помощь, а в лучшем случае вызвала бы полицию. Здесь же перед ней стояла женщина, которой было абсолютно всё равно. — Ответь, милая, — произнёс Том. Он не посмотрел на Гермиону. Он отдал приказ и знал, что тот будет исполнен. Это же понимали и все присутствующие. — Да, мадам, — сказала она ровным голосом, но внутри неё всё было иначе. — Со мной всё в порядке. Спасибо за заботу. Гермиона выдержала короткую паузу. — А ваши комментарии, месье, оскорбительны и неуместны. Она хотела сказать ещё что-то, но почувствовала, как на её плечо легла рука. Прикосновение Тома, такое лёгкое, но такое властное, дало ей понять, что её речь закончена, и она должна молчать. Гермиона больше не произнесла ни звука. Ещё один оценивающий взгляд на гостей, такой же пустой, как прежде, и лишь после этого хозяйка гостиницы заговорила. — Завтрак с семи до десяти, — её голос оставался ровным и усталым. — Вам придётся воспользоваться лестницей, сегодня перебои с электричеством, лифт не работает. Могу я вам помочь ещё в чем-то?  — Да, — ответил Долохов, скользнув по ней быстрым взглядом. — Лучшую бутылку виски, которая у вас найдётся, и лёд. Женщина качнула головой, принимая заказ, а затем кивнула. — Я принесу в ваш номер, месье. Малфой первым пошёл в сторону лестницы, не удостоив её ни словом, ни кивком. Долохов же широко улыбнулся женщине и с теплотой произнёс: — Доброй ночи, мадам. После чего последовал за Малфоем. Гермиона также пожелала спокойной ночи и уже поставила ногу на первую ступеньку, как услышала голос хозяйки гостиницы. — Мадемуазель, нужна ли вам помощь? Вопрос прозвучал так, будто женщина сама не до конца понимала, зачем его задала. Но всё же в её голосе мелькнуло беспокойство, словно её мучили сомнения. — Нет, спасибо, — равнодушно ответила Гермиона. — Мы не отказались бы от крепкого кофе, — произнёс Том, и его голос теперь звучал подчеркнуто вежливо. — Раз уж нам предстоит не спать до утра. — Конечно, месье. — Надеюсь, это не займёт слишком много времени. — сказал Том, позволив себе лёгкую улыбку. Лестница встретила их скрипом деревянных ступенек. Воздух был пропитан смесью застоявшегося табачного дыма, несвежего белья и старого лака для паркета. Где-то этажом выше хлопнула дверь, за ней послышался шёпот, невнятный и короткий — отголоски чужих ночных разговоров, которым не суждено было стать чем-то большим. Они поднялись на третий этаж. Узкий коридор, освещённый мерцающими лампами, выглядел выцветшим и запущенным. Следы старой краски на стенах, рваные края ковра, который уже давно утратил свою мягкость. Где-то вдалеке еле слышно зашуршала мышь, а в воздухе стоял запах сырости и затхлости — гостиница жила своей ночной жизнью.  Дверь с номером 13 уже была приоткрыта. За ней раздавался негромкий звук шагов и скрип кресла — Малфой и Долохов уже были в номере, ожидая их. Войдя в комнату, Гермиона расслабила плечи, устало вздохнув. Номер оказался скромным, но опрятным – как и ожидалось от недорогой гостиницы, затерянной среди узких улочек ночного Парижа. В воздухе ощущался слабый запах лака для мебели, вперемешку с пылью, въевшейся в ткань штор. Комната была небольшой, но не тесной. Простая двуспальная кровать с аккуратно заправленным бельём стояла у стены, её деревянное изголовье казалось тяжеловесным. Напротив находился старый диван с немного продавленными подушками, рядом с которым стояли два тёмных кресла с вытертой обивкой. Между ними располагался небольшой столик, на котором лежали сложенные газетные страницы – видимо, оставленные кем-то из прежних постояльцев. В углу, у стены, стоял узкий шкаф, чьи дверцы были чуть приоткрыты, и внутри можно было разглядеть пару пустых вешалок. Из единственной люстры под потолком исходил слабый свет, растекаясь по стенам, выкрашенным в бледно-кремовый цвет. В углу комнаты стоял торшер на высокой ножке, его абажур с тёмной окантовкой казался выцветшим от времени, а ткань местами поблекла, впитав в себя годы чужих разговоров и тишины. Если включить его, света хватило бы, чтобы рассеять полумрак, но никто не потрудился это проверить. В комнате было три двери: одна вела в коридор, другая – в небольшую ванную, откуда доносился еле слышный звук капающей воды, а третья – на балкон. — Отвратительное место, — произнёс Малфой, брезгливо осматривая номер, словно от одного его вида можно было подхватить смертельную болезнь. С нескрываемым отвращением он смахнул что-то невидимое со спинки кресла, после чего опустился на неё, вытянув одну ногу вперёд. — А мне нравится, — спокойно сказала Гермиона, глядя на него с улыбкой. — Здесь чисто и скромно, ничего лишнего, ничто не отвлекает. Поверь мне, Абраксас: хоть в этой дешёвой гостинице, хоть в роскоши твоего дома — зеркало покажет одно и то же лицо. Абраксас фыркнул, усмехнувшись. — С этим я не соглашусь, — заметил Долохов, не оборачиваясь. Он стоял у балконной двери и пристально наблюдал за улицей внизу. В его позе было напряжение и настороженность, которую не могли сгладить даже нотки юмора в голосе. — Зеркало в Мэноре отражает самодовольную физиономию Малфоя, сияющую от собственной значимости, а здесь… Ну, впрочем, ты сама видишь. Гермиона улыбнулась, но улыбка вышла слабой. Том сел на диван. Его пальцы коротко коснулись подлокотника, словно он обдумывал что-то важное. Несколько минут он молчал, и тишина окутала комнату. — Это не случайность, — наконец произнёс он, его голос звучал ровно, но в глубине фразы проскользнула опасная нота раздражения. — Случайности не существуют. Кто-то знал, что я буду здесь. Кто-то умело предсказал мой шаг. Или же, возможно, у меня просто слишком много врагов, и я пытаюсь найти связь там, где её нет. Он ненадолго замолчал, прежде чем внезапно рассмеяться. Смех был тихим, но в нём было нечто острое, искреннее. За окном раздался звук автомобильного двигателя, а затем снова воцарилась ночная тишина. — Что за протокол защиты? — спросил Абраксас. Его голос оставался сдержанным, но в глазах мелькнуло любопытство. Он обратился к Тому, ожидая разъяснений. Том чуть заметно приподнял бровь, словно взвешивая, стоит ли вообще объяснять очевидное. Затем, неторопливо откинувшись на спинку дивана, сложил пальцы замком и заговорил: — Протокол защиты, конечно… Я, признаться, читал о нём в архивах, но всегда считал это скорее легендой, нежели реальностью. Он сделал паузу, провёл пальцем по подлокотнику, словно проверяя гладкость ткани. — Оказывается, по всему периметру Парижа расставлены артефакты, находящиеся под контролем аврората. Их предназначение весьма специфично. Если в городе происходит выброс тёмной энергии, достаточно мощный, например массовое убийство, активируется протокол защиты. — Он слегка качнул головой. — Район, в котором это случилось, накрывается куполом, и магия начинает вести себя капризно. Том поднял взгляд, обведя присутствующих долгим изучающим взглядом, прежде чем продолжить: — Портключи перестают работать, аппарация становится невозможной, палочка — бесполезной. Даже ранее наложенные чары ослабевают или вовсе исчезают. Магия словно истощается. Он выдержал небольшую паузу, давая им время осознать сказанное. Затем, склонив голову набок, добавил: — Это, безусловно, выгодно аврорам. Находясь в таком районе, преступник оказывается отрезанным от большинства способов бегства, что значительно облегчает его задержание. К тому же это предотвращает дальнейшие убийства. В комнате стояла тишина. Где-то вдалеке скрипнул пол. — Защита действует около шести часов, — продолжил он, вытягивая руку и разминая пальцы. — Так было указано в документе, с которым мне посчастливилось ознакомиться. Тон его голоса оставался ровным, но глаза на мгновение сузились. — Это могло бы стать весьма опасным оружием против волшебников, если бы не одно «но». Артефакты древние, вероятно, столь же старые, как Хогвартс, если не старше. Их невозможно воссоздать, а найти… — он чуть заметно усмехнулся, — найти их, полагаю, задача не из лёгких. Всё было предельно просто. Этот механизм создавали не для того, чтобы давать кому-то преимущество в войне, а чтобы защитить магическую столицу Франции и её Министерство. — И вот сегодня, — заключил он, откидываясь на спинку дивана, — у нас была возможность лично убедиться, что это не просто легенда. В комнате царило приятное тепло. Гермиона бесшумно подошла ближе и села рядом с Томом, её пальцы коснулись края его пиджака. Том посмотрел на неё — не холодно, но задумчиво, размышляя, позволить ли ей эту минутную слабость. Напротив, в кресле, уже расположился Долохов, по-прежнему молчаливый, с задумчивым выражением лица. В дверь постучали. На пороге появилась хозяйка гостиницы, держа в руках большой чайник и кофейный сервиз, аккуратно расставленный на подносе. Рядом с чашками стояли стаканы для виски и бутылка янтарного напитка. Долохов жестом разрешил ей войти. Женщина, не спеша, пересекла комнату и аккуратно поставила поднос на столик перед Томом. — Доброй ночи, — тихо произнесла она, её голос звучал ровно, без тени эмоций. — Если вам что-нибудь понадобится, я к вашим услугам. Вы знаете, где меня найти. Она посмотрела на волшебницу, в этот раз задержав взгляд на её запястьях, стараясь разгадать немой ответ, скрытый в алых отметинах. Когда дверь закрылась, Гермиона быстро опустила взгляд и натянула рукава, пряча красные следы. Том заметил это. Его взгляд, холодный и внимательный, скользнул по её лицу и напряженной линии губ. В следующую секунду его рука медленно потянулась к её шее, пальцы коснулись кожи, изучая её дрожь. — Она расстроила тебя? Или это был маггл? — голос был опасно-ровным. — А может, причина во мне? Его прохладные пальцы вызвали у неё мурашки. Гермиона вздрогнула, но быстро взяла себя в руки. — Нет, совсем нет, — слишком поспешно ответила она, заставляя себя звучать убедительно. Рука Тома скользнула выше, на затылок, а затем его пальцы сжались — не сильно, но ощутимо, напоминая о том, как легко он может замкнуть эту хватку. — Ложь, — нежно произнёс он, уголки губ изогнулись в тонкой, насмешливой улыбке. — Я найду этого маггла и убью. Впрочем, эта же судьба ждёт и хозяйку гостиницы, которая суёт свой нос туда, куда не следует. — Они не стоят твоего внимания, mon amour, — тихо сказала Гермиона. Моя любовь. Она произнесла это по-французски, впервые называя его так. Её голос прозвучал мягко, но уверенно, словно она не просто успокаивала его, а утверждала очевидное. Mon amour. Так просто. Так дерзко. Она сказала это в присутствии Долохова и Малфоя. Впрочем, они уже и так были свидетелями слишком многого, так почему бы не называть вещи своими именами, обнажив всю правду?  Mon amour. А был ли он таковым? Был. — Ты права, — без лишних эмоций произнёс Том, разжимая пальцы и убирая руку. Затем потянулся к кофейнику. — Кофе? — Да, пожалуйста, — Гермиона улыбнулась, радуясь смене темы. — Ненавижу магглов, — раздражённо бросил Малфой, резким движением наливая себе кофе. — А ещё больше ненавижу то, что у меня забрали магию! Сделав глоток, он тут же скривился, словно попробовал отраву. — Это не кофе. Это жалкая пародия на него, — с отвращением процедил он, отставляя чашку подальше. — Ну, прости, — усмехнулся Долохов, с явным удовольствием наблюдая за его страданиями. — Здесь, увы, нет домовых эльфов. Он открутил бутылку и щедро плеснул виски в два стакана. — Думаю, это тебе понравится куда больше, Бракс, — добавил он, протягивая один из стаканов Малфою. Абраксас с сомнением взглянул на напиток, но всё же взял его, взболтал в ладони и сделал осторожный глоток. Виски было крепким. Определённо лучше, чем этот богомерзкий кофе. — Они приняли меня за женщину лёгкого поведения, — проговорила Гермиона с ироничной улыбкой, в которой сквозило притворное возмущение. — Я глубоко оскорблена. До самых тонких нитей моей благородной души. Абраксас Малфой, устроившийся в кресле с той грацией, с какой иной человек расположился бы на троне, картинно вздёрнул бровь. — Немыслимо. Какой абсурд! — протянул он с преувеличенной торжественностью, разворачивая запястье, будто только что процитировал нечто из Канта. — Сразу видно, что мы джентльмены высоких моральных принципов, чьё достоинство не позволяет нам опускаться до услуг столь специфического рода. В его голосе звучала лёгкая издёвка, настолько искусно завуалированная, что можно было бы принять её за учтивость. — О, Бракс, — ответила Гермиона, голос её был мягким, но в глазах сверкнула искра. — Ты произнёс это с таким достоинством, что мне не остаётся ничего иного, как не поверить ни единому твоему слову. Абраксас изобразил лёгкий поклон головой, признавая её укол, а затем ухмыльнулся. — Имею ли я право считать это комплиментом? — О, безусловно, — добавила Гермиона. — Но, признаюсь, мне трудно представить, что найдётся в этом мире мужчина, чья извращённая порочность могла бы превзойти вашу. Волшебники рассмеялись. — С этим трудно спорить, — усмехнулся Долохов, покачивая в руке стакан с виски. Гермиона же, опустив взгляд, на миг задумалась. Хорошо, что Том собственник до мозга костей. Хорошо, что он не любит делиться. Иначе кто знает, как бы он распорядился своей собственностью? Особенно учитывая то, как она иной раз любила испытывать его терпение. Она не была наивной — прекрасно понимала, что его окружение состояло из тех, кто привык брать, не спрашивая разрешения, кто не знал границ и не считал, что они вообще существуют. Эти люди преклонялись перед ним, боготворили, желали быть к нему как можно ближе. Слишком близко. Гермиона не раз замечала, как кто-то из них, пусть и осторожно, но пытался угадать, как далеко простирается их преданность.  Был ли Том так же великодушен в своем обладании, как в раздаче власти? Делил ли он, помимо силы, и свои привилегии? Она не знала ответа. Но знала другое — он никогда не позволял им прикасаться к тому, что принадлежит ему.  Но никогда нельзя было сказать наверняка, что его природа не проявится в новом, неожиданном обличии. Уж слишком у него было странное, болезненное представление о любви. Малфой осушил бокал, оставляя на стенках медовые капли, затем неторопливо поставил его и поднялся. Абраксас расстегнул пуговицы пиджака, снял его и, перекинув через спинку кресла, освободил шею от туго затянутого галстука. На белоснежной ткани рубашки расплывались темные пятна засохшей крови. Он закатал рукава, обнажая запястья, а по руке, по линии костяшек и дальше, змеилась тонкая полоса запекшейся багряной жидкости. Гермиона отвела взгляд, но было поздно. Внутреннее зрение, беспощадное и детальное, уже рисовало картины, от которых хотелось зажмуриться. Мертвые волшебники, их застывшие лица, исковерканные гримасой последнего ужаса. Визг женщины — пронзительный, разрывающий сам воздух, ударяющий в самое сердце. Крик длился, затихая эхом в её сознании, а потом растворился в холодном прикосновении. Том. Он не спрашивал, что с ней, не пытался заглянуть в её мысли, ему не нужно было этого делать. Он просто притянул её ближе, позволив себе, окутать тем терпким ароматом, от которого она уже не могла отказаться.  Кедр, сандал, лёгкий табачный шлейф. Гермиона выдохнула. С какой же лёгкостью он умел ставить её мысли на место. Два часа спустя Малфой спал на кровати, на той самой, про которую ещё недавно уверенно заявлял, что «не притронется к этому жалкому ложу даже под угрозой смерти». Теперь он мирно дышал, уткнувшись лицом в подушку, а его рука была закинута за голову. Антонин и Том разговаривали негромко, их голоса сливались с хрупким дыханием мороза, застывшего на стекле. Разговор был сложным, наполненным отсылками к древним практикам, забытым ритуалам, обрядовым языкам, которые давно канули в Лету. Долохов говорил о том, что человеческая кровь, взятая в момент осознанного жертвоприношения, обладает свойствами, которые невозможно воспроизвести никакими другими средствами. Том слушал его с привычным вниманием, неторопливо постукивая кончиками пальцев по подлокотнику кресла. Гермиона не вслушивалась. Её голова уже лежала у него на коленях, а поверх плеч, словно тёплый плед, был накинут его пиджак, в каждом волокне которого чувствовался его запах и власть. Время от времени Том опускал руку, касаясь её волос, то едва ощутимо, то чуть увереннее. Иногда пальцы скользили по плечу, обжигали прохладным касанием, но никогда не задерживались слишком долго. Это было почти нежностью, почти заботой. Почти. Но волшебница знала, что даже в этом жесте таилась безмолвная опасность. Она не позволяла себе забывать, кто он. Я боюсь Тома. И не только потому, что он жесток. А потому, что он непредсказуем. Том Рэддл был такой. Его лицо — совершенство маски, созданной для обмана. Её обмана, их обмана, обмана всего мира. Его голос всегда ровный, а поступь — уверенная. Он скрывал свои мысли и чувства так искусно, что даже она, та, кто подобралась к нему ближе всех, не могла до конца прочитать его. Это была бесконечная игра. Игра, в которой ставка — её жизнь. Никогда нельзя было знать, что именно сегодня разозлит его, что вызовет скуку, что покажется забавным. Иногда он давал ей больше, чем она осмеливалась попросить. Иногда забирал то, что, казалось, навсегда принадлежало ей. А порой — напоминал. Без жестокости, без гнева. Просто так, как сейчас. В один момент она лежала у него на коленях, укрытая его пиджаком, под ласковым прикосновением его пальцев. А в следующий — его рука сжала прядь её волос крепче, ощутимо дёрнув. Маленькое предупреждение. Она не дрогнула. Как возможно к кому-то испытывать одновременно всё — страх и зависимость, боль и привязанность? Любовь ли это? Нет, это — что-то большее. Это было за гранью любви. Она могла бы сделать для него всё. Абсолютно всё. Но действительно ли она хотела бы сделать для него всё? И были ли её желания теперь важны? Были ли у неё вообще ещё хоть какие-то желания? Гермиона посмотрела на сидящего напротив неё Долохова. Он сидел расслабленно, с привычной ленцой в движениях, но она знала – это лишь маска. Он всегда начеку. Его пальцы беззаботно постукивали по бокалу, а взгляд был рассеянным, но это вовсе не значило, что он не слушал. Антонин слышал каждое слово, улавливал каждую интонацию. Он редко смотрел на неё. И это было не удивительно. Тому это бы не понравилось. Гермиона знала это.  Антонин знал это. Они оба понимали, что взгляд, задержавшийся слишком долго, улыбка, в которой бы скользнула тень нежности, могли стать фатальной ошибкой.  Том замечал всё. Всегда.  И Том не прощал. Но всё же… Долохов – верный пёс Лорда Вольдеморта. Скольких людей ты сегодня убил, Антонин? А сколько уже на твоей совести жертв? А есть ли у тебя вообще эта самая совесть? Или ты оставил её где-то на алтаре верности? Гермиона прикусила губу, едва заметно повела плечами, пытаясь прогнать навязчивые мысли.  Не сейчас. Только не сейчас. Но они не уходили. Чёрная метка. Я действительно решилась на это. Да, от неё прежней осталось лишь имя. Имя, которое и так ей не принадлежало, да горсть воспоминаний, которые сейчас казались совсем чужими. И всё же — кто я теперь? Вопрос был риторическим. Ответа на него не существовало. Волшебница снова посмотрела на профиль Долохова. Высокие скулы, жёсткая линия подбородка, прямой нос. Он был опасен, в этом не было сомнений. Он убивал, убивал без колебаний, и будет убивать ещё. Она видела это собственными глазами. Но тогда почему я не боюсь его? Потому что Антонин не был чудовищем. Не для неё. И всё же, если бы Том отдал приказ, он бы убил у меня? Гермиона почувствовала, как внутри всё сжалось, и быстро прогнала эту мысль. Она не хотела знать ответ. Волшебница встретилась взглядом с Долоховым. Его глаза, всегда насмешливые, сейчас были тёплыми.  Он не знает, о чём я думаю. Или знает?  Его взгляд говорил: «Я понимаю тебя.» А может, ей только так казалось. Может, она просто пыталась найти хоть какую-то опору. Что-то надёжное. Что-то, за что можно было бы держаться в этом хрупком, зыбком мире. В мире, где приходилось балансировать на грани.  На грани любви и страха. На грани удовольствия и боли. На грани одержимости и безумия. В крепких, неумолимых объятиях Лорда Вольдеморта. Разговоры становились всё тише, дальше. Мысли расплывались. Веки становились тяжёлыми. Волшебница закрыла глаза. И уснула. Гермиона почувствовала резкий толчок и через мгновение с глухим стуком ударилась плечом о пол. Ощущение было столь неожиданным и неприятным, что она на секунду потеряла ориентацию. Раздражение накрыло её прежде, чем она осознала, что именно произошло. Она открыла глаза и увидела перед собой деревянные панели пола. Из-под одеяла, где ещё хранилось остаточное тепло сна, она угодила в холод гостиничного номера. Подняв голову, Гермиона увидела источник своих страданий: Абраксас Малфой, который, растянувшись во весь рост на кровати, спал, как ни в чём не бывало, оккупировав её полностью. Его дыхание было ровным, лицо — совершенно безмятежным, будто ему только что не удалось совершить покушение на её жизнь самым банальным способом. — Ты! — фыркнула волшебница, вскакивая на ноги и поправляя платье. Она немедленно развернулась к Малфою и с силой ткнула его в плечо. Абраксас резко открыл глаза, его лицо исказилось от неожиданности, но затем он медленно улыбнулся: — Ты меня ударила? — в его голосе звучало искреннее изумление, смешанное с беззастенчивым весельем. — Ты столкнул меня с кровати! — возмутилась Гермиона, выпрямляясь и отряхивая подол. — Я ударилась! — Я ворочаюсь во сне, — лениво пояснил Малфой, потягиваясь и явно не испытывая ни капли раскаяния. — И вообще, что ты делала в моей постели? — В твоей?! — брови волшебницы взлетели вверх. Она сложила руки на груди, сверкнув глазами. — Ты, должно быть, бредишь. Или просто решил, что тебе принадлежит весь мир? Абраксас флегматично пожал плечами. — Если бы я решил, что мне принадлежит весь мир, я бы как минимум выбрал гостиницу с лучшим кофе. Прежде чем Гермионы успела что-либо ответить, в разговор вмешался третий голос: — Доброе утро. Волшебница обернулась и только сейчас заметила, что за небольшим столом в дальнем углу комнаты сидели Том и Антонин. Оба, судя по всему, были свидетелями её столь нелепого пробуждения. Долохов выглядел так, словно едва сдерживал усмешку. Том, напротив, просто наблюдал, его лицо оставалось непроницаемым, но во взгляде читалось что-то насмешливое. — Доброе, — пробормотала Гермиона, поспешно отворачиваясь и чувствуя, как щёки предательски заливает румянец. Она взмахнула рукой, но магия не отозвалась. Это вызвало тревожное ощущение пустоты, как если бы она внезапно оказалась безоружной среди врагов. — Который час? — спросила она, поворачиваясь к Тому. — Без нескольких минут семь, — спокойно ответил он, взглядом скользя по ней. — Магии всё ещё нет. Волшебница нахмурилась. — Мне нужно быть в Министерстве через час. — Лестрейндж займётся ситуацией, — уверенно сказал Том. — Не стоит переживать. Подождём ещё немного, и если магия не вернётся, придётся покинуть Париж маггловским способом. — Маггловским?! — голос Малфоя задрожал от недовольства. — Предлагаешь мне… добираться до вокзала в обществе грязнокровок?! Мало того, что я оказался в этом месте, которое скорее напоминает ночлежку для нищих, чем гостиницу… Теперь мне ещё и предлагают привыкнуть к магглам? Прошу, избавьте меня от дальнейших унижений. — Ты преувеличиваешь, Бракс, — усмехнулся Долохов, но не успел договорить. Том поднялся. Его взгляд, ещё секунду назад сосредоточенный на чайнике и давно остывшем кофе, теперь был направлен на Малфоя. И в этом взгляде не осталось ни малейшего равнодушия. — Ты забываешься, Абраксас, — голос прозвучал ровно, но за этой спокойной манерой чувствовалось давление, несравнимо более тяжёлое, чем крик. — Держи себя в руках. Он сделал шаг вперёд. Свет, падающий из-под низкого абажура, выхватил его черты, подчеркнув линии скул и холодную уверенность во взгляде. — Не заставляй меня напоминать тебе, что именно ты сделал вчера. Азкабану всё равно, кто ты и сколько поколений твоих предков владели поместьями. Клетки там одинаковы для всех. Слова были негромкими, но их значимость была неоспорима. Абраксас побледнел. Губы его чуть дрогнули, но он быстро вернул контроль. Однако теперь его поза уже не выглядела такой расслабленной. Том смотрел на него ещё пару секунд, задерживая взгляд, проверяя — осознал ли Малфой всю глубину его слов. В этот момент Гермиона почувствовала лёгкое, приятное покалывание в кончиках пальцев — знакомый импульс, от которого по телу пробежала волна облегчения. Магия вернулась. Она вновь была с ней, струилась внутри, наполняя каждую клетку, пробуждая силу, которая так долго оставалась в спящем состоянии. Но вместе с этим ощущением пришло другое — острая боль вспыхнула в левой руке, точно раскалённое жало вонзилось под кожу. Гермиона вздрогнула, мгновенно осознавая, что это за боль. Чёрная Метка. Она пульсировала, словно живой, тёмный символ, горящий огнём чёрной магии прямо на её предплечье. Рука сама рванулась к месту ожога, но в последний момент она остановила себя, стиснув пальцы в кулак.  Нет. Нельзя.  Малфой и Долохов были здесь, в этой же комнате. И Том тоже. Он ничего не говорил о её Метке, и она не знала, следует ли кому-то о ней знать. Это решение принадлежало Тому, не ей.  Лучше не рисковать. Боль угасла так же резко, как пришла, оставив после себя лишь слабое эхо, но что-то изменилось. Воздух в комнате сгустился. Он наполнился неведомым давлением, которое нависло над ними. Стены сжались, отражения в окнах задрожали, точно пламя свечей, качнувшихся от сквозняка. Пространство затопило волной чего-то чужого, тёмного. Тёмная магия. Она окутала их мгновенно, без предупреждения, заполнив каждый угол, пропитывая сам воздух. Было ощущение, что время застыло, замерло на грани между прошлым и будущим, словно мир замедлил свой ход. Стало темнее. Люстра, мерцающая под потолком, потеряла своё тепло. Её свет больше не отгонял тьму, а лишь подчёркивал её, делая ещё глубже. В шкафу задрожало зеркало, его поверхность покрылась паутинкой трещин, отражение в нём дрогнуло, искривилось, словно комната больше не принадлежала реальности. Окна зазвенели, откликаясь на всплеск магии. Морозная влага скользнула по стеклу, оставляя за собой тонкие белые узоры, будто сама природа отпрянула от этой силы. Воздух сделался холодным, пронизывающим, лишённым жизни. Но самым страшным было то, что тьма начала двигаться. Гермиона это видела. Она не могла объяснить, как, но чувствовала, что. Это была не просто магия, это была сама суть чего-то древнего, могущественного, всепоглощающего. Оно рождалось из ничего, разливалось по комнате, сжимало пространство в своих невидимых пальцах. Тёмная энергия собиралась в одном месте. Нет. В одном человеке. Том. Она смотрела на него, не отрываясь, сжав губы до белизны. Он стоял неподвижно, словно каменное изваяние среди разрушающегося мира. Его глаза были закрыты, но Гермиона знала — он чувствовал всё. Он впитывал магию, вбирал её, пропуская сквозь себя.  Его грудь вздымалась в глубоком вдохе. Он наполнялся этой энергией, принимал её, позволяя ей течь внутри него. Как если бы эта мощь принадлежала ему по праву. Он сделал медленный, выверенный выдох. Магия закрутилась вокруг него вихрем, оседая в его теле, проникая в каждую клетку. Он поглощал её, контролировал её. И в этот момент он открыл глаза. Они горели багровым пламенем. Не просто светились — они пылали. Внутри вспыхивали искры тёмной энергии, в глубине мерцали живые, алые сполохи. В этот момент он был кем-то большим, чем просто человек. Он был чем-то несравненно сильным, чем-то, что выходило за пределы понимания. Он вдохнул снова, глубже, как будто пытался взять под контроль бушующую мощь, овладеть ею, подчинить себе.  Закрыл глаза. Ещё один медленный, размеренный выдох. Вихрь магии вокруг него дрогнул.  И когда он снова открыл их — багровое пламя исчезло. Осталась только тьма. Чёрная, глубокая, бездонная. Как океан в безлунную ночь. Как бесконечная пропасть, в которую можно смотреть, но никогда не увидеть дна. Мир вернулся. Напряжение спало, как после грозы, оставляя после себя лишь гулкую тишину. Гермиона всё ещё смотрела на него. Теперь её колени были слабыми, дыхание — сбивчивым. Она не знала, видел ли кто-то ещё это так, как видела она. Но теперь она понимала — в этом мире никто не сравнится с ним. Он не просто пользовался тёмной магией. Он был её частью. Она текла в его венах, соединялась с его сущностью, делала его тем, кто он есть. И это было по-настоящему страшно. Том ухмыльнулся, делая шаг вперёд, и Малфой мгновенно осознал, что совершил ошибку. О, теперь он жалел обо всех своих словах, обо всех капризах, за которые так безрассудно цеплялся. О последствиях он, как всегда, не подумал, но сейчас они стояли перед ним — холодные, неотвратимые, воплощённые в одной-единственной фигуре. Он инстинктивно отступил назад. Незначительное, незаметное движение, но Том уловил его, и этого было достаточно. В глазах Малфоя мелькнул страх, быстрый, как тень, прежде чем он одел маску безразличия. Но Том уже видел. Одним выверенным жестом он достал из кармана серебряную ложку и протянул её Малфою. — Портключ, — голос его был ровным, но внутри скрывалась неизменная власть. Абраксас тут же взял в руки предмет, сжав его с ненужной силой. — Кажется, тебе повезло, — продолжил Том, его тягучий голос скользил по комнате. — Можешь вздохнуть свободно. Магглы больше не оскорбят твои благородные глаза своим присутствием. Он позволил себе небольшую паузу, изучая Малфоя с оттенком насмешки в глазах, прежде чем добавить: — Тебе нужно появиться сегодня в Министерстве. Не стоит вызывать подозрений. Вчерашнее событие не останется незамеченным. Я не хочу, чтобы кто-то связывал твоё отсутствие в Британии с произошедшим, даже гипотетически. Том перевёл взгляд на Гермиону. Она уже смотрела на него. — Отправляйся с Абраксасом, — холодно произнёс он. — В этот раз тебе придётся погостить в Малфой-Мэноре. До моего возвращения. Что-то внутри неё дрогнуло. Не гнев, нет — скорее тонкая, едва ощутимая острота раздражения, пробежавшая по краю сознания. Том заметил. — Это не наказание, — сказал он, улыбнувшись, и его взгляд смягчился. — Скорее, мера предосторожности. Так мне будет спокойнее. Гермиона сделала шаг ближе, не раздумывая. Она поймала его ладонь, её пальцы мягко скользнули по его коже, обхватывая руку, будто закрепляя между ними связь. Она не знала, что именно побудило её к этому жесту — страх, беспокойство или что-то глубже. Она просто должна была коснуться его. Должна была убедиться, что он ещё здесь, что он всё ещё принадлежит ей, хотя бы на этот короткий миг. Она подвела его ладонь к своей щеке, прижалась к ней, замирая на секунду. Он не отнял руки. Гермиона прикрыла глаза, позволяя себе утонуть в этом мгновении, словно пытаясь запомнить его на вкус, как самый редкий напиток. — Возвращайся скорее, — прошептала она, так тихо, что слова растворились в воздухе, как заклинание. Она почувствовала, как лёгкая дрожь пробежала по её запястьям, по шее. Тёплое, мягкое ощущение коснулось кожи — его магия. В этот раз это было не просто сокрытие. Он исцелял её. Гермиона почувствовала, как её кожа становится гладкой, чистой, словно никогда не знала ни ран, ни синяков. Том исцелял её не только физически — он уничтожал само напоминание о боли. Её сердце забилось быстрее. — Тебе не стоит переживать за меня, mon amour, — голос его был низким, глубоким, обволакивающим, как прикосновение тёплого бархата. — Я не заставлю тебя долго ждать. Он властно притянул её к себе. Рывок был мягким, но неоспоримо уверенным. Она не сопротивлялась. Напротив — её тело подчинилось этой силе, подчинилось ему, как будто именно здесь, в этом жесте, была её настоящая принадлежность. Она уткнулась носом в его грудь, вдыхая запах. Тёмная энергия всё ещё кипела внутри него, живым, пульсирующим потоком. Она не исчезла, не растворилась. Том просто держал её под контролем. Как он это делает? Эта магия была сильнее всего, что она когда-либо чувствовала. Она не просто существовала в нём — она была его частью, текла в его крови, становилась им. И всё же, он оставался собой. — Не бойся, — шепнул он в её макушку, его губы едва коснулись её волос. — Я всё ещё Том. Она закрыла глаза. Она хотела верить. Хотела верить, что он всё ещё тот же, что магия не заберёт у неё его, что она не отнимет то, что принадлежало ей. Но она знала, что это не так. Она чувствовала это в его дыхании, в его голосе, в том, как его пальцы сжали её чуть крепче, прежде чем разжаться. Он отстранился, но медленно, как будто и сам не хотел этого. Гермиона почувствовала это. Но он всё же сделал это — пододвинул её мягко, но непреклонно, к Малфою. Холод проник в её тело, как только между ними образовалось расстояние. Абраксас протянул ей ложку. Но Гермиона смотрела на Тома. Она всё ещё тонула в его объятиях, чувствуя жар его ладоней, твёрдость его прикосновений, напряжённую близость, которая всё ещё держала её в плену, даже на расстоянии.  Её пальцы коснулись портключа. — Портус, — тихо произнёс Малфой. И в следующий миг они исчезли. Позади остался греховный Париж — город, в котором ночи были слишком длинными, улицы слишком узкими, а обещания слишком зыбкими. В его переулках всё ещё эхом звучал смех и шёпот, где-то мерцал свет в окнах, а тёмная вода Сены текла тихо, словно хранительница всех тайн, что никогда не должны всплыть на поверхность. Позади осталась старая маггловская гостиница, насквозь пропитанная чужими историями, которыми никто не интересовался. Здесь пахло застоявшимся вином, дешёвым табаком и запылившимися газетами, оставленными постояльцами, что приходили и уходили, не оставляя следов. Тёмные стены, облупленная краска, лязг ключей в руках угрюмой хозяйки… Всё здесь дышало временем, которое уже никого не ждёт. И позади остался он. Том. Чьё само существование внушало страх и трепет, затаённое восхищение и почти болезненную зависимость. Он не просто был опасностью — он был самой её сутью. Той, что манит, обжигает и разрушает, но от которой невозможно отвернуться. И как её чувства к нему. Запутанные и противоречивые, не поддающиеся никакой логике, не имеющие никаких границ морали. Они, словно запретный плод, сладкий и смертоносный, манили её к себе, разрушая все представления о правильном и неправильном. Эти чувства… Их не должно было быть. Но они были. И они оставались с ней — даже сейчас, даже когда он больше не рядом.