Глава 85

Восемьдесят пятая глава Гермиона Queen Mary быстро и ровно резала тёмную гладь Атлантики, оставляя за кормой широкую ленту белой пены, что тянулась к горизонту и терялась в сумерках. Три дня назад корабль покинул французский порт, и теперь, преодолев половину пути, он неумолимо приближался к Нью-Йорку. На его палубах и в каютах теснились сотни душ — искатели удачи, беглецы от прошлого и мечтатели, гнавшиеся за призрачными обещаниями американской мечты. Массивный корпус судна рассекал волны с уверенностью, будто ничто не могло остановить его движение вперёд. Машинное отделение гудело где-то в глубине стальной утробы, создавая заметную вибрацию, что проникала сквозь палубы и переборки, напоминая о безостановочной работе механизмов. Том крепко держал Гермиону за руку, ведя её по узкому коридору нижней палубы. Стены здесь были обшиты деревянными панелями, потемневшими под слоями старого лака, а латунные поручни проступали в слабом электрическом свете. Пальцы волшебника властно сжимали её ладонь, но прикосновение было тёплым и неожиданно нежным. Этот жест — такой простой, такой человечный — настолько противоречил образу Тёмного Лорда, что Гермиона не смогла сдержать тихий смешок. — Что тебя так забавляет? — спросил Том, и в его голосе мелькнуло холодное веселье.  Он продолжал идти вперёд, но его хватка стала крепче. Гермиона потянула его за руку, заставляя остановиться и обернуться. Он повиновался, развернувшись к ней так резко, что ей пришлось отступить. Спиной она упёрлась в прохладную деревянную обшивку, а её ладонь, всё ещё сжимавшая его пальцы, оказалась прижата к тёмной ткани его пальто, где-то в районе бедра.  — Ну что, сладкая? — Том сделал ещё шаг, сокращая и без того небольшое расстояние между ними. Его голос опустился до бархатистого шёпота, что скользнул по её чувствам, оставляя след. — Тебе всё мало? Последнее слово он произнёс с такой игривой насмешкой, что Гермиона почувствовала, как всё её кокетство мгновенно испарилось, оставив лишь трепет. Ей не было мало. Боже, как же не было мало. Когда Том находился рядом, он поглощал весь воздух вокруг, превращая окружающее пространство в нечто вторичное, незначительное. Он становился осью, вокруг которой вращалось всё остальное, притягивающей и удерживающей её в своей орбите.  Страстный, властный, непредсказуемый — он был воплощением опасности, от которой невозможно убежать и не хочется спасаться. После долгой разлуки встреча с ним обжигала, как прикосновение к раскалённому металлу — болезненно, сладко, невыносимо необходимо. Но этот спасительный контакт очень быстро превращался в удушье, когда его присутствие становилось слишком интенсивным, слишком всепоглощающим. И тем не менее, Гермионе это нравилось. Она жаждала этого головокружения. — У тебя хорошее настроение, — заметила она, пытаясь собрать рассыпающиеся мысли и отвести его взгляд, что изучал каждую реакцию её лица с пристальным вниманием. — Я просто нашёл способ, как нам развлечься, — ответил Том, наклоняясь ближе. Его пальцы медленно провели по ткани платья, задерживаясь на изгибе талии. — Хотя если тебе не понравится моё предложение… — он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе между ними, — мы всегда можем вернуться в каюту и… развлечься известным нам способом. Конец фразы он выдохнул ей прямо в шею низким полушёпотом, сорвавшимся на глухой горловой звук, который отозвался где-то в глубине её живота. Гермиона почувствовала, как холодная дрожь медленно поползла по её телу, стекая вниз по позвоночнику. Но Том уже отстранился, оставив её у стены с учащённым дыханием и потемневшим взглядом. Он взял её за руку — снова этот обманчиво невинный жест — и потянул за собой по коридору, будто ничего не произошло. Только усмешка на его губах выдавала, что он прекрасно знал, какой эффект произвели его слова. Волшебники ступили на корму. Волны били в борт с обманчивой размеренностью. Океан казался почти спокойным, а его маслянистая поверхность тускло отсвечивала под плотной завесой облаков. Но воздух уже изменился — он сгустился, стал влажным, липким и тяжело оседал на легких соленой взвесью. Низкие графитовые тучи ползли к зениту, стирая горизонт. На палубе никто не разговаривал в голос. Матросы торопливо и молча крепили снасти, то и дело бросая хмурые взгляды на темнеющее небо. Эта глухая тишина давила сильнее качки — до того момента, как шторм обрушится на палубу, оставалось совсем недолго.  Вдыхая колючий, пропитанный солью ветер, Том прикрыл глаза, в его расслабленной позе читалось предвкушение. Он словно впитывал в себя вибрации надвигающегося шторма, готовый в любую секунду раствориться в этой дикой, неукротимой стихии. — Помнится, ты просила меня научить тебя летать, — его голос прозвучал мягко, легко прорезаясь сквозь гул океана. — Сегодня как раз подходящий день. Гермиона сглотнула. Ни единая деталь этого враждебного пейзажа не кричала о «подходящем дне». Когда-то, в порыве безрассудной смелости, она действительно просила его об этом. Но тогда она еще не представляла, какова его методика. После так называемых тренировок в дуэльном клубе — изматывающих, выворачивающих наизнанку сессий, балансирующих на грани изощренной пытки, — желание отрываться от земли исчезло бесследно. Но сейчас, глядя на его лихорадочно темнеющие глаза и пугающий энтузиазм, она заставила себя промолчать. — А магглы? — спросила она хрипло, инстинктивно делая полшага назад в попытке ухватиться за любую рациональную отговорку. — Для этого здесь Долохов, — Том медленно подошел к самому краю кормы, даже не взглянув вниз. — Он уже сплел иллюзию. Для посторонних глаз нас здесь нет. — А для чего здесь Малфой? — Гермиона скосила взгляд на высокую фигуру, лениво прислонившуюся к надстройке. Том тихо, бархатисто рассмеялся. — А вот этого я понятия не имею. — Чтобы ты не стала кормом для рыб, Блэк, когда твои силы иссякнут, — лениво протянул Малфой. В его усмешке скользнуло нечто жестокое, вторящее настроению Тома. Она не успела даже вдохнуть, как пространство схлопнулось. Том оказался вплотную, его рука жестко обхватила ее талию, вжимая в себя. От резкого выброса концентрированной темной магии и внезапной потери гравитации легкие сдавило вакуумом, а внизу живота стянулся тугой, горячий узел. На долю секунды они стали единым целым — клубком черного дыма над ревущим океаном, сплетением магии и сбившегося дыхания. И тут же подошвы ее ботинок жестко ударились о мокрые доски палубы. — Базовая формула проста, — его губы оказались непозволительно близко к ее виску. Том не спешил разрывать объятия, лишь чуть отстранился, плавно ведя палочкой в воздухе. — Но само нахождение в этом состоянии… это чистая тьма. Она выпивает тебя до дна с особой жадностью. Чем быстрее ты рассекаешь пространство, тем шире открываешь ей доступ к своим резервам. Замедлишься — гравитация возьмет свое, и ты сорвешься. Это ювелирный контроль. Он скользнул тяжелым взглядом по ее лицу, заставляя сердце биться чаще. — Это сложно. Но я видел, как ты научилась пропускать через себя потоки. Теория закончилась, Софи. Пора шагнуть за край. — Я не уверена, что готова, — выдохнула она, чувствуя, как колотится пульс под его рукой. — Я уверен, — его пальцы чуть сильнее, ласкающе, сдавили ее бок. — И этого более чем достаточно. Первый самостоятельный рывок превзошел все ожидания. Тьма подчинилась. Гермиона взмыла над мачтами, чувствуя, как магия течет по венам раскаленным свинцом. Это был абсолютный, звенящий контроль, дарующий пьянящее чувство вседозволенности. Она вернулась на палубу с горящими глазами, тяжело дыша, возбужденная собственной силой и властью над пространством.  Но эйфория оказалась губительно краткосрочной. Вторая попытка вышла рваной: концентрация рассыпалась, чужеродная энергия внутри взбунтовалась, и Гермиона камнем рухнула вниз, в последний момент перехваченная страхующим заклинанием Малфоя. Третий и четвертый разы слились в череду унизительных падений. Том не давал передышки, его голос хлестал не хуже ледяного ветра, требуя большего, а резерв стремительно выгорал. Возбуждение сменилось парализующим ужасом. С каждым разом черные волны внизу казались все ближе, а уверенность растворялась в ожидании неизбежного срыва. На двадцатой попытке магия просто отказалась откликаться. Гермиона не смогла даже оторваться от земли — нога соскользнула с мокрого борта, и она тяжело рухнула, до крови стесав колени о жесткое дерево. Том оказался рядом мгновенно, рывком вздернув ее на ноги. Она судорожно глотала соленый воздух, грудная клетка ходила ходуном. В словаре тех, кто находился рядом с ним, не существовало понятий «устала», «не могу» или «хватит», и она знала это слишком хорошо. Гермиона выпрямилась, заставляя себя поднять голову. Их взгляды столкнулись. В ее глазах блестела немая, отчаянная мольба остановить это безумие. — Кажется, я знаю, в чем дело, — растягивая слова, произнес Том.  Он сделал плавный шаг вперед, вторгаясь в ее личное пространство так властно, что она инстинктивно отшатнулась. Спина впечаталась в ледяной металл ограждения. Дальше — только пропасть и кипящая вода. Гермиона прекрасно понимала: он считал ее. Он всегда безошибочно находил чужие слабости. Страх глубины. Страх захлебнуться — неважно, в ледяной толще океана или в пучине собственных, давно вышедших из-под контроля чувств к нему. Ужас перед тем, что она не выдержит этого давления, не справится с нахлынувшей стихией, даже если в совершенстве освоит технику дыхания. Том навис над ней, отрезая пути к отступлению. От него пахло озоном, грозой и опасностью, но его взгляд оставался спокойным, проникающим в самую суть. — Дай мне свою палочку, — тихо приказал он, медленно протягивая руку ладонью вверх. Гермиона замерла, но пальцы, словно живущие собственной жизнью, дрогнули. Подчиняясь то ли гипнозу его голоса, то ли собственному бессилию, она послушно вложила теплое древко в его раскрытую ладонь. Том сделал еще один, последний шаг. Расстояние между ними исчезло. Гермиона не успела даже вдохнуть, когда почувствовала, что жесткого металла ограждения за спиной больше нет. В ту же секунду его ладони легли на ее плечи. Прикосновение было нежным, ласковым, но толчок, последовавший за ним, оказался неотвратимым. Она падала. Пространство завертелось, свист ледяного ветра заглушил все звуки. Это произошло так стремительно, что она даже не попыталась трансформировать падение в полет. Внутри нее надломился невидимый стержень: после вытянувшей все жилы пытки в небе у нее не осталось ни крупицы энергии. Она просто закрыла глаза, отдаваясь гравитации. Сдалась. Но когда до кипящей черноты океана оставались считанные метры, первобытный инстинкт выживания прорвался сквозь апатию.  — Аресто Моментум, — сорвалось с ее губ хриплым, отчаянным шепотом. Удар о воду все равно оказался сокрушительным. Ледяная пучина Атлантики сомкнулась над головой, выбивая остатки воздуха из легких. Холод был настолько обжигающим, что походил на тысячу вонзившихся под кожу игл. Этот шок отрезвил ее лучше любого зелья. Резкий, почти неконтролируемый выброс беспалочковой магии — и пальцы намертво вцепились в обледенелые прутья спасательной лестницы. Намокшее шерстяное пальто вмиг стало весить целую тонну, безжалостно утягивая на дно. Задыхаясь от соленой воды и ветра, сдирая кожу на ладонях, она упорно лезла вверх. Сантиметр за сантиметром. Пока колени вновь не коснулись деревянного настила кормы. Гермиона с трудом выпрямилась. Вода стекала с нее ручьями, собираясь в темную лужу. Ни слова не говоря, она с яростным остервенением стянула с себя отяжелевшее пальто и швырнула его на палубу. Грудь тяжело вздымалась. Она подняла глаза на Тома. Тот стоял неподвижно, скрестив руки на груди, и в его расслабленном силуэте не читалось ни капли беспокойства за ее жизнь. Он наблюдал за ней, как исследователь за интересным экспериментом. — Ты выбросил меня за борт, твою мать! — голос сорвался, прорезая шум шторма. Вспышка слепящей злости заглушила холод, и Гермиона сделала резкий, агрессивный шаг навстречу. — Что с тобой не так, Рэддл?! — А что не так с тобой? — его тон оставался бархатистым и убийственно ровным, создавая резкий диссонанс с ее яростью. — Ты боишься утонуть? Боишься жалкой маггловской смерти, задыхаясь в воде? Откуда в тебе эта слабость? Он прекрасно знал откуда. И она тоже. Можно выучить сотни заклинаний, но вытравить из себя рефлексы обычного человека, рожденного без магии, оказалось куда сложнее. — В тебе сокрыт колоссальный потенциал, — Том сделал плавный шаг к ней. Его голос понизился, обволакивая, проникая под кожу. — Я его вижу. Я его чувствую в каждом твоем выбросе силы. А ты… ты стоишь здесь, дрожишь от холода и первобытного ужаса, как грязнокровка, чье призвание — прислуживать, а не как ведьма, рожденная для величия. Гермиона молчала, судорожно глотая воздух. Ее глаза, потемневшие от невысказанных эмоций и адреналина, бросали вызов его непроницаемому лицу. Между ними оставались жалкие дюймы. Она чувствовала тепло, исходящее от его тела, контрастирующее с ее промокшей насквозь кожей. — Так ответь мне, милая, — шепнул Том, склонившись так близко, что его дