Глава 80

Восемьдесятая глава  Том Шартр — древний небольшой город недалеко от Парижа, укрывшийся в тени своей легендарной соборной башни. Его узкие, вымощенные камнем улочки хранили шёпот столетий, а старинные особняки с высокими окнами и резными ставнями были немыми свидетелями сменявших друг друга эпох. Днём он был оживлённым и почти пасторальным: лавки, пропитанные ароматами багетов и сыра и кофейни, где магглы лениво потягивали эспрессо, обсуждая последние городские сплетни. Туристы приезжали сюда, чтобы посмотреть на величественный готический собор с его знаменитыми витражами. Они подолгу стояли на площади, запрокинув головы, и пытались разгадать тайны, застывшие в камне. Но с наступлением сумерек Шартр преображался. Узкие переулки окутывал туман, стелющийся по булыжникам, словно старый забытый призрак. Казалось, улицы уводили путников глубоко в прошлое, в мир забытых легенд и древних мистерий, о которых не принято было говорить вслух. В такие ночи местные жители предпочитали без лишней нужды не выходить на улицы, повинуясь скорее глубинному инстинкту, доставшемуся им от предков, нежели из-за явной опасности. Шартр шептал на ухо свои секреты, но разобрать эти слова никому не удавалось. За фасадом этого сонного провинциального спокойствия таилось нечто древнее, затаившееся в его лабиринтах, выжидая свой час. Но даже сами горожане не подозревали о главной тайне своего города. Им и в голову не могло прийти, что именно здесь, среди этих средневековых улиц, пропитанных веками истории, устраивал свои тайные встречи один из самых опасных и могущественных тёмных магов современности — Лорд Вольдеморт.  Сегодня проходило именно такое собрание, и в воздухе города уже ощущалось нечто тёмное. Выбор Шартра был точным и осознанным, просчитанным до мелочей. Во-первых, близость к шумному и полному жизни Парижу идеально позволяла скрывать секретные собрания на виду у всех. Во-вторых, здесь, среди спокойствия и почти осязаемого отсутствия волшебства, никто не ожидал столкнуться с магией. В Шартре не было ни волшебных магазинов, ни магических лавок, ни потайных переулков, известных лишь колдунам. Он был чист — до стерильности чист — от всего, что могло бы выдать присутствие волшебников. Лорд Вольдеморт тщательно подобрал место для своих собраний. Небольшой ресторан, спрятавшийся среди улочек исторической части города. Днём здесь звучали негромкие беседы и мелодичный стук столовых приборов, а по вечерам посетители неспешно наслаждались изысканными винами из богатого погреба и ароматными блюдами традиционной французской кухни.  Но в особые ночи ресторан закрывал свои двери для обычных посетителей, вывешивал учтивую табличку с извинениями о временных неудобствах и принимал совсем других гостей — щедрых, влиятельных, опасных и совершенно не терпящих лишних глаз и ушей. Такие вечера наполнялись шёпотом и короткими приказами, тёмными мантиями, бесстрастными лицами, за которыми прятались намерения, способные изменить судьбы множества людей. Атмосфера ресторана сковывала холодом и тревогой, напитки и блюда подавались в тишине официантами, которые инстинктивно знали: слишком долгий взгляд на этих гостей может стать для них последним. До прихода волшебников ещё оставалось достаточно много времени, но всё было уже готово к приёму особых посетителей. Повара и официанты замерли в напряжённом молчании, зная лишь одно: эти гости появятся с наступлением ночи, и лучше не задавать лишних вопросов о том, кто они и зачем здесь. Вольдеморт всегда приходил первым, появляясь тихо и бесшумно, будто тень. За ним, следуя его примеру, собирались и остальные. Этой ночью маленький, таинственный Шартр вновь становился зловещим центром событий, которые однажды могли навсегда изменить мир волшебников. Антонин с аппетитом, быстро расправлялся со своим стейком слабой прожарки. Острый нож без малейшего усилия рассекал сочное, почти сырое мясо. Том лениво держал в руке бокал на высокой ножке, наполненный густым красным вином, чей терпкий вкус должен был идеально дополнять сочный стейк на его тарелке. Но узнать об этом сочетании ему было не суждено. Том не был голоден. Том был зол. Сегодня его настигло это мерзкое чувство беспомощности, это отвратительное ощущение отсутствия волшебства вокруг. По спине пробежал неприятный холодок, словно от прикосновения ледяной руки, и его всего передёрнуло от подступившей злости. С резким, раздражённым стуком он поставил недопитый бокал, задев край тарелки, отчего тонкое стекло звякнуло. Долохов, сидевший напротив, оторвался от своей трапезы и вопросительно поднял на него взгляд. Убедившись, что его Лорд не желает ничего сказать и гневная тишина останется не нарушенной, он с равнодушным видом вернулся к своему ужину. Больше всего на свете Том презирал слабость, эту липкую, унизительную субстанцию разъедающую волю. Пусть это ограничение в колдовстве было лишь временным, но сама его возможность, сама мысль о том, что его могли сделать уязвимым, вызывала у него приступ ярости. Лишили ли его чар полностью? Нет, это было фундаментально невозможно.  Том проник почти к самым первозданным истокам чародейства, достиг таких глубин магического знания, куда ни одному из ныне живущих волшебников не было и никогда не будет доступа. Он постиг саму пульсирующую сущность магических сил, он сам был, в каком-то смысле, воплощённой магией. Он владел древними, забытыми стихийными чарами, способными подчинять себе первородные силы мироздания. Пусть управление этой мощью и требовало значительных усилий и резервов энергии, но он умел пробуждать и направлять энергию первоисточников волшебства, магию стихий. Но он не спешил демонстрировать эту колоссальную силу другим, это была его тщательно оберегаемая тайна, его смертоносное оружие, приберегаемое для решающего момента. Был ли он абсолютно беспомощен без возможности использовать привычные заклинания? Нет. В этом он был абсолютно уверен. Даже если бы он никогда не был волшебником, даже будучи обычным магглом, он всё равно представлял бы собой серьёзную опасность. Его острый ум, холодная жестокость и безжалостная воля делали его грозным противником в любом противостоянии. В этот самый момент к их столику неслышно подошел официант в белоснежном накрахмаленном фартуке и с вежливой улыбкой на лице. Он наклонился, чтобы долить вина в бокал Тома из пузатой бутылки, но внезапно его рука дрогнула, и несколько тёмных, рубиновых капель упали на белизну льняной скатерти, оставив расплывчатое, винное пятно. Том медленно поднял на неуклюжего слугу ледяной взгляд. Жизнь этого ничтожного магла не представляла для Тома ровным счётом никакой ценности, была не более значима, чем жизнь случайной мошки, залетевшей в окно. Он и без малейшего проявления волшебства мог бы сейчас же схватить нож, лежащий рядом на столе, и с молниеносной точностью вонзить его прямо в сердце официанта, не испытав при этом ни малейшего угрызения совести, ни даже мимолетного колебания. — Прошу простить меня, месье, — пролепетал испуганный официант, чувствуя на себе этот обжигающий взгляд. — Мелкая случайность, не более. — ровным, лишённым всякой теплоты голосом ответил Том и на мгновение скривил губы в подобие улыбки. Официант, низко поклонившись, поспешно ретировался обратно к стойке бара, чувствуя необъяснимое облегчение от того, что избежал невидимой, но ощутимой опасности.  Том мимолетно подумал о том, что мог бы с лёгкостью оборвать жизнь этого дрожащего маггла, как впрочем и жизнь Долохова, если бы тот вдруг оказался бесполезен. Хоть к Долохову Том и чувствовал некое подобие привязанности, основанной на безоговорочной преданности. Другом, конечно, он бы его никогда не назвал – у Лорда Вольдеморта не могло быть друзей, лишь полезные инструменты. Но кем-то относительно близким, чьё существование он пока ещё готов был терпеть, Долохов, безусловно, являлся.  Правда, был кто-то ещё, чья жизнь имела для него совершенно иное, пугающее значение. Софи. Он не просто не желал её смерти, он с ужасом осознал, что боится её потерять. А ещё больше его пугала мысль о том, что он может лично стать причиной её гибели. И эта возможность, как ни странно, не была им полностью исключена. Он слишком хорошо знал тёмные закоулки собственной души и понимал, на какую бездну способен его разум, когда его охватывает ярость. Неприятный, режущий слух скрип металла о керамику вырвал его из мрачных раздумий. Долохов с излишним усердием скоблил остатки еды со своей тарелки. Том недовольно сморщил брови, но промолчал, не желая тратить драгоценную энергию на бессмысленный упрёк. Но его взгляд всё чаще падал в сторону острого столового ножа, лежащего рядом с его тарелкой. Внутри поднималась волна раздражения, готовая в любой момент выплеснуться наружу. Судьба испытывала терпение Лорда Вольдеморта, подбрасывая сюрпризы один мрачнее другого, словно наслаждаясь его нарастающим негодованием. Каждый последующий виток событий вызывал в нём всё меньше и меньше энтузиазма. И сегодняшний промозглый день не стал исключением в этой неприятной закономерности. Том ещё не до конца совладал с последствиями ночного инцидента в дуэльном клубе, с этим досадным, пусть и временным, ощущением отсутствия магии. И вот его уже поджидала новая, весьма ощутимая и крайне неприятная неожиданность. Как только силуэты Софи и Абраксаса растворились, поглощённые вихрем порт-ключа, Том и Антонин обменялись короткими взглядами и, последовав их примеру, синхронно аппарировали. Мгновение спустя их ноги коснулись зябкой, покрытой рыхлым снегом земли. Они оказались посреди пустынного заснеженного поля, на самой границе тёмного молчаливого леса. Мелкие колючие снежинки опускались на поверхность их тёмных мантий, оставляя эфемерные белые узоры, которые тут же таяли, словно мимолётные мысли. Зимнее солнце начинало окрашивать горизонт бледными розовато-серыми оттенками, но поле вокруг оставалось погружённым в сумрачную дымку предрассветного часа. На губах Тома появилась презрительная усмешка. – Забавно. Он выбрал прятки — и до последнего верил, что сможет исчезнуть в мире, который я давно держу в своих руках. – произнёс Лорд Вольдеморт, его голос звучал низко и ровно, в нём не было и тени сомнения. Он медленно обвёл глазами застывший в зимней дремоте пейзаж. – Ты ничего не чувствуешь, Антонин? – Вольдеморт бросил короткий, испытующий взгляд на Долохова. – Боюсь, что нет, мой Лорд, – ответил волшебник, плотнее кутаясь в свою мантию. – Метка, – отрезал Тёмный Лорд, его голос был кратким и властным. Долохов без промедления послушно закатал рукав своей мантии, обнажая на бледной коже предплечья зловещую Чёрную Метку – символ верности Тёмному Лорду, сейчас тусклую и безжизненную. Палочка Тома уже коснулась холодной кожи волшебника. Он на мгновение прикрыл глаза, концентрируясь, мысленно призывая нескольких из своих Пожирателей Смерти, кто находился на территории Франции. В его сознании отчётливо возник образ Трэверса, одного из его приспешников, того самого, кто присутствовал в злополучном дуэльном клубе прошлой ночью. Том отнял палочку от руки Долохова, сделал глубокий, медленный вдох, собирая невидимую энергию из воздуха. Затем он выдохнул, выпуская из кончика своей палочки густые, клубящиеся потоки чёрной, зловещей магии. Эти тёмные щупальца мгновенно расползлись по заснеженному полю, окутывая его дымкой. И прямо перед их взорами начал проступать величественный силуэт поместья в стиле французского барокко. Это была настоящая жемчужина архитектуры того времени – массивное здание с высокими окнами, украшенными замысловатой каменной резьбой. Крыша из тёмного сланца вздымалась крутыми скатами, увенчанными башенками и флюгерами, поблескивавшими в бледном свете наступающего утра. Фасад, выполненный из светлого камня, был богато декорирован лепниной, изображавшей геральдические лилии и гротескные маскароны. Парадная лестница, спускавшаяся к заснеженной лужайке, была обрамлена каменными балюстрадами с вазами, покрытыми тонким слоем инея. Это было поместье Макдаффа, некогда влиятельного волшебника, которого Том своей особой легилименцией низвёл до жалкого растительного существования. В этом же роскошном доме жили и его дети, которым Том, в порыве своеобразной жестокой милости, сохранил жизни, так же как и их матери. Тогда, на рождественском балу, устроенном в другом, не менее великолепном французском поместье, Том хотел только эффектно продемонстрировать свою силу, посеяв ужас и трепет в сердцах присутствующих.  Убивать жену Макдаффа не имело для него стратегического смысла, поскольку Том уже тогда прекрасно знал, что именно её любовник являлся метаморфом и всё это время искусно притворялся самим Макдаффом. А значит, она могла пригодиться хотя бы в качестве рычага влияния, слабой точки, на которую можно было надавить в нужный момент. Теперь же Том почти не сомневался, что за этой попыткой покушения в дуэльном клубе стоял именно Макдафф, а точнее, его жалкая копия, которая явно не оправдала возложенных на неё иллюзорных надежд. В нескольких шагах позади Лорда Вольдеморта, склонив колено на заснеженной земле, неподвижно стояли четверо облачённых в чёрные, струящиеся мантии волшебников. Их лица скрывали безликие серебряные маски. – У нас нет на это времени, – отрезал Тёмный Лорд и уверенным шагом направился в сторону здания. Когда магическая защита поместья окончательно пала, и волшебники переступили порог парадных дверей, первое, что с отвратительной силой ударило им в нос, был тошнотворный, сладковато-приторный запах разлагающейся плоти – явное свидетельство недавней смерти. Если в просторном холле этот смрад ещё можно было с трудом выносить, то, войдя в гостиную, он стал практически нестерпимым, густым и осязаемым, словно ядовитый туман.  Но Том даже не поморщился, его лицо оставалось совершенно бесстрастным. Он медленно окинул холодным взглядом безжизненные тела, раскинувшиеся на светлом камне пола, пытаясь идентифицировать каждую жертву. Макдафф, его двое перепуганных детей, его бледная, всё ещё красивая жена и её любовник-метаморф – все они были мертвы. Рядом лежали ещё несколько волшебников, чьи лица были смутно знакомы Тому по прежним собраниям и мимолётным встречам. – Очень хорошо, – тихо произнёс Лорд Вольдеморт, обращаясь то ли к самому себе, то ли к хранящим молчание Пожирателям. – Фигур в этой интригующей игре становится всё меньше и меньше, а это значит, что совсем скоро я смогу наконец-то узреть истинное лицо своего врага. Антонин Долохов, не дожидаясь приказа, взмахом своей волшебной палочки распахнул все окна гостиной настежь, впуская внутрь свежий воздух, который тут же начал рассеивать удушливый запах смерти. Дышать стало заметно легче. – Заберите все важные документы, пергаменты и артефакты, которые сможете найти. Если, конечно, эти кретины не успели прибрать к рукам всё первыми, – бросил Долохов, отдавая короткий приказ двоим Пожирателям, которые тут же принялись методично обыскивать тела, ближайшие столы и шкафы. – Жду вас на ужине, господа, – обронил Лорд Вольдеморт и, уже направляясь к выходу из пропитанной смертью гостиной, обернулся и добавил с холодной, но нескрываемой усмешкой, – И уберитесь здесь. Это всё-таки были наши... друзья.​​​​​​​​​​​​​​​​ Том Мягкие отблески свечей танцевали на дубовых панелях ресторана "Le Cygne Royal", одного из элегантных заведений Шартра, где даже шёпот имел аристократический акцент. И вот сейчас, когда солнце уже давно скрылось за горизонтом, а собор Нотр-Дам де Шартр отбрасывал свою величественную тень на улицы города, Лорд Вольдеморт заканчивал свой ужин так и не начав его. Начищенные до блеска серебряные столовые приборы лежали нетронутыми, а накрахмаленная салфетка была аккуратно сложена на краю стола — как негласное свидетельство внутреннего волнения, не позволявшего даже притронуться к изысканным блюдам французской кухни. Совершенно иную картину представлял Антонин Долохов. Он сидел, облачённый в тёмно-синий костюм, и ел с особым аппетитом, смакуя каждый кусочек, будто желал продлить этот момент простого, плотского удовольствия. Изредка он бросал взгляды на своего Лорда, но не осмеливался нарушить его задумчивое молчание. У их столика вновь появился официант — с той же учтивой, но теперь немного более осторожной улыбкой. Легким движением он забрал пустую тарелку у Долохова, после чего произнёс: — Могу я предложить господам десерт? Антонин уже открыл рот, подумав о крем-брюле или, быть может, шоколадном суфле с вишневым соусом, но тут же его закрыл, уловив еле заметное движение брови Тома. — Благодарю, нет. — коротко сказал Лорд Вольдеморт, его голос был тих, но властен. — Все гости прибыли? — Да, месье. Ровно одиннадцать джентльменов уже ожидают Вас в нашем особом зале, согласно Вашим пожеланиям. Камин растоплен, а графин с бренди 1889 года, который Вы специально заказывали из Парижа, уже сервирован. — почтительно доложил официант, стараясь не задерживать взгляда на лице своего необычного гостя. — Превосходно. — ответил волшебник, после чего отвел взгляд в сторону, коснувшись запонки в форме змеи, и официант поняв намек, быстро отошел к барной стойке, где теперь тихо переговаривался с барменом, бросая осторожные взгляды в сторону таинственных гостей. Том достал из внутреннего кармана платиновый портсигар и извлек тонкую сигарету. Синеватый дым поднялся к потолку, закручиваясь спиралями. Лорд Вольдеморт выдержал паузу, прежде чем заговорить. — Антонин, — начал Том, голос его звучал подобно дорогому коньяку, глубоко и с оттенком опасности, — Я знаю, что ты питаешь особую симпатию к Трэверсу. Вы прежде неплохо работали вместе, у вас есть общее прошлое, и те… неприятные события в Оксфорде в сорок четвёртом, если память мне не изменяет. — Он выпустил тонкую струйку дыма. —  Но последние события заставляет нас пересмотреть наше отношение к нему. Доверие более неуместно. Долохов напрягся, а по залу пронеслась мелодия Дебюсси, исполняемая невидимым пианистом, создавая своеобразный звуковой занавес для их беседы. — Я не привык скрывать истину от тех, кто доказал свою преданность кровью и безупречной службой. — продолжил Тёмный Лорд, — Но тебе лучше других известно, что не каждый способен выдержать бремя этой самой истины. Лицо Долохова на мгновение дрогнуло, но он быстро восстановил невозмутимое выражение. — Конечно, мой Лорд, — его голос был тих и преисполнен уважения, в то время как пальцы нервно поглаживали хрустальный бокал с недопитым бордо. — Тебе известна моя позиция. Твоё решение — закон для меня. — Правда будет несколько отдаленна от той правды, которую я сегодня представлю на собрании, — спокойно произнес Том, а недокуренная сигарета в его пальцах тут же перестала дымиться. — Твоим делом будет наблюдать за реакцией присутствующих, смотри внимательно. Особенно за молодым Лестрейнджем и этим новым французом, Ришелье. В его глазах я заметил сомнение на нашей последней встрече. Том медленно провел пальцем по ободку бокала. — Если хоть кто-то тебе покажется подозрительным, я должен об этом узнать сразу же. Отчаянные времена требуют отчаянных мер. — Его голос стал еще тише. — Я не могу позволить себе еще одно предательство. Где-то вдалеке на соборной площади часовой бой отмерил десять ударов. Антонин молча кивнул, его взгляд стал жестким и собранным. Он аккуратно промокнул губы салфеткой и поднялся, когда Том встал из-за стола. Тёмный Лорд одернул пиджак, поправил галстук и направился в сторону неприметной дубовой двери в дальнем углу. Долохов следовал за ним на шаг позади, как верный паж за своим сюзереном. Две темные фигуры, скользящие сквозь полумрак ресторана, направлялись к комнате, где их ждали волшебники, чье влияние простиралось далеко за пределы этого зала.​​​​​​​​​​​​​​​​ Войдя в тускло освещённое помещение, Лорд Вольдеморт на мгновение задержался в дверном проёме, окинув присутствующих ледяным взглядом. Комната тонула в полумраке. В камине, встроенном в дальнюю стену, потрескивая догорали поленья, наполняя воздух терпким запахом горящей древесины с лёгкой вишнёвой нотой. В центре зала располагался овальный стол, накрытый тёмно-бордовой скатертью, ткань которой струилась по краям, словно драпировка сцены перед началом спектакля. Он был сервирован на тринадцать персон — безупречно, торжественно и в этом совершенстве чувствовалась ритуальность. Пустые фарфоровые тарелки с платиновыми ободками, столовые приборы, выложенные с геометрической точностью, и высокие хрустальные бокалы. Вина в которых не было, как не было и закусок — лишь строгая пустота, будто всё уже произошло или вот-вот должно было начаться. В этой стерильной подготовленности витало напряжение — затаившееся, священное. Одиннадцать волшебников, заметив появление Тёмного Лорда, синхронно поднялись со своих мест, выказывая почтение. Их лица, наполовину скрытые тенями, выражали трепет и сдерживаемое беспокойство. Том с невозмутимым видом, высокий и прямой, медленно, с королевским достоинством, прошествовал к главе стола. Его шаги были беззвучны, словно он не касался старинного паркета, а скользил над ним. Достигнув своего места, он не стал садиться, но одним движением руки дал понять последователям, что они могут занять свои кресла. Долохов первым опустился на место по правую руку от Тёмного Лорда. За ним, по невидимой иерархической цепочке, расселись и остальные, сопровождаемые негромким скрипом деревянных кресел и шорохом дорогих тканей. — Я рад вас приветствовать, дорогие друзья, — произнёс Том, его бархатистый голос наполнил комнату. На тонких губах играла лёгкая улыбка, не достигавшая глаз. Его длинные пальцы коснулись поверхности стола. На безымянном пальце поблескивало старинное кольцо с чёрным камнем — свидетельство его принадлежности к древнему роду, никто из присутствующих даже не подозревал, что этот предмет был чем-то гораздо большим, чем просто родовой реликвией. — Сегодняшнее собрание не было запланировано, — продолжил он, и в тишине его слова звучали с особой значимостью. — Однако последние события вынудили меня призвать вас сюда без промедления. Том сделал паузу, взглянув на собравшихся. Свет свечи отразился в его зрачках, на мгновение придав им красноватый оттенок. — Как вам уже известно из газетных заголовков, — его голос стал тише, — прошлой ночью в дуэльном клубе Парижа произошло массовое убийство, которое потрясло самые основы магического сообщества. Представители знатных семей, наши с вами братья по крови и убеждениям, были зверски убиты нашими врагами. Лорд Вольдеморт замолчал, наблюдая за реакцией Пожирателей. Кто-то нервно перебирал пальцы, кто-то избегал его пронзительного взгляда, а некоторые, наоборот, смотрели на него с излишним вниманием, стараясь угадать его мысли. Тишину нарушало лишь потрескивание поленьев в камине. Словно режиссёр, он обдуманно сделал паузу, чтобы каждый почувствовал накал момента. — Я с Антонином оказались свидетелями этого вопиющего преступления, — наконец продолжил Тёмный Лорд, и воздух в комнате, казалось, стал ещё плотнее. — Сейчас я скажу вам то, что перевернёт ваше представление о текущем положении дел и лишь подтвердит опасения относительно Министерства Магии Франции, если вы все ещё имели наивность сомневаться. Том выпрямился во весь свой внушительный рост и сделал несколько размеренных шагов в сторону окна, за которым городской пейзаж Шартра тонул в ночной тьме. После короткого созерцания он плавно развернулся, вновь обращая свой взгляд к столу. — На нас напали оборотни, — произнёс Тёмный Лорд, и его голос опустился почти до шепота. — Но не просто оборотни. Это были существа, неподвластные никаким заклинаниям, нечто противоестественное самой природе магии. Лорд Вольдеморт сделал несколько шагов к столу, и пламя свечей колыхнулось. — И знаете, что было хуже всего? — его глаза сузились, а голос приобрёл оттенок холодной ярости. — Наша магия была заблокирована. Полностью. «Протокол защиты» — так цинично авроры назвали это явление в газетах, которое якобы должно было охранять волшебников Парижа, а вместо этого стало причиной их гибели. Он провёл рукой над столом, стирая невидимую пыль. — Магия исчезла полностью, — продолжил, но в этот раз с нотами горечи в голосе. — Невозможно было аппарировать, колдовать, защищаться. А эти твари... они оставались сильны и без магии. По залу пронёсся шёпот, который тут же смолк под тяжёлым взглядом Тёмного Лорда. — В официальных отчётах авроры утверждают, что протокол был активирован после совершения убийств, — теперь его голос звучал с оттенком презрения. — Но я был там, и я могу с уверенностью заявить: магия исчезла за несколько минут до того, как в помещение ворвалось около десятка чудовищ, не похожих ни на волшебников, ни на одно известное мне существо. Том медленно обвёл взглядом каждого из присутствующих, позволяя своим словам проникнуть глубоко в их сознание. — Министерство видит угрозу во мне, — произнёс он с опасной мягкостью, — а значит и в вас, мои верные друзья, раз они решились применить такое неконтролируемое и страшное оружие против нас. — Его губы тронула лёгкая улыбка. — Но это лишь означает, что мы ближе к нашей цели, чем когда-либо ранее. Лорд Вольдеморт плавным, почти гипнотическим движением руки заставил хрустальный графин подняться над столом. Прозрачная жидкость струёй потекла в его бокал, наполняя его до половины. Он поднёс бокал к губам, но вдруг остановился, словно что-то вспомнив. Его лицо на долю секунды исказилось и он, с глухим стуком, опустил бокал на стол. Несколько капель воды выплеснулись на скатерть, образуя маленькие тёмные пятна. — Но вот что интересно, — продолжил Тёмный Лорд, и его голос, несмотря на внезапную вспышку гнева, оставался удивительно спокойным и мелодичным, — кто-то знал, что я буду присутствовать в дуэльном клубе в тот вечер. А значит, кто-то меня предал. Слово «предал» повисло в воздухе, тяжёлое и угрожающее, как гильотина над шеей осужденного. Том сделал паузу и улыбнулся, после чего с королевской грацией опустился в своё кресло во главе стола, откинувшись на высокую спинку. В этот момент он казался воплощением абсолютной власти — безмятежной, но смертоносной. Пожиратели напряглись, как струны арфы. Некоторые нервно переглядывались, другие крепче сжимали пальцами края стола, пытаясь скрыть дрожь в руках. Воздух сгустился от невысказанного страха и ожидания расправы. — Не сам факт предательства меня разочаровал, — продолжил Лорд Вольдеморт, — а то, что стоит за ним. Он выдержал еще одну паузу, с видимым удовольствием наслаждаясь созданным им напряжением. — Страх, — произнёс он с нотками надменности. — Того, кто предал меня, погубила слабость. Тёмный Лорд слегка наклонился вперед, сцепив пальцы перед собой. — Я не хочу, чтобы вы меня боялись, — сказал он с обманчивой мягкостью в голосе. — Уважали? Да. Почитали? Безусловно. Но не боялись. Его взгляд скользил от одного лица к другому, читая их души. — Я хочу разделить с вами власть и мою силу, а не поставить вас на колени. Мне не нужны слуги. Он сделал короткую паузу, подчёркивая значимость следующих слов. — Я не хочу быть над вами, — его голос стал глубже, вкрадчивее, — я хочу быть рядом с вами. Никто из присутствующих не осмеливался шевельнуться. — Вам не нужно меня предавать, — продолжил Вольдеморт, и теперь в его голосе сквозила отеческая забота. — Вы избранные. Я могу дать вам всё. Абсолютно всё. Он выпрямился в кресле, его взгляд стал пронзительнее. — Наберитесь смелости и попросите у меня то, чего вы хотите, — произнёс с особой интонацией искусителя, — и я вам это дам. Его губы изогнулись в нескрываемой ухмылке. — Вопрос лишь в том, — добавил он тише, — будет ли это тем, чего вы действительно желали, и сможете ли вы удержать это в своих руках. — Он сделал паузу. — Вы можете этого не знать, но я знаю. В зале стояло гробовое молчание, никто не осмеливался произнести ни слова. Тишина была настолько плотной, что её можно было потрогать руками. Конечно, Том лгал. Каждое его слово было искусно сплетённой паутиной обмана. Страх был его главным инструментом, его верным союзником, его оружием. Особое удовольствие ему приносило наблюдать за тем, как реагируют его последователи на его откровенную ложь. Как они трясутся в ожидании того, что сейчас Лорд Вольдеморт выберет козла отпущения, чтобы продемонстрировать свою власть в качестве профилактической меры. Обычно Том так и поступал, но сегодня он решил сменить тактику. Слишком много предателей среди французов, и обычная стратегия запугивания уже не работала так эффективно. Сейчас настало время принципа «разделяй и властвуй». — Один из вас — предатель, и я это знаю, — произнёс он внезапно, и эти слова прозвучали как приговор. Несколько Пожирателей вздрогнули. — Но я не стану его разоблачать. Том сделал паузу, наслаждаясь замешательством на лицах собравшихся. — Я предлагаю ему шанс вернуться в мои ряды, — продолжил он с великодушием монарха, дарующего помилование, — потому что каждый из вас заслуживает быть здесь. Лорд Вольдеморт медленно провёл пальцем по кольцу на своей руке. Древний артефакт с чёрным камнем был не просто украшением, а живым доказательством того, что Тёмный Лорд уже переступил черту между жизнью и смертью, сделав первый шаг к бессмертию. — Я ваш друг, — произнёс он с обманчивой теплотой. — Я не ваш палач. Его взгляд вдруг стал острым, как лезвие кинжала. — Но я могу им стать, — голос его стал тише, обещая жестокую кару, — если ваша преданность окажется гнилой. Тёмный Лорд сделал резкий рывок корпусом вперёд, и несколько волшебников инстинктивно отпрянули назад, словно боясь удара. Он отметил это про себя, запоминая каждое лицо, каждую реакцию, каждый жест страха. — В этот раз, — продолжил он, и его голос вновь стал мягким, — я проявлю милосердие, но только в том случае, если почувствую искреннее раскаяние и сожаление. Никто не шевелился; казалось, никто даже не дышал, опасаясь привлечь к себе внимание Тёмного Лорда. Том наслаждался их мучительным ожиданием, упиваясь своей абсолютной властью над ними. Он прекрасно осознавал, что никто не произнесет ни слова, даже если был виновен – это было одной из его излюбленных, тонких психологических манипуляций, которые действовали практически безотказно. Теперь они станут еще более подозрительны друг к другу, а это означало, что манипулировать ими станет еще проще. — Превосходно, — наконец произнёс Лорд Вольдеморт, разрывая тягостное молчание. Он извлёк из внутреннего кармана своей мантии небольшую кожаную папку, которая, казалось, была слишком мала, чтобы содержать что-то существенное. Коснувшись папки кончиком палочки, он невербально увеличил её до внушительных размеров. Затем, одним движением, он поднял её в воздух, заставив парить над столом. Папка приземлилась с отчетливым стуком прямо на чистую тарелку перед бледным волшебником с рыжими непослушными волосами. — Открой, — приказал Вольдеморт, тоном, не допускающим возражений. Волшебник, не теряя ни секунды, повиновался. Его пальцы дрожали, когда он развязывал тонкий кожаный шнурок, скреплявший папку. Открыв её, он начал быстро бегать глазами по строчкам документа, и по мере чтения его лицо становилось всё бледнее, а глаза расширялись от ужаса и понимания. — Это подписал муж твоей сестры, — произнёс Лорд Вольдеморт голосом, в котором холод смешивался с нотками претензии и разочарования. — Как видишь, предателей в твоей семье немало. Волшебник поднял взгляд, и на его лице отразился страх и отчаяние. — Мой Лорд, — начал он, и его голос сорвался на первом же слове, — я никогда бы... — Я не сомневаюсь в тебе, — жестом ладони Вольдеморт прервал его речь, добавив в свои слова оттенок участия. — Но тебе стоит навести порядок в своей семье. — Если ты не можешь сделать этого самостоятельно, — добавил он мягко, но с ледяным подтекстом, — попроси меня, и я разберусь с этим... маленьким недоразумением. Он взмахнул рукой, и папка, захлопнувшись, легко скользнула обратно к нему по воздуху, словно живое существо, послушное воле хозяина. — Я разберусь с этим, Повелитель, — коротко ответил волшебник, и в его голосе звучала решимость, окрашенная страхом. Том ещё какое-то время удерживал его взгляд, испытывая его намерения, а потом холодно улыбнулся, довольный увиденным. — А теперь к делу, — ровно произнёс Тёмный Лорд. Он сделал жест рукой, и скатерть с расставленными на ней тарелками и бокалами внезапно взмыла вверх, зависнув под потолком. На открывшейся полированной дубовой столешнице заиграли отблески свечей, создавая сложный узор света и тени. Волшебники извлекли свои палочки. Через мгновение перед каждым из них лежала внушительная стопка золотых монет, поблёскивающих в мерцающем свете. Одна за другой эти стопки по гладкой поверхности стола скользили к Долохову, который над каждой произносил короткое заклинание, после чего бережно укладывал золото в кожаную сумку с серебряными застёжками. Когда последняя монета исчезла в глубинах сумки, а стол вновь опустел, скатерть плавно опустилась на своё место, и все приборы и бокалы бесшумно заняли прежние положения, исполняя невидимый танец. Долохов, не дожидаясь приказа, встал и с лёгким поклоном покинул зал, унося с собой драгоценную ношу. — Война близко, — произнёс Лорд Вольдеморт с нотами пророческой неизбежности в голосе. — И я советую вам серьёзно задуматься над тем, правильную ли сторону вы заняли. Его взгляд стал жёстче, тверже. — Мне не нужны слабые, — в его голосе прозвучала сталь. — Мне нужны равные. В этот момент двери распахнулись, и в зал вошёл Антонин Долохов, а вместе с ним и официанты в белых фартуках и чёрных жилетах. В их руках были серебряные подносы с различными яствами, от вида и аромата которых у присутствующих невольно пробуждался аппетит. Помещение наполнилось запахами блюд французской кухни: сочного мяса, пряных соусов и свежей выпечки. Бокалы один за другим наполнялись искрящимися напитками всех оттенков: от глубокого рубинового красного вина до золотистого шампанского и янтарного виски. Атмосфера из напряжённой и гнетущей постепенно начала превращаться в почти дружескую. Почти. Антонин вернулся к Тёмному Лорду и с почтительным поклоном наполнил его бокал дорогим виски. — Мой Лорд, — произнёс он негромко, но достаточно отчётливо, чтобы его слова достигли ушей присутствующих, — ты среди друзей, и каждый из собравшихся здесь готов отдать за тебя и за наше дело свою жизнь. Его слова послужили сигналом, и волшебники, словно очнувшись от оцепенения, один за другим начали поднимать бокалы и произносить витиеватые тосты, полные преданности и восхищения. Том бросил задумчивый взгляд в окно, где, за толстым стеклом, древний город Шартр тонул в ночном тумане, окутывавшем его средневековые улицы и известный собор. Уголки его губ тронула улыбка. Кто-то из присутствующих решил, что Тёмный Лорд оценил его речь, но на самом деле Том даже не слушал этот поток льстивых слов. Их слова — просто шум, пустой звон. А настоящая музыка — это тихий хруст костей под колесом судьбы, которое я вращаю. Глубокая ночь опустилась на город, окутав его мистической тишиной. В этот поздний час большинство горожан уже давно спали, но в самом сердце старого города в просторном номере отеля “Демёр Рояль” два волшебника были далеки от сна. В комнате, обставленной со вкусом, царила атмосфера вневременной роскоши, подлинного, не выставляемого напоказ богатства, которая глубоко импонировала Тому Рэддлу. Ее создавали бархатные портьеры темно-изумрудного цвета, почти полностью закрывающие высокие окна, полированная антикварная мебель из красного дерева, хранящая тепло веков, тяжелые литые канделябры на каминной полке, а также мягкое, обволакивающее освещение от настенных бра и настольных ламп. Антонин Долохов подошел к дверям, где с подносом в руках остановилась, явно испытывая нерешительность ступить за порог номера, молодая горничная с копной темных, аккуратно уложенных волос. Уверенным движением волшебник принял поднос из ее рук. На полированном серебре возвышался дымящийся кофейник, рядом – чайный сервиз, бутылка виски, ведерко со льдом, в котором тихо позвякивали кубики, и два хрустальных бокала. — Вы принесли не только кофе, мадемуазель. Благодарю. — произнес Долохов, добавляя в голос легкий, привычный флирт, и сопроводил слова быстрым, обаятельным подмигиванием. — Спокойной ночи, месье, — ответила девушка, смущенно опустив взгляд и сделала небольшой поклон.  Как только дверь за горничной закрылась, насыщенный аромат свежесваренного кофе густой волной разлился по комнате, вытесняя прохладу ночи и наполняя пространство уютом. Чёрный кофе без сахара перед сном — это давно стало неизменной традицией Тёмного Лорда. Если обычные люди, как правило, избегали подобных напитков в позднее время, боясь мучительных часов бессонницы и бесплодных раздумий в постели, то Том Рэддл делал это намеренно. Он стремился продлить свое бодрствование, балансируя на тонкой грани между явью и сном, где его разум обретал особую ясность. В часы, когда весь мир затихал, а границы между реальностью и сновидениями становились зыбкими, Том чувствовал особую магию. Его расчетливый ум словно видел новые решения, открывал скрытые уголки подсознания, где чистая магическая сила сплеталась с чем-то необъяснимым, с тенями древних знаний, доступных лишь избранным. Как много великих решений было принято именно в такие часы, на грани сознания и подсознания? Тишину в комнате нарушил отдаленный звон колоколов собора, отмечавших час ночи.  Долохов наливал горячий черный кофе из серебряного кофейника в фарфоровую чашку Лорда Вольдеморта. Он с непоколебимым достоинством выполнял роль слуги своего господина, хотя они оба прекрасно знали, что его положение было бесконечно далеко от обычного прислужника. Движения были отточены до совершенства — ни одного лишнего жеста, ни малейшего дрожания руки. В этом проявлялось глубокое уважение, а не раболепие, преданность, а не страх. Для большинства волшебников Антонин Долохов был лишь верным псом, неумолимым исполнителем, готовым в любой момент выполнить любое поручение своего хозяина и всегда находящимся неотступно рядом с Лордом Вольдемортом. О нем шептались в темных углах магических таверн: “Тень Тёмного Лорда”, “Палач”, “Шёпот Смерти”. Эти прозвища давно стали частью устрашающей легенды, окружавшей ближний круг восходящего Темного Лорда. Но для самого Вольдеморта он значил гораздо больше, чем сам Том когда-либо открыто признавал. В мире, где доверие было роскошью, а верность — редчайшим из товаров, Долохов представлял собой аномалию: человека, которому Том Рэддл мог доверять настолько, насколько вообще был способен доверять. Их отношения, начавшиеся много лет назад как союз двух амбициозных молодых волшебников, со временем трансформировались в нечто более сложное и глубокое — не дружбу в обычном понимании этого слова, но нечто, не имеющее определения в привычном языке человеческих отношений. Лишь Антонин из немногих удостаивался исключительного доверия Тома – доверия, позволявшего находиться рядом в те редкие моменты, когда холодный безжалостный расчет уступал место глубокой задумчивости или тончайшим проявлениям уязвимости, свидетелем которых не мог стать никто другой. В такие минуты между ними устанавливалось молчаливое понимание — двух людей, прошедших через огонь и кровь, познавших темнейшие глубины магии и человеческой натуры. Тёмный Лорд знал, что Долохов унесет его секреты в могилу. Не из страха, хотя тот, несомненно, присутствовал, а из-за той странной, религиозной преданности, которая связывала волшебника с человеком, которого мир уже начинал бояться называть по имени. Том ценил эту преданность выше, чем золото Гринготтса или древнейшие магические артефакты. В мире, где каждый стремился использовать или предать его, Антонин оставался постоянной величиной — опасной, смертоносной, но неизменной. — Ришелье и правда вёл себя подозрительно, — сказал Долохов, осмелившись нарушить затянувшееся молчание. Он отставил кофейник на серебряный поднос и занял место в кресле напротив своего Лорда. — Но думаю, это скорее от неопытности. Он ещё совсем зеленый. Едва ли ему больше двадцати, и такая ответственность… Долохов заговорил с легким французским акцентом, который усиливался в моменты усталости или напряжения. Том некоторое время изучал лицо своего соратника, отмечая морщинки в уголках глаз, которых, кажется, не было еще год назад. — А ты совсем мягким стал, Антонин, — ответил Том с улыбкой, не развеявшей холода в его глазах. — Неужели Софи так на тебя влияет? Или это Франция с её винами делает тебя снисходительным? Вольдеморт всегда говорил сдержанно и аристократично, но сегодня в его речи проскальзывали нотки раздражения и нетерпения. Том с удовлетворением заметил, как Долохов на мгновение потерял самообладание при упоминании имени Софи. Всего на секунду — легкое напряжение в уголках рта, почти незаметное сужение глаз — но Тому было достаточно. Он видел людей насквозь, замечал их самые тайные уязвимости и слабости, умел безошибочно найти то, что причиняло боль. Это был один из его талантов, почти такой же ценный, как его магические способности. Антонин, я ловлю себя на весьма странном ощущении. Я, кажется, испытываю нечто, удивительно похожее на ревность. Вот только не могу с определённостью сказать, ревную ли я Софи к тебе… или всё же тебя к ней? Будь осторожен, мой верный друг. Привязанности — роскошь для простых смертных, не для тех, кто идёт нашим путём. Как бы эта твоя сентиментальность не обернулась твоим окончательным приговором. Долохов быстро взял себя в руки, восстановив свою обычную невозмутимую маску. Он поднял со стола стакан с виски и сделал небольшой глоток, прежде чем ответить. — Ещё не родилась такая женщина, которая могла бы на меня влиять, мой Лорд, — произнес Долохов с уверенной ухмылкой, которая придавала его суровому лицу хищное выражение. — Я могу припугнуть мальца, хоть и считаю, что в этом случае полезней будет пряник. Молодость имеет свои преимущества — такие, как Ришелье, еще не научились распознавать манипуляции. Их легче привязать к себе благодарностью и покровительством, чем страхом. Том отметил, как ловко Антонин перевел разговор обратно на Ришелье, уйдя от темы Софи.  Умно, но не достаточно быстро. — Ты прав, мой друг, — сказал Том и сделал глоток кофе. Его лицо было расслаблено, он явно наслаждался либо насыщенным вкусом кофе, либо небольшой победой над Долоховым — а может, и тем, и другим одновременно. Том любил эти маленькие игры, любил напоминать даже самым близким соратникам, что он всегда контролирует ситуацию, всегда видит больше, чем кажется. — Завтра с утра навестим его, с пряниками, — продолжил он, глядя на игру света в своей чашке. — Думаю, его недооценивают наши коллеги, а значит, это можно использовать. Молодой амбициозный волшебник из старинного рода, которому не дают хода… Он может стать нашими глазами и ушами не только во французском Министерстве Магии. Том поднялся из кресла и подошел к окну, отодвинув тяжелую портьеру. Перед ним раскинулся ночной город. — Я вот всё думаю, — произнес он, не оборачиваясь к Долохову, — не зря ли я приступил к наведению порядка во Франции. Возможно, стоило бы сконцентрироваться на Великобритании. Министр Магии всё ещё не моя марионетка, а значит, позиции шаткие. Я распыляю силы на континенте, когда ещё не укрепил власть у себя дома. Долохов не спешил с ответом. Он смотрел на фигуру своего господина на фоне окна — высокого, с идеальной осанкой аристократа. Вольдеморт еще не принял тот ужасающий облик, который обретет позднее в результате темных ритуалов. Сейчас он все еще был красив той холодной, отстраненной красотой, которая завораживала и пугала одновременно. — Лучшего момента и быть не могло, — наконец, произнес Антонин, задумчиво вращая бокал с виски в руке.  В отличие от Тома, который предпочитал перед сном что-то столь же горькое и бодрящее, как его мысли, Долохов выбирал более крепкие напитки — возможно, чтобы притупить воспоминания о прошлом или страхи о будущем. — Сейчас, когда магическое сообщество Европы наиболее уязвимо, после маггловской войны и разгрома Гриндевальда. Они всё ещё залечивают раны, а министерства слабы и разобщены. Более подходящего момента трудно себе представить, — продолжил Антонин, и его голос приобрел оттенок уверенности человека, знающего цену своим словам. — Мы на верном пути, мой Лорд. Континент — логичное продолжение твоего влияния. Сначала Франция, потом Германия и Восточная Европа… а затем весь мир. Том обернулся от окна, его темные глаза в полумраке комнаты казались двумя бездонными колодцами. На мгновение Долохову показалось, что он увидел в них красные отблески — как будто огонь, горящий где-то в глубине души Вольдеморта, на секунду прорвался наружу. — И всё же, — сказал Том, пристально глядя на Долохова, — я сдаю позиции. Одну за одной. Мне приходится идти на уступки, меня предают, и я даже не знаю, с какой стороны веет ветер измены. Я всё ещё контролирую ситуацию, Антонин, или это ситуация контролирует меня? В голосе Тёмного Лорда прозвучали интонации, которые Долохов слышал крайне редко — человеческое сомнение, намек на уязвимость, которая была столь нехарактерна для Лорда Вольдеморта, что казалась совершенно неуместной в этой комнате. Том наблюдал, как Антонин пытается взять себя в руки, как он старается скрыть за стаканом виски свое волнение и удивление. Моментов, когда Том открыто говорил о своих сомнениях или слабостях, было чрезвычайно мало на памяти Долохова, и каждый из таких моментов был опасен, как ходьба по тонкому льду. Лорд Вольдеморт не был предсказуем в такие минуты, и Антонин хорошо знал, что одно неверное слово — и ситуация выйдет из-под контроля, спокойный и задумчивый Том в мгновение ока превратится в яростную, беспощадную фурию, и запытает его до полусмерти, просто чтобы снова почувствовать контроль. Долохов сглотнул. Его горло внезапно пересохло, несмотря на только что выпитый виски. — Вечером ситуация всегда кажется хуже, чем она есть на самом деле, — произнес он, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно и уверенно. — Ночь имеет власть над разумом даже величайших волшебников. Тени сгущаются в углах комнаты, как сомнения и страхи сгущаются в глубинах сознания. Не позволяй им управлять собой. Они — лишь иллюзии, порождённые усталостью разума. В глазах Тома блеснула опасная искра, а на губах появилась ухмылка, которая заставила Долохова внутренне содрогнуться. — По-твоему, я боюсь, Антонин? — спросил Вольдеморт тихим, шипящим голосом. Он звучал пугающе, потому что в нем не было ни крика, ни открытой ярости. Время в комнате словно остановилось. Воздух сгустился и Долохову показалось, что даже пламя в камине замерло, не смея дрожать и потрескивать.  Том знал, что Антонин, который видел смерть не раз, который смотрел в глаза самым жутким чудовищам, не отворачиваясь, сейчас испытывал неподдельный страх. И тем не менее говорил с Томом почти как с равным, осмеливался давать советы, показывать свою ценность не только как исполнителя, но и как советника. Именно за это Том уважал его больше, чем всех остальных своих последователей. За то, что Долохов умел подойти к самому краю пропасти, заглянуть в нее, но остановиться в нужный момент. За то, что всегда знал, где проходит та тонкая грань между смелостью и дерзостью, между уважением и раболепием. Долохов молчал, понимая, что любой ответ сейчас может стать неверным. Том намеренно задержал это мучительное мгновение еще на несколько сладких секунд, наслаждаясь властью, которую он имел над этим сильным и опасным волшебником, после чего тихо рассмеялся. Его смех был мягким, мелодичным, но совершенно лишенным тепла. — Да, ты прав, — неожиданно спокойно ответил Том, и заметил, как Долохов чуть свободнее расположился в кресле, хотя напряжение все еще не покинуло его тело полностью. — Только глупец не чувствует страха. Только самонадеянный идиот отказывается признавать свои слабости. Лишь познав свой страх, можно стать по-настоящему бесстрашным, не так ли? Было время, когда они действительно могли называть друг друга друзьями — до того, как амбиции и темная магия полностью поглотили душу Тома Рэддла. Но теперь даже самые близкие соратники Лорда Вольдеморта никогда не могли быть уверены в своей безопасности. — Но пусть это всё же останется между нами, — добавил Том с легкой улыбкой, которая напоминала те времена, когда он еще был больше человеком, чем чудовищем. — Наши враги не должны знать о наших сомнениях. Долохов понимающе кивнул. Он поднял свой стакан, предлагая тост за эту маленькую, но важную победу — за то, что Том все еще доверял ему достаточно, чтобы показать свои мысли. — Мы наведем порядок, — заверил Антонин, отпив глоток виски. — Сколько бы их ни было, их слишком мало, а нас слишком много. Твои последователи растут в числе с каждым днем. — Ни один волшебник не представляет для меня неустранимой угрозы, — произнес Том, задумчиво поглаживая кольцо на пальце. — А вот оборотни… Тот, кто контролирует их, держит в своих руках власть над всей магической Европой. Кто-то уже собирает их силы, объединяет под своим началом, готовит к чему-то значительному, но пока… либо не умеет использовать этот потенциал должным образом, либо выжидает подходящий момент для решающего хода.​​​​​​​​​​​​​​​​ Он снова подошел к окну и посмотрел на город, спящий под покровом ночи. — Но его терпение тоже на исходе, — произнес Том почти шепотом, — иначе этот кто-то не стал бы убивать Макдаффа. Он явно провоцирует меня, подталкивает к чему-то, ему что-то нужно от меня, и это что-то связано с оборотнями. Что? Информация? Артефакт? Моя поддержка? Или просто устранение как соперника… Долохов молчал, не смея прервать размышления своего Лорда. Он прекрасно знал, что его комментарии сейчас были бы неуместны — Лорд Вольдеморт просто размышлял вслух, и не нуждался в советах или мнениях. Антонин же был благодарен за то, что стал свидетелем столь откровенных размышлений и доверия Тёмного Лорда, которого когда-то он с уверенностью и без страха называл «другом». Том отвернулся от окна и вернулся к своему креслу. Он снова взял в руки чашку с кофе, который уже успел остыть, но, похоже, его это не беспокоило. — Завтра нужно быть особенно внимательными, — сказал он. — Ты прав насчет Ришелье — в нем есть потенциал. Но есть и что-то еще, что-то, что я пока не могу разглядеть. Будь рядом со мной, наблюдай за каждым его жестом, за каждым взглядом. — Как всегда, мой Лорд, — ответил Долохов с искренним почтением. Том кивнул, удовлетворенный ответом. — Иди отдыхай, Антонин, — сказал Том, делая жест рукой, отпускающий Долохова. Волшебник поклонился и направился к двери, чувствуя странную смесь облегчения и тревоги. Очередная ночь в присутствии Лорда Вольдеморта закончилась без происшествий, но следующий день уже нависал над ним, полный неизвестности. Когда дверь за Долоховым закрылась, Том еще долго сидел в кресле, погруженный в свои мысли. Он неподвижно смотрел на бездонно темную глубину кофе в своей чашке. Что-то ускользало от его понимания, какая-то важная деталь пазла оставалась скрытой, но он найдет ее, чего бы это ни стоило. Лорд Вольдеморт всегда получал то, чего хотел. В конечном счете. Гермиона Гермиона проснулась от того, что яркие солнечные лучи, подобно назойливым гостям, бесцеремонно вторглись в её комнату и теперь безжалостно светили прямо в лицо. Открыв глаза, она тут же зажмурилась от слепящего света, который заставлял черты её лица искажаться в недовольной гримасе. — Мэрлин! — возмущённо вскрикнула волшебница, и её голос, полный раздражения, эхом разнёсся по мраморным стенам спальни. Её негодованию ответила лишь равнодушная тишина. Жизнь в Малфой Мэноре подчинялась своим собственным, непреложным правилам и законам. Эти каменные стены помнили десятки поколений волшебников, и, казалось, сам особняк был живым существом со своим характером и прихотями. Сколько бы заклинаний Гермиона ни накладывала на дверь своей комнаты — от простых охранных чар до сложных защитных проклятий из старинных гримуаров Блэков. Сколько раз ни выгоняла и ни запрещала домовым эльфам приближаться к её покоям, произнося слова с таким ледяным тоном, что даже самые стойкие эльфы вздрагивали. Всё это не имело ровным счетом никакого эффекта. Каждый вечер, когда за окнами расстилалась бархатная темнота, Гермиона тщательно закрывала тяжёлые шторы на огромных окнах, накладывая разные заклинания. Однако каждое утро шторы оказывались настежь открытыми, словно невидимая рука специально распахивала их, заставляя непокорную волшебницу просыпаться раньше желаемого времени. Её вещи жили своей собственной жизнью: они постоянно исчезали с привычных мест и появлялись там, где она меньше всего ожидала их найти. Её хлопковый халат, неизменно оказывался замененным на шёлковый, расшитый серебряной нитью, с вышитым на спине гербом Малфоев. Её платья и мантии волшебным образом трансформировались, приобретая более изысканный вид, достойный представительницы благородного семейства Малфоев. А её волосы! Гермиона могла поклясться, что кто-то причёсывал их, пока она спала. И хоть, конечно, во всём этом могло быть много удобств для постоянных жителей Мэнора, привыкших к подобному обхождению с детства, Гермиона видела в этом лишь очередную форму контроля — тонкую, изящную, но от этого не менее раздражающую. В это солнечное утро, когда воздух был особенно свеж, Гермиона позволила себе роскошь полежать дольше обычного, несмотря на безжалостно слепящие лучи солнца. Волшебница одним движением накрыла себя с головой шелковистым одеялом, наслаждаясь мягкой темнотой и теплом, которые оно дарило.  Не будет Мэнор Малфоя диктовать мне условия проживания! Гермиона провела у Абраксаса всю неделю, семь долгих дней, наполненных светскими беседами, политическими обсуждениями и тончайшими нитями интриг, которые так любили плести чистокровные семейства. А Том… Том так и не вернулся из Франции. И конечно же, никакого письма от него она не получила — ни единой строчки, написанной его характерным острым почерком, ни одного слова утешения или объяснения. Том никогда не считал нужным отчитываться перед кем-либо, даже перед ней. Особенно перед ней.  На еженедельном собрании Пожирателей Смерти, которое неизменно проходило в каждую среду, ощутимо не хватало мрачной харизматичной фигуры Лорда Вольдеморта. Отсутствовал также и Долохов, чьи холодные глаза обычно неотрывно следили за ней, и этот взгляд всегда вызывал у неё смесь опасности и странного неуместного притяжения. И всё же Гермиона любила те собрания, где Том не появлялся. Его отсутствие кардинально меняло динамику зала. В воздухе не витало предвкушение непредсказуемых, опасных поворотов и леденящих душу оценок. Такие встречи проходили в относительном, рабочем спокойствии, позволяя сосредоточиться на сути обсуждаемого, без отвлекающего, изматывающего психологического напряжения. Дуэли после таких собраний носили скорее развлекательный характер — волшебники демонстрировали свои навыки без страха быть наказанными за малейшую ошибку, смеялись и даже позволяли себе шутки. В такие моменты Гермиона могла видеть в этих людях не только жестоких служителей тёмной магии, но и обычных волшебников со своими слабостями и радостями. Её размышления были прерваны неприятным хлопком, от которого дрогнули хрустальные подвески на люстре. В комнате материализовался домовой эльф. — Мисс Блэк, Вас ожидают к завтраку, — произнёс эльф скрипучим голосом, кланяясь так низко, что его длинный нос почти касался пола. Однако в его больших глазах Гермиона заметила проблеск неодобрения. — Вон! — крикнула она, молниеносно принимая вертикальное положение в кровати. Её светлые волосы рассыпались по плечам, а в глазах мелькнули опасные искры, которые могли бы напугать кого угодно, но не домового эльфа Малфоев. Эльф тут же исчез с ещё более неприятным звуком. Волшебница прикрыла уши руками, морщась от пронзительного звука, который, явно нарочно был сделан громче обычного. Нет! Он делает это мне назло. Да, какая ирония судьбы — даже будучи чистокровной волшебницей благородного семейства Блэков, со всеми вытекающими привилегиями и положением в обществе, домовые эльфы всё так же не любили Гермиону и всячески ей это демонстрировали. Возможно, они чувствовали в ней что-то чужеродное, неправильное, несвойственное настоящим Блэкам. В любом случае, это противостояние продолжалось с первого дня её появления в магическом мире в новом качестве. С тяжёлым вздохом Гермиона поднялась с кровати, ощущая прохладу мраморного пола под босыми ногами. Утренний свет, проникающий через высокие окна, играл на поверхности серебряных украшений и зеркал, разбрасывая по комнате яркие блики. Она подошла к большому гардеробу из тёмного дерева, украшенному резьбой в виде змей и драконов. Открыв дверцу, она обнаружила, что вместо выбранного накануне платья из тёмно-синего бархата, на самом видном месте висело струящееся шелковое тёмно-зелёное платье — явно заботливо приготовленное непрошенными домовиками. Платье выглядело отлично — изумрудный оттенок идеально сочетался с её бледной кожей. Волшебница провела пальцами по мягкой материи, ощущая её прохладное прикосновение к коже. Секунду поколебавшись между желанием проявить характер, выбрав что-то другое и пониманием того, что это платье действительно прекрасно, она сдалась и надела его. Окинув себя критическим взглядом в зеркале, Гермиона вынуждена была признать, что платье сидело идеально, выгодно подчеркивая ее тонкую талию и линии ключиц. Волосы, как обычно уложенные неведомой силой, мягкими волнами спадали на спину. Спускаясь по широкой лестнице, стены которой были украшены портретами предков Малфоев, наблюдавших за ней с любопытством и некоторым высокомерием, Гермиона вспоминала свои первые неуклюжие попытки вести себя как настоящая аристократка. Сколько презрительных взглядов она поймала на себе, прежде чем научилась двигаться с изяществом, говорить с правильными интонациями и использовать столовые приборы в строгом соответствии с этикетом. Теперь же её походка была лёгкой и грациозной, а осанка безупречной, будто она всю жизнь провела в высших кругах магического общества. Столовая Малфой Мэнора поражала своим великолепием даже привыкших к роскоши волшебников. Огромный стол, способный вместить не менее тридцати человек, сейчас был накрыт лишь на три персоны. На столе сверкало серебро и хрусталь, а в воздухе витал аромат свежеиспечённого хлеба, фруктов и горячего шоколада. За столом уже вовсю завтракал Абраксас Малфой — высокий, стройный мужчина с характерными для его семейства белоснежными волосами и холодными серыми глазами, в которых, однако, при взгляде на Гермиону появлялось что-то похожее на тепло. Рядом с ним сидел маленький Люциус — копия отца, только в миниатюре, с такими же платиновыми волосами и острым подбородком. Мальчик с видимым удовольствием поглощал фруктовый пирог, оставляя на подбородке следы джема, что заставляло его отца время от времени бросать на сына укоризненные взгляды. По мере того как Гермиона приближалась к столу, оба Малфоя подняли головы. На лице Абраксаса появилась сдержанная улыбка, а глаза маленького Люциуса загорелись неподдельным интересом. — Доброе утро, — произнесла Гермиона с мягкой улыбкой, обращаясь больше к Люциусу, чем к его отцу. — Доброе утро, Софи! — радостно воскликнул мальчик, отложив серебряную вилку. На его бледных щеках проступил румянец.  Маленький Люциус уже вскочил с места, собираясь побежать к Гермионе, как делал это каждое утро, когда видел её. Его детская непосредственность ещё не была полностью скована жёсткими рамками этикета. Однако под строгим, как лезвие бритвы взглядом отца он мгновенно замер, словно пойманный заклинанием. С видимым усилием мальчик вернулся на свой высокий стул с резной спинкой и продолжил сосредоточенно доедать свой черничный пирог, стараясь не испачкать белую рубашку. Гермиона заметила этот обмен взглядами между отцом и сыном и почувствовала укол сожаления. Абраксас воспитывал мальчика в лучших традициях древнего рода Малфоев — строгость, дисциплина и превосходство во всём. Иногда ей казалось, что маленький Люциус больше похож на миниатюрную фарфоровую статуэтку, чем на живого ребёнка. — Мы опоздаем, — спокойно произнёс Абраксас, обращаясь к Гермионе и откладывая свежий выпуск «Ежедневного Пророка» в сторону.  Первая страница газеты пестрела заголовками о новых законодательных инициативах в отношении оборотней и загадочных исчезновениях нескольких высокопоставленных чиновников Министерства Магии Франции. Гермиона мельком заметила движущуюся фотографию министра магии, чьё лицо выражало крайнюю обеспокоенность. — Я не голодна, — коротко ответила она, оторвав спелую виноградинку и отправив её в рот, — Так что как только закончишь, можем отправляться в Министерство. Абраксас кинул на неё недовольный взгляд и свёл светлые брови. Он щёлкнул пальцами и мгновенно появился домовой эльф в чистой наволочке. Маленькое существо низко поклонилось, но сразу обратилось к Люциусу, старательно избегая взгляда Гермионы. — Если Вы уже закончили, молодой хозяин, позвольте Вас проводить. Ваша гувернантка уже ждёт в западном крыле, — произнес эльф почтительным тоном, контрастирующим с тем, каким он обычно разговаривал с Гермионой. Люциус аккуратно соскользнул со стула. На мгновение его взгляд задержался на Гермионе. — До свидания, отец. До свидания, Софи, — произнёс он и слегка наклонил голову в учтивом поклоне. Гермиона подавила желание взъерошить его платиновые волосы или обнять — она знала, что Абраксас не одобрил бы такого проявления чувств. Вместо этого она просто кивнула и подарила мальчику тёплую улыбку, которую тот тут же вернул. Как только дверь закрылась за маленьким наследником Малфоев, атмосфера в столовой ощутимо изменилась. — Нам нужно поговорить, — начал Абраксас тоном, не предвещавшим ничего хорошего. — Выпей хоть немного кофе. Не порть мне репутацию радушного хозяина. В его голосе Гермиона уловила плохо скрываемое раздражение. Абраксас Малфой был не из тех, кто легко проявлял эмоции, и тот факт, что сейчас они были так очевидны, говорил о многом. Волшебница какое-то время стояла и сверлила его глазами, молчаливо противостоя его авторитету. Наконец, решив, что открытый конфликт сейчас невыгоден, она опустилась на стул и наложила себе на тарелку подрумяненный тост и яйца-пашот, политые голландским соусом. Завтрак выглядел аппетитно — домовые эльфы Малфоев были превосходными поварами. — Где ты была вчера вечером? — строго спросил Абраксас, глядя на неё поверх своей чашки с кофе. — Боюсь, тебя это не касается, — ответила Гермиона, даже не поднимая на него глаза. Она намазывала тост маслом, словно это был самый важный процесс в мире. — Мне не нужны проблемы, Блэк, — в голосе Малфоя зазвучал металл. — Пока ты под моей защитой... — Я не нуждаюсь в защите! — перебила Гермиона, стукнув громко серебряной вилкой о фарфор тарелки. Несколько секунд они смотрели друг на друга — два сильных волшебника, два упрямых характера. Воздух между ними словно наэлектризовался, и Гермиона физически ощущала, как их магия взаимодействует, сталкивается, как волны в шторм. — Объясни это Лорду, — наконец произнёс Малфой, откидываясь на спинку стула. В его голосе сквозила усталость. — Думаешь, мне нравится быть твоей нянькой? Гермиона заметила тени под его глазами. Малфой был явно в плохом настроении, и это было неудивительно. За последние полгода у Тома к нему накопилось немало претензий. Каждая встреча с Тёмным Лордом становилась для Абраксаса испытанием — никогда не знаешь, будешь ли ты удостоен одобрительного кивка или окажешься под действием Круцио за малейшую оплошность. Случившееся в клубе в Париже тоже не исправило ситуацию, а, напротив, усугубило её. Всё-таки Малфой был виноват в смерти немалого количества волшебников — не напрямую, конечно, но его неосторожные действия привели к трагедии. А Лорд никогда не прощал ошибок, особенно тех, что привлекали нежелательное внимание к его планам. Да и к тому же Том явно угрожал Абраксасу в той маггловской гостинице, а он никогда не делал этого без повода. Дела в Министерстве тоже шли не так, как надо. Гермиона знала из разговоров за ужином, что всё больше волшебников склонялись к расширению прав оборотней. Это был тревожный сигнал для тех, кто следовал философии Лорда Вольдеморта. Министерские финансы, за которые частично отвечал Малфой, шли на поддержку ассоциаций, помогающих оборотням интегрироваться в магическое сообщество, что тоже не будет приятной новостью для Тёмного Лорда. А тут ещё и Гермиона, как особое поручение. Она прекрасно понимала, что Абраксас знал: упади с её головы хоть волосок, Том накажет его так, что он сам будет умолять о смерти. Эта мысль вызвала у неё противоречивые чувства — раздражение от постоянного контроля и странное удовлетворение от мысли, что она настолько важна для Тома. Гермиона, безусловно, не знала смирения. И казалось, она нарочно не упускала ни единого случая, чтобы бросить Тому вызов, будто специально искала повод испытать его терпение или нарушить его спокойствие. Её своенравный характер, закалённый в битвах и испытаниях прошлой жизни, не сломили ни новая реальность, ни присутствие одного из самых опасных тёмных волшебников всех времён. Малфой в этих их играх в кошки-мышки участвовать не хотел, но выбора у него не было. — Я была у Розье, — мягче сказала Гермиона, заметив его явное беспокойство. — И находилась под покровительством сильнейших мира сего, что гарантировало мою безопасность. Она весело хихикнула, решив сменить гнев на милость. В конце концов, Абраксас был одним из немногих Пожирателей, к кому она испытывала уважение. Он был умён, образован и, что самое важное, не лишён способности к критическому мышлению. Гермиона взяла в руку хрустящий тост, намереваясь откусить кусочек, но в этот момент Малфой скрипнул стулом и встал. — Тебе нужно было предупредить меня, — сказал он, сделав несколько шагов в её сторону. — Тебя не было в Мэноре, — парировала Гермиона, смотря на него снизу вверх. На дне её голубых глаз мелькнуло веселье. — Нужно было тебе выслать сову, мой господин? Какая оплошность с моей стороны. Несмотря на серьёзный вид Малфоя, она довольно ухмыльнулась и хрустнула тостом, демонстративно наслаждаясь его вкусом. В такие моменты она чувствовала себя почти счастливой — маленькие акты неповиновения, маленькие победы в бесконечной игре за сохранение собственной идентичности. Малфой уже стоял возле неё, возвышаясь подобно статуе. От него исходил аромат дорогого одеколона — дуб, амбра и мускус. Он взял из её руки тост и небрежно бросил его на её же тарелку. — Мне очень жаль, но ты проспала завтрак, — холодно произнёс Малфой, после чего развернулся и направился к выходу из столовой, его шаги гулко отдавались в просторном помещении. Гермиона быстро встала, не собираясь так просто сдаваться. Складки её изумрудного платья зашелестели, когда она поспешила следом за ним. — Ты не можешь вечно контролировать каждый мой шаг, — сказала она, поравнявшись с ним. — Я не твоя собственность и не собственность Тома. У меня есть своя жизнь. Абраксас внезапно остановился и повернулся к ней. — Я знаю, что делаю, — добавила она, положив руку на рукав его пиджака. — Но я не могу жить в клетке, даже если эта клетка — Малфой Мэнор. Волшебник долго смотрел на неё, словно пытаясь что-то решить для себя. Затем его лицо снова приобрело обычное высокомерное выражение. — Да ладно тебе, Бракс, — произнесла Гермиона. В её голосе звучали одновременно раздражение и лёгкая насмешка. — Меня не было всего ничего. Каких-то несколько часов. У меня были... дела, и, заметь, я совсем не обязана перед тобой оправдываться. — Она подняла на него выразительный взгляд, в котором мелькнул вызов. — Я же не спрашиваю, где ты проводишь свои ночи и с кем. Домовой эльф бесшумно появился рядом и почтительно протягивал им тёплые мантии. Абраксас, стоя перед высоким венецианским зеркалом в позолоченной раме, скрупулезно поправлял свой шарф. Он не спешил отвечать, словно взвешивая каждое слово. — Сегодня после работы, — наконец произнес он низким голосом, — сразу в Мэнор. Никаких отговорок, никаких задержек. — Его пальцы замерли на мгновение, сжимая ткань шарфа. — У меня нет никаких новостей из Франции. Ни единой совы, ни одного письма. Долохов должен был вернуться три дня назад, но его всё ещё нет. А значит что-то идет не по плану, а значит... — он сделал глубокий вдох, — Лорд вернется не в самом лучшем расположении духа. Серые глаза Абраксаса потемнели, когда он оторвал взгляд от зеркала и повернулся к Гермионе. В них читался плохо скрываемый страх. — И я не хочу стать тем, кто первый в этом убедится, — продолжил он, делая шаг к ней и понизив голос до шепота. — Только потому, что не смог проследить за одной вредной, непослушной девчонкой. Гермиона выдержала его взгляд, чувствуя, как холодок пробежал по спине. Она знала цену гневу Лорда лучше, чем кто-либо. Но вместо возражений, она неожиданно смягчила выражение лица, позволив уголкам губ приподняться в улыбке. — Хорошо, mon cher, — согласилась Гермиона, произнося слова с таким неестественным смирением, что Малфой недоверчиво приподнял бровь. Она приблизилась и поправила воротник его мантии. — Не злись. Обещаю, что буду послушно сидеть в твоём замке, окруженная слугами, которые смотрят на меня так, будто я принесла чуму. На лице Малфоя промелькнула тень усмешки. — Вот и чудесно, — ответил он, отстраняясь и шагая в сторону мраморного камина, занимавшего почти всю стену. Языки пламени внутри мерцали бирюзовым оттенком, готовые к транспортировке. — Хоть в чем-то мы пришли к согласию. Гермиона бросила на него последний загадочный взгляд, после чего набрала полную горсть серебристого пороха и решительно бросила его себе под ноги. — Министерство Магии, Атриум, — произнесла она чётко. Изумрудное пламя взметнулось вверх, обволакивая её фигуру, и в следующий миг комната исчезла в вихре цветов и звуков. Ощущение падения и вращения продолжалось лишь несколько секунд, после чего её ноги твердо встали на отполированный до блеска пол Атриума. Мгновение спустя из соседнего камина вышел Абраксас, отряхивая порох с мантии. Они молча переглянулись и уже торопливо шагали в сторону золотых лифтов. Атриум гудел от утренней суеты: волшебники и ведьмы спешили на работу, бумажные самолетики-записки кружили под высоким потолком, а грандиозная золотая статуя в центре зала отбрасывала длинные тени. — Скажи на милость Мерлина, — прервал молчание Абраксас, когда они миновали пост охраны, где суровый волшебник в темно-синей форме проверял их палочки, — что ты сделала моим домовикам, что они шарахаются от тебя как от огня? — Я просто была вежливой, — сказала Гермиона, вскидывая подбородок и заправляя прядь волос за ухо. Её глаза сверкнули. — Но боюсь, тебе неизвестно это слово, Абраксас. А твои бедные эльфы не привыкли к уважению и благодарности. Малфой коротко фыркнул, окинув её быстрым, насмешливым взглядом. Они ждали перед чередой одинаковых лифтовых дверей. И вот одни из них со скрипом открылись, выпуская нескольких волшебников, почтенно поклонившихся Абраксасу. Когда волшебники вошли в опустевшую кабину, Малфой наклонился к самому её уху, так близко, что она ясно почувствовала теплое дыхание на своей коже. — Так значит эльфы — это следующий пункт, после оборотней, за который ты получишь так желанный Круцио? — прошептал он, обдавая её запахом дорогого одеколона и мяты. — Сначала права для оборотней, теперь свобода для домовых эльфов? Ты никогда не перестаешь удивлять, дорогая моя. — Нет, — совсем не смутившись ответила Гермиона, когда двери лифта за ними закрылись и лифт поехал вверх, покачиваясь и позвякивая цепями. — Следующий — я получу за то, что была вредной и непослушной девчонкой, которую Том не нашел в Малфой-Мэноре, когда вернулся с пустыми руками из Франции. — Её глаза опасно заблестели. — Интересно, твой Круцио будет такой же желанный? Или быть может это будет что-то совсем другое? Что-то более... творческое? Лифт замедлился со скрипом и женский голос объявил: "Уровень пятый, Отдел международного магического сотрудничества." Гермиона вышла из лифта легким, грациозным движением, словно не она только что произнесла слова, заставившие Абраксаса на мгновение потерять свою обычную невозмутимость. Она сделала несколько шагов по коридору, а потом обернулась. Её глаза сверкнули, а на губах играла опасная улыбка. — Не переживай так, Бракс, — произнесла она с обманчивой мягкостью. — Думаю, очень скоро мы об этом узнаем. Двери лифта с лязгом закрылись, скрывая побледневшее лицо Малфоя. Гермиона, все еще пребывая в приподнятом настроении, расправила плечи и направилась по длинному коридору в своё бюро. И первым, кого она встретила, переступив порог, был её непосредственный начальник, мистер Селвин. Волшебник стоял у входа, словно поджидая именно её. Его обычно приветливое лицо сегодня казалось застывшей маской, а в глазах читалось какое-то странное напряжение. — Доброе утро, мисс Блэк, — произнёс он, едва заметно кивнув. — Мне нужно поговорить с Вами безотлагательно. Прошу в мой кабинет. Гермиона мгновенно уловила перемену в его обычно дружелюбном тоне. Интуиция тут же подала сигнал тревоги. — Я только оставлю свою мантию в кабинете, — ответила Гермиона, стараясь, чтобы её голос звучал спокойно и уверенно. — В этом нет необходимости, — настаивал волшебник, сжав губы в напряжённую линию. — Дело не терпит отлагательств. Гермиону внезапно охватило неприятное предчувствие, но она сохранила ровное выражение лица. Они прошли по коридору, устланному тёмно-бордовым ковром, заглушавшим звук шагов. Сотрудники отдела провожали их любопытными взглядами, быстро отворачиваясь, когда Гермиона пыталась встретиться с ними глазами. Кабинет Селвина, уставленный громоздкими шкафами с фолиантами, всегда казался ей слишком тёмным для повседневной работы. Шторы были полуприкрыты, пропуская лишь узкие лучи дневного света, которые падали на письменный стол, заваленный пергаментами и официальными документами с министерскими печатями. Сняв мантию и аккуратно сложив её вместе со своей сумкой на кресло возле себя, Гермиона выровняла спину, сидя в неудобном жёстком кресле напротив Селвина. Она рассматривала увядающий цветок на одной из полок за спиной мистера Селвина — когда-то пышный фиолетовый гелиотроп теперь печально опустил голову, будто предвещая неприятный разговор. Селвин прокашлялся, сцепив пальцы перед собой. — Мисс Боунс займет Ваш кабинет, мисс Блэк, — начал волшебник размеренным тоном, будто зачитывая заранее заготовленную речь. — Как и займется Вашими обязанностями. С сегодняшнего дня, — он сделал короткую паузу, — теперь Ваш личный кабинет находится в Филиале Международной Конфедерации Магов, так же как и новая должность, под руководством мистера Лестрейнджа. Слова ударили Гермиону. Она почувствовала, как сердце, пропустив удар, забилось чаще. — Нет, — коротко ответила волшебница. Её голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Я не согласна. У меня есть незавершённые проекты, и я не вижу причин для перевода. Кто санкционировал это решение? — Это повышение, дорогая, — недовольный таким ответом перебил её мистер Селвин, и морщины на его лбу стали глубже. — Это распоряжение самого министра, если Вам что-то не нравится, Вы можете сложить жалобу своему новому начальнику. — Он снял очки и потёр переносицу жестом безмерной усталости. — Сегодняшний день дан Вам на то, чтобы передать все дела мисс Боунс. Я больше Вас не задерживаю. В воздухе повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов на стене. Гермиона не могла понять, почему мистер Селвин, обычно куда более дружелюбный и отзывчивый, сейчас такой сухой и острый. Что-то произошло, что-то серьёзное, и она была уверена, что корни этого изменения тянутся гораздо глубже, чем простая реорганизация отдела. Гермиона медленно встала, чувствуя, как каждая мышца в её теле напряжена. Она взяла свою сумочку и мантию, вес которых вдруг показался ей неожиданно тяжёлым. — Вы не объясните мне, с чего такая спешка? — волшебница не смогла скрыть растерянность в голосе. Её пальцы крепче сжали ручку сумки. — Я что-то сделала не так или... это связано с текущим законопроектом о регулировании… — Мисс Блэк, не тратьте моё время, — перебил мистер Селвин, даже не пытаясь взглянуть на Гермиону. Он активно перебирал бумаги в огромной стопке документов, лежащей перед ним, словно ища что-то чрезвычайно важное. — У меня через двадцать минут встреча с представителями Департамента магических происшествий и катастроф, мне нужно подготовиться. Гермиона почувствовала, как внутри поднимается волна гнева, но она подавила её, как делала уже тысячу раз. Разочарование тяжёлым камнем легло на сердце, но она лишь слегка наклонила голову и медленно шагнула к двери. Все ответы она получит от Габриэля Лестрейнджа, даже если для этого придётся использовать методы, на которые она предпочла бы не полагаться. — Мисс Блэк, — неожиданно обратился к ней мистер Селвин, когда её рука уже коснулась бронзовой дверной ручки. Его голос был заметно теплее. — Я рад был работать вместе с Вами. И мне жаль терять такую ценную сотрудницу. Но боюсь, я не в силах повлиять на данную ситуацию. — Он наконец поднял глаза, и Гермиона увидела в них искреннее сожаление, смешанное с чем-то похожим на страх. — Спасибо, мистер Селвин, — сказала Гермиона и грустно улыбнулась, позволив на мгновение маске соскользнуть, после чего вышла за дверь, тихо прикрыв её за собой. И хоть внешний вид Гермионы указывал на её полную безмятежность — гордо поднятая голова, прямая спина, размеренная походка — внутри бушевал целый ураган эмоций. Гнев, недоумение, тревога и подозрение сплетались в тугой узел, мешая ясно мыслить. Она даже не задержалась в своём бюро, невзирая на удивлённые взгляды коллег, уверенно направляясь к отделу Лестрейнджа, расположенному в противоположном крыле. Том. Это его рук дело. Сразу в приёмной её встретила миссис Флоренс Хэдли. Волшебница около сорока лет, с копной пепельно-белых волос, собранных в замысловатую причёску, и большими серо-голубыми глазами, она внешне отдалённо напоминала Гермионе Полумну Лавгуд. Или же Гермиона просто подсознательно искала в своём новом мире что-то тёплое и знакомое, маленький огонёк надежды среди холодной тьмы. — Доброе утро, мисс Блэк, — сказала миссис Хэдли с дружелюбной улыбкой, поднимаясь из-за стола, заваленного аккуратными стопками документов и украшенного вазой с живыми нарциссами. — Я провожу Вас в Ваш кабинет. Он уже полностью готов, мы перенесли все необходимые материалы, и мистер Лестрейндж распорядился добавить новейшие издания по международному магическому праву... — Я хочу разговаривать с Лестрейнджем, — уверенно и сухо перебила её Гермиона, чувствуя, как напряжение сковывает плечи. — Немедленно. Улыбка Флоренс слегка померкла, и она нервно поправила жемчужное ожерелье на шее. — Он на собрании Визенгамота, — осторожно ответила волшебница. — Обсуждают новые поправки к Закону о международных торговых соглашениях. Вернётся ближе к обеду, не раньше. Гермиона устало опустила плечи, выдохнув. Адреналин, поддерживавший её после разговора с Селвином, начал спадать, оставляя после себя лишь усталость и раздражение. В пальцах она всё ещё сжимала свою мантию, ткань которой помялась от сильной хватки. Переведя дух, она подняла взгляд на волшебницу, которая явно чувствовала себя неловко. — Софи, — сказала Гермиона, заставив себя улыбнуться. — Зови меня Софи. Прости меня за мою грубость, я немного... была удивлена подобными изменениями. Всё произошло так внезапно. Лицо Флоренс просветлело, и она облегчённо улыбнулась. — Флоренс, — представилась миссис Хэдли, протягивая Гермионе руку. — Я всё понимаю, я тоже была немного удивлена. Не тому, что именно тебя назначили вместо Эшворта, — она понизила голос, хотя в приёмной никого, кроме них, не было, — а скорее, что его перевели в отдел тайн. С одной стороны звучит как повышение, но на самом деле Тобиас любил свою работу здесь. Да и не ожидал такого срочного перевода. Буквально вчера вечером пришло распоряжение, и за ночь переставили его вещи. — Мне всё ещё не назвали причину моего перевода, — сказала Гермиона, позволяя Флоренс увлечь себя по короткому коридору к двери из тёмного дуба с золотой табличкой, на которой уже было выгравировано её имя. — Мне нравится моя работа в Бюро, и я не хочу другой должности. У меня были планы... проекты... — Она не договорила, многозначительно умолкнув. Флоренс открыла дверь, и Гермиона вошла в просторный кабинет, залитый мягким солнечным светом, льющимся из арочных окон. Стены были отделаны деревянными панелями медового оттенка, а на полу лежал персидский ковёр сложного узора. Письменный стол стоял у дальней стены, а рядом располагался небольшой круглый столик для переговоров, окружённый удобными креслами. Новый кабинет был более уютным и просторным, чем её прежний, с приятным запахом полироли для мебели и свежих цветов в хрустальной вазе. Но это не меняло факта, что кто-то принял решение вместо Гермионы. Она снова подумала о Томе. Конечно, это не могло обойтись без него. Решил и здесь ко мне приставить стража, следящего за каждым моим шагом. Я уже вижу, как много полезных изменений я смогу внести в магический мир под руководством чуткого и понимающего Лестрейнджа. Гермиона медленно подошла к окну, за которым раскинулся обманчиво живой магический пейзаж — Лондон, залитый золотистым светом. Она знала, что это всего лишь иллюзия; на самом деле, Отдел находился глубоко под землёй, вдали от настоящего солнца. Проводя пальцами по прохладному стеклу, она горько подумала: как же это символично. Эта идеальная картина — всего лишь красивая иллюзия свободы. Волшебница взмахнула палочкой и за окном весеннее небо мгновенно затянуло свинцовыми тучами, а уже через секунду в воздухе закружились крупные снежные хлопья. Не прошло и нескольких минут, как Лондон был полностью погребен под слоем снега, выпавшего так быстро и неестественно обильно, что сугробы поднимались до самых крыш. До обеда Габриэль так и не появился в отделе. Гермиона провела эти часы, бесцельно перебирая переданные ей документы, пытаясь сосредоточиться на их содержании, но мысли разбегались, словно испуганные мыши. Изредка Флоренс заглядывала к ней с чашкой ароматного чая или свежими сводками международных новостей, но её приветливая улыбка лишь усиливала раздражение Гермионы. Когда часы на стене пробили полдень, её терпение окончательно иссякло. Поэтому в обеденный перерыв Гермиона просто влетела в кофетерий министерства — просторное помещение с высоким сводчатым потолком, заполненное сегодня гулом голосов и звоном столовых приборов. Десятки волшебников и ведьм сидели за круглыми столиками, обсуждая рабочие вопросы или последние сплетни. Её глаза, сузившиеся от гнева, быстро нашли Габриэля, обедающего с Морвеном Ноттом в дальнем углу зала. Лестрейндж выглядел отлично, как всегда — тёмно-синяя мантия, гладко зачёсанные назад волосы, расслабленная поза человека, привыкшего к власти. Он что-то негромко говорил, а Нотт внимательно слушал, изредка кивая. Гермиона, не сбавляя шага, взяла первую попавшуюся тарелку с каким-то неаппетитным на вид гуляшом из дымящегося медного котла и решительно направилась к их столу, цокая каблуками. Несколько голов повернулись в её сторону, но она не обратила на это внимания. — Что, чёрт возьми, происходит? Какого Мерлина, Лестрейндж? — спросила она у Габриэля, громко стукнув тарелкой о поверхность стола. Несколько капель соуса выплеснулись на белую скатерть. — Или ты считаешь меня настолько незначительной персоной, что я даже объяснения не заслуживаю? Просто переставляешь, как мебель, из кабинета в кабинет? Лестрейндж неторопливо отёр губы салфеткой, после чего извлёк палочку из внутреннего кармана и шепнул: — Муфлиато. Воздух вокруг них задрожал, отгораживая их разговор от любопытных ушей. Габриэль молча смотрел на Гермиону, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди, ожидая продолжения концерта. Его лицо не выражало ничего, кроме лёгкой скуки. — Не здесь, Блэк, — вмешался Нотт, оглядываясь по сторонам, несмотря на действующее заклинание. — Какая муха тебя укусила? В Министерстве стены имеют уши, даже с Муфлиато. Успокойся, сядь, ради того самого Мерлина, которого ты так часто вспоминаешь. Ты привлекаешь внимание. Действительно, несмотря на заклинание, скрывающее их слова, многие в кафетерии с любопытством поглядывали в их сторону. Гермиона заметила, как одна из секретарей из Департамента магических происшествий что-то шепнула своей соседке, кивая в их сторону. — Я не собираюсь работать под твоим руководством! — недовольно сказала Гермиона, опускаясь на стул с такой силой, что он издал протестующий скрип. Её глаза метали молнии. — Я не давала согласия на этот перевод. У меня есть собственные проекты, стратегии, планы. Я не хочу быть пешкой в твоих политических играх, Лестрейндж. — Странная реакция на повышение, — сказал улыбаясь Габриэль, его ровные зубы блеснули в улыбке. Он подался вперёд, понизив голос до приятного шёпота. — Ты хотела менять мир, делать его лучше, так вот в моём отделе возможностей намного больше. Международная арена, влияние на глобальную политику, доступ к информации, о которой ты даже не мечтала. — Он склонил голову набок, изучая её реакцию. — Ты должна сказать мне спасибо, дорогая. Многие отдали бы правую руку за такую возможность. — Возможность сидеть в золотой клетке, составляя отчёты о том, как прекрасно работает система? — парировала Гермиона, едва сдерживая дрожь в голосе. — Я не согласна. Я останусь в Бюро. И начну с разговора с Министром. — Она подняла подбородок, встречая его взгляд с вызовом. — Я имею право выбирать своё место работы. Нотт издал короткий смешок, закашлявшись в кулак, но тут же замолчал под взглядом Лестрейнджа. Габриэль мгновенно поменялся в лице; расслабленность исчезла, а её место заняла полная серьёзность. Краски словно схлынули с его обычно вежливой маски, обнажая жёсткие линии лица. Он наклонился вперёд, положив руки на стол перед собой — длинные пальцы с массивным фамильным перстнем постукивали по скатерти в неровном ритме. — Ты либо будешь работать в моём отделе, — тихо и отчётливо произнёс Лестрейндж, каждое слово падало тяжело, как капля яда, — либо будешь сидеть дома. — Его глаза блестели, в них читалась неприкрытая угроза. — Уверен, Тёмный Лорд найдёт твоим... способностям достойное применение. В воздухе повисла тяжёлая пауза. Нотт нервно поправил воротник, его глаза метались между ними двумя, словно наблюдая за смертельно опасной дуэлью. Гермиона же медленно встала из-за стола, её движения были плавными. Она посмотрела на волшебника с нескрываемым презрением, её губы скривились, а в глазах полыхал холодный огонь. — Ты козёл, Лестрейндж, — произнесла она с ледяным спокойствием, отчеканивая каждый слог. — Высокомерный козёл с манией величия. И это моё профессиональное заключение как нового сотрудника твоего отдела. Сказав это, Гермиона развернулась на каблуках и направилась к выходу из кофетерия, её спина была прямой, а походка — решительной, хотя внутри всё дрожало от адреналина и гнева. Она чувствовала на себе взгляды десятков людей, но никто не осмелился заговорить с ней, видя выражение её лица. Желание есть пропало полностью, так же как и работать. Горечь поднималась к горлу, смешиваясь с тошнотворным ощущением бессилия. Поэтому Гермиона в несвойственной ей манере решила устроить саботаж и уйти сегодня с работы пораньше. Сейчас. Не беспокоясь о последствиях, не заботясь о незаконченных делах и о впечатлении, которое это произведёт. И в никакой Малфой-Мэнор она возвращаться не собиралась. Что ж, пусть волнуются, ищут, злятся — ей было всё равно. В первые за долгое время ей хотелось свободно вздохнуть, оставшись в одиночестве, без контроля, без осторожных, взвешенных разговоров, в которых каждое слово — потенциальная ловушка. А разве я не сама добровольно отказалась от своей свободы? Эта мысль пронзила сознание, заставив её замедлить шаг в пустом коридоре. Волшебница машинально потёрла левое предплечье сквозь ткань мантии. Она всё ещё не могла привыкнуть к Чёрной Метке на своей руке, и хоть та была скрыта чарами, Гермиона ни на миг не забывала о её присутствии — фантомное жжение, постоянное напоминание о выборе, который она сделала. Или думала, что сделала. Когда Тома не было рядом, Гермиона как будто выходила из состояния гипноза, мир становился острее и яснее, краски — насыщеннее, звуки — отчётливее. И она уже сама не знала, было ли это решение действительно её — принять Метку, стать частью его круга, его планов, его будущего — или это всё же было его влияние, тонкое, неуловимое, но неумолимое, как медленно сжимающаяся удавка. Она поймала себя на мысли, что она сама себе уже не доверяет. Не доверяет своим решениям, своим эмоциям, даже своим воспоминаниям. А разве может быть что-то хуже, чем потерять контакт с самой собой? Ощущать себя чужой в собственном теле, наблюдать, как твои действия и слова всё больше не соответствуют тому, что ты чувствуешь и думаешь на самом деле. Где заканчивается моя воля и начинается его? Вопрос без ответа звенел в голове, пока она быстро спускалась по лестнице, избегая лифтов, где могла встретить кого-то из знакомых. Гермиона вышла через служебный вход, ведущий в маленький, запущенный скверик, где обычно курили уборщики и мелкие клерки. Свобода — пусть иллюзорная, временная — на несколько часов была её. И она собиралась этим воспользоваться.  Волшебница аппарировала на берег моря с негромким хлопком, который моментально растворился в шуме прибоя. Ветер встретил её яростным порывом, пытаясь прогнать непрошеную гостью с этого пустынного клочка земли. Острые кристаллы морской соли смешивались с терпким запахом йода, создавая то неповторимое дыхание моря, которое невозможно с чем-либо спутать. Её светлые кудри, некогда тщательно уложенные, теперь развевались вольным танцем, подчиняясь ветру. Чёрная мантия, слишком тяжёлая для такой хрупкой фигуры, как и подол изумрудного платья, бились вокруг её ног под натиском ветра, вторя беспорядку на голове. Небо над морем сейчас было затянуто тучами, тяжёлыми и неповоротливыми, как те решения, которые предстояло принять Гермионе. Солнце изредка пробивалось сквозь эту пелену, но его лучи были бледными и холодными, не способными согреть ни землю, ни душу девушки. Море билось о берег с неистовой яростью, как будто разделяло её внутреннюю борьбу. — Что мне делать? — прошептала Гермиона, опускаясь на холодный мокрый песок. Под пальцами она чувствовала крупинки песка – бесчисленные, как возможные пути её будущего, и такие же ускользающие.  Но море молчало. Оно было равнодушно к мукам человеческой души. Всё происходящее казалось ей каким-то сюрреалистическим сном, картиной, нарисованной обезумевшим художником. Гермиона потянула воздух носом, позволяя солёному запаху заполнить лёгкие. Крики чаек раздавались где-то вдалеке. Она подняла руку и отвела от лица упрямый локон, который ветер то и дело бросал ей в глаза, будто пытаясь ослепить, не дать увидеть истину. Все приключения с Гарри и Роном, все их смертельные опасности и невероятные победы, все эти годы борьбы и надежды — всё это теперь не шло ни в какое сравнение со всем тем, что происходило в её жизни сейчас. Те события, казавшиеся когда-то таким важными, теперь отступили на второй план, став лишь прелюдией к настоящей трагедии. Волна докатилась почти до её ног, оставив на песке тонкую кружевную линию пены. Раньше Гермиона мечтала о том, что возможно однажды вернётся в своё время, сейчас же она панически этого боялась. Она вспомнила своё прошлое "я" — девочку, верившую в справедливость и порядок, в то, что добро всегда побеждает зло. Как же горько осознавать, что всё было ложью! Теперь больше всего на свете она не хотела возвращаться в своё «настоящее». Потому что вся её жизнь была иллюзией, искусно выстроенной Томом Рэддлом. Имя, которое когда-то вызывало в ней страх и отвращение, теперь отзывалось глубоко внутри болезненным эхом. Каждая их победа над ним, каждый мнимый триумф света над тьмой — всё это было хорошо спланированной фикцией, спектаклем Лорда Вольдеморта, который переставлял фигуры на своей шахматной доске. Гермиона сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя полукруглые следы. Физическая боль немного отрезвила её, вернула к реальности. Она смотрела, как волны набегают на берег. Столько жертв, столько смертей, столько несправедливости — и всё это ради чего?  Родители Гарри, Сириус, Дамблдор, Фред, Люпин, Тонкс, Добби... Бесконечный список имён, каждое из которых было ножом в сердце.  И что, всё это было лишь частью плана? Все их смерти были лишь ступенями к какой-то непостижимой цели? Ответ пришёл сам, всплыл из глубин её подсознания с ужасающей ясностью. Ради меня. Конечно, он повторит всю эту петлю, ради того, чтобы я попала в прошлое, чтобы встретила его. Мысль обожгла сознание. Гермиона издала звук, похожий на сдавленный всхлип. Она обхватила себя руками, пытаясь удержать что-то внутри себя — может быть, остатки рассудка, который, казалось, покидал её. Я не могу этого допустить. Волшебница смотрела на белую пену, расползающуюся по песку. А внутри появлялось неприятное чувство вины, тяжёлое и всепоглощающее, как трясина, в которую она погружалась всё глубже и глубже. Это всё из-за меня. Волны продолжали накатывать на берег с монотонной настойчивостью, напоминая о неумолимом ходе времени. Солёные брызги долетали до её лица, смешиваясь со слезами, которые она уже не пыталась сдерживать. Рукава мантии намокли, а ладони покраснели от холода, но Гермиона не замечала физического дискомфорта. Она закрыла лицо руками, пытаясь отгородиться от мира и собственных мыслей. Но потом, как будто в её голове что-то стало на место. Она подняла голову, вглядываясь в горизонт. Её глаза, ещё влажные от слёз, теперь светились новой решимостью. Ну конечно. Пока я жива, Тому нет смысла повторять петлю. Сам факт того, что я жива, может изменить ход событий. Волшебница провела рукой по лицу, стирая следы слёз. Мысли в её голове текли теперь чётко и ясно, словно кто-то повернул невидимый вентиль, и мутный поток превратился в кристально чистый ручей. А что делаю я? Пока что только всячески пытаюсь себя убить. О нет, мне нельзя умирать. Потому что, если я умру раньше него, то всё будет напрасно. Гермиона встала одним резким движением. Мокрый песок прилип к её одежде, но она не обратила на это внимания. Решительным жестом она отряхнула ладони и расправила плечи. Она прошлась вдоль пляжа, широкими размашистыми шагами. Каблуки её туфель, совершенно не предназначенных для прогулок по пляжу, местами проваливались в песок, заставляя её спотыкаться, но её это совершенно не заботило. Почему я вообще решила, что должна буду умереть? Потому, что Том так сказал? Он сказал, что судьбу не изменить. При том, что сам бросил вызов смерти. О нет, я так легко не сдамся. — Я в конце концов, Мерлин его дери, Пожиратель Смерти, — сказала вслух Гермиона, и её голос, странно твёрдый и уверенный, разнёсся над пустынным пляжем. Произнеся это, она быстро закрыла рот рукой, как будто испугавшись собственной смелости. Её глаза, широко распахнутые, быстро обежали окрестности. Но пляж был всё так же пуст, как и прежде. Только она, песок и море были свидетелями этого маленького акта неповиновения судьбе. И вдруг Гермиону охватило странное чувство — истерическое веселья и мрачное удовлетворение. Уголки её губ дрогнули, а потом на лице расплылась широкая улыбка. Она запрокинула голову к небу и рассмеялась — громко, свободно, не сдерживаясь. Её смех, звонкий и почти безумный, смешивался с криками чаек и шумом прибоя. Какая ирония! Она, Гермиона Грейнджер, отличница Хогвартса, лучшая подруга Гарри Поттера, боец Ордена Феникса, теперь стояла на пустынном пляже, с Чёрной Меткой на руке, и провозглашала себя Пожирателем Смерти. И если бы кто-то сказал ей об этом всего лишь год назад, она бы сочла этого человека безумцем. Гермиона перестала смеяться так же внезапно, как и начала. Её лицо приобрело серьёзное, сосредоточенное выражение. Если Том мог бросить вызов смерти, то и я могу. Если он мог переписать историю, то почему я не могу сделать то же самое? И с этими мыслями она развернулась и быстрым шагом направилась прочь от моря, оставляя за собой цепочку следов на мокром песке. Следов, которые скоро смоет прилив, но память о которых останется как напоминание о принятом решении. Ветер, казалось, стих, словно признавая её решимость, а море продолжало свой вечный танец, равнодушное к человеческим драмам. Гермиона Сидя за круглым обеденным столом в квартире Лорда Вольдеморта, Гермиона смотрела на салат перед собой, держа вилку в руке. Несколько минут назад она сняла с этого салата чары стазиса, наложенные Томом уже больше недели назад. — Надеюсь, твой стазис настолько хорош, насколько ты говорил, и я не отравлюсь, — пробормотала она, обращаясь к пустоте, словно Том мог её услышать через расстояние и время. Волшебница наколола на вилку кусок курицы, поднесла к губам, но замерла, изучая еду. Свет играл на сочном мясе, приправленном розмарином и тимьяном — излюбленными травами Тома. Гермиона вспомнила, как он готовил для неё, движения его рук были такими же точными и выверенными, как при создании сложнейших заклинаний. Она сглотнула, но так и не рискнула съесть, всё-таки опасаясь отравления. Вместо этого она потянулась к бутылке, стоявшей в центре стола — белое эльфийское вино. Пузырьки мягко переливались в хрустальном бокале, когда она наполнила его до половины. Сделав глоток, Гермиона прикрыла глаза, позволяя терпкому послевкусию раскрыться на языке. Странное чувство — находиться в его квартире в его отсутствие, прикасаться к его вещам, пить его вино. Она сняла неудобные туфли на высоком каблуке, которые так подходили к её изумрудному платью но безжалостно впивались в кожу после целого дня. С бокалом в руке она последовала в спальню, чтобы выбрать несколько новых платьев и украшений. Вернуться в Малфой Мэнор ей всё же нужно было. Гермиона не хотела, чтобы Абраксасу досталось за её упрямство. Да и Тома в этот раз провоцировать не хотелось, особенно после случившегося в Париже. При воспоминании о Париже по коже пробежали мурашки — смесь страха и чего-то еще, более тёмного, более запретного, чего она не желала признавать даже перед собой. Зайдя в спальню, она поставила бокал на комод. Её внимание тут же привлекла шкатулка — небольшая, из темного дерева, с замысловатой рунической резьбой, значение которой ускользало от её понимания. Она уже давно не давала ей покоя, но странным образом Гермиона помнила о существовании этого предмета только когда он оказывался в её поле зрения, как будто какие-то чары размывали воспоминания о нём. Гермиона услышала неразборчивый шёпот в голове — не слова, а скорее ощущение слов, как эхо мыслей кого-то другого. Сердце учащённо забилось, дыхание стало поверхностным. Чем ближе она подносила руку к шкатулке, тем громче становился шёпот в её голове, превращаясь из едва уловимого бормотания в настойчивый призыв. Кончики пальцев покалывало от магии, исходящей от загадочного предмета. Она уже дотронулась пальцами до крышки — прохладной, словно лёд, несмотря на тепло комнаты — и шёпот превратился в гул, нарастающий и звенящий, заполняющий всё её существо. Гермиона резко отдёрнула руку, и звук прекратился так же внезапно, как возник, оставив после себя тишину и ощущение пустоты. — Любопытство — опасная добродетель для такой хрупкой ведьмы, — голос Тома был тихим, бархатным, ласкающим слух, но в нём слышались нотки стали, придающие словам особый вес. Он стоял в дверном проёме, прислонившись к косяку с той непринуждённой элегантностью, которая была присуща только ему. Чёрная мантия, расстёгнутая на груди, открывала белоснежную рубашку, верхние пуговицы которой были расстёгнуты, обнажая ключицы. Его тёмные волосы были слегка растрёпаны, что придавало ему неожиданно человечный, почти уязвимый вид. Но глаза — тёмные, глубокие, как омут памяти, — смотрели с тем же пронзительным вниманием, от которого по спине пробегал холодок. Гермиона подскочила от неожиданности и развернулась с выражением лица, как будто её застали за чем-то недостойным, постыдным. Румянец предательски расползался по щекам, а сердце колотилось с такой силой, словно пыталось вырваться из груди. — По одному секрету за раз, моя дорогая. Некоторые тайны требуют подготовки, чтобы не сломать разум того, кто осмелится заглянуть за завесу, — загадочно произнёс он, отделяясь от дверного косяка и делая шаг в её сторону. Он намекает на шкатулку, верно? — Том, — растерянно произнесла она, словно его имя было спасательным кругом в море неопределённости, бушующем вокруг. — Мне следует наказать тебя или Малфоя? — на его губах играла весёлая улыбка, но Гермиона слишком хорошо знала, что за этой улыбкой может скрываться всё что угодно. — Я пришла переодеться и взять кое-какие вещи, — её взгляд совсем случайно упал на шкатулку, но она быстро вернула его к Тому, ещё больше растерявшись от этой невольной оплошности. В его присутствии всегда было сложно сохранять ясность мысли. — Я собиралась вернуться в Мэнор. Том наблюдал за её замешательством с явным удовольствием. Происходящее, казалось, его забавляло, как шахматиста забавляют неопытные ходы противника, открывающие новые возможности для атаки. — Ты должна была находиться не только в Мэноре, но и под опекой Абраксаса, — добавил Том, делая ещё один шаг в её сторону. Теперь между ними оставалось не больше метра, и Гермиона могла уловить его запах — сандал, пергамент и ладан. — Это было не просто моим пожеланием, а необходимой мерой безопасности. — Я в состоянии себя защитить, — сказала Гермиона, инстинктивно выпрямляясь и поднимая подбородок, чтобы хоть немного сократить разницу в росте. — Да и к тому же я в твоей квартире. Кто бы посмел прийти в дом самого Лорда Вольдеморта? Его глаза на мгновение потемнели ещё больше, став почти чёрными, а затем он преодолел оставшееся расстояние между ними. Теперь он стоял так близко, что она чувствовала его жар, видела, как пульсирует жилка на его шее, слышала его дыхание. Его рука — тёплая, с длинными пальцами музыканта — коснулась её плеча, скользнула вниз по спине, оставляя за собой дорожку мурашек, и обвила талию. — Когда ты произносишь моё имя, моя душа откликается на твой зов, — сказал Том, его голос стал глубже, интимнее, как будто они делили секрет посреди толпы незнакомцев. — И дело не в самих словах, а в том, что я чувствую при этом на физическом уровне, первобытном. Я чувствую, как в твоих венах повышается адреналин. Его вторая рука поднялась к её шее, пальцы легли на пульс, словно проверяя правдивость своих слов. Гермиона задержала дыхание. — Ты произнесла его спокойно, почти шутя, но твоё тело говорит само за себя, — продолжал он, наклоняясь к ней так близко, что его дыхание касалось её щеки. — Ты чувствуешь страх, волнение, возбуждение. В этот момент ты понимаешь, что сделала что-то запретное, назвала то, что нельзя называть. Ты это чувствуешь. Это правильно. Так и должно быть. Его слова звучали так по-змеиному, они вкрадывались в её душу, обволакивали, как туман обволакивает утренние луга, проникая в каждую клетку тела, отравляя разум сладким ядом желания. — Я скучал, — сказал Том, и в этих двух коротких словах было больше искренности, чем во всех высокопарных речах, которые он произносил перед своими последователями. Его рука поднялась выше, пальцы запутались в её волосах, слегка потянув, заставляя запрокинуть голову и встретиться с ним взглядом. — Иди же ближе. Его голос был властным, низким, с теми хриплыми нотками, которые появлялись только когда они оставались наедине. Гермиона подалась вперёд, словно между ними натянулась невидимая нить, тянущая её к нему с силой, противостоять которой было невозможно. — У нас мало времени. Нас ждёт на ужин Корбан Яксли, — добавил он, но его действия противоречили словам. Его пальцы уже нашли шнуровку на её платье, ловко распутывая узелки с тем же мастерством, с каким он распутывал самые сложные магические загадки. Каждое прикосновение оставляло на коже огненный след, заставляя кровь пульсировать быстрее, а дыхание сбиваться. Гермиона почувствовала, как шёлк платья слегка ослабляет хватку на её талии, позволяя вдохнуть глубже. — Там будет Гвэндолин? — остановив его руку своей, спросила она. — Неужто ты испытываешь чувство вины? — это был скорее риторический вопрос. Том усмехнулся, его глаза сверкнули тем опасным блеском, который всегда появлялся, когда он видел чужую слабость и готов был ею воспользоваться. — Тебе не обязательно идти, ты можешь остаться дома. Он отпустил её на мгновение, и Гермиона почувствовала странную пустоту там, где только что было его прикосновение. Том отошёл к комоду, взял её бокал с вином и сделал глоток, оставив на стекле след своих губ — интимный жест, от которого у неё перехватило дыхание. — Правда, у Яксли есть омут памяти, — продолжил он, как будто речь шла о чём-то обыденном, а не об одном из самых редких и ценных магических артефактов. — Я подумал, быть может, ты захочешь посмотреть со мной воспоминание Галатеи Блэк. Гермиона знала, что это приглашение — не просто шанс увидеть прошлое. Это было предложение разделить тайну, стать соучастницей в его планах, какими бы они ни были. Это был шаг к ещё большей близости, к ещё более тесной связи между ними. — Хочу, — сказала она, глядя ему в глаза с той решительностью, которая всегда его интриговала. — Я хочу. Два простых слова, но в контексте их отношений они значили гораздо больше, чем могло показаться постороннему. Это было согласие не только на просмотр воспоминаний, но и на всё то, что последует за этим — на все тайны, все опасности, все искушения, которые Том Рэддл приносил в её жизнь. Она сделала шаг к нему, и теперь уже её руки тянулись к его рубашке, расстёгивая пуговицы одну за другой, обнажая бледную кожу. Её пальцы слегка дрожали, но не от страха, а от предвкушения. Сердце замерло, как птица перед полётом, готовясь броситься в пропасть наслаждения. Том наблюдал за ней с тем же внимательным взглядом, с которым наблюдал за всем, что его интересовало — будь то редкий магический артефакт или сложное заклинание. Но в глубине его глаз пылал огонь, слишком человеческий для того, кто так стремился отринуть всё человеческое в себе. Его рука обхватила её затылок. Их губы встретились в поцелуе — не нежном и ласковом, а требовательном, жадном, полном той страсти, которую они оба так часто отрицали. В этот момент существовали только они двое — тёмный маг и ведьма из будущего, связанные паутиной запретного влечения и общей судьбы, от которой невозможно было убежать. Том прервал поцелуй первым и посмотрел на неё — его зрачки были расширены настолько, что почти поглотили радужку, делая взгляд ещё более тёмным, ещё более опасным. — У нас будет время, — пообещал он, проводя большим пальцем по её нижней губе. — После встречи с Яксли. Он отступил на шаг, давая ей возможность привести себя в порядок, и Гермиона почувствовала одновременно и разочарование и облегчение. Её тело жаждало продолжения, но разум подсказывал, что, возможно, эта отсрочка — к лучшему. Ведь каждая минута рядом с Томом Рэддлом была шагом по тонкому льду над бездной. — Яксли уже ждёт нас, — сказал Том, застёгивая рубашку с такой непринуждённостью, будто ничего не произошло. Только глаза, всё ещё тёмные от желания, выдавали его истинные чувства. — Тебе стоит надеть синее платье. То, с серебряной вышивкой. Оно подчеркивает цвет твоих глаз. Он развернулся и направился к выходу из спальни, но у самой двери остановился и обернулся, окидывая её тем взглядом, от которого становилось не по себе. — И, Гермиона... — он сделал паузу, наслаждаясь эффектом, который производило её настоящее имя, произнесённое его устами. — Не прикасайся к шкатулке в моё отсутствие. Некоторые тайны требуют более интимной обстановки для своего раскрытия. С этими словами он исчез за дверью, оставив её одну в комнате, которая всё ещё была наполнена его присутствием — его запахом, эхом его голоса, призраком его прикосновений. Гермиона глубоко вздохнула, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, и подошла к шкафу, чтобы выбрать синее платье, о котором говорил Том. Её пальцы дрожали, когда она касалась шёлковой ткани, но не от страха перед предстоящей встречей с Яксли или тайнами, скрытыми в омуте памяти. Она дрожала от осознания того, как сильно Лорд Вольдеморт проник в её жизнь, в её мысли, в её сердце — и как чертовски ей это нравилось.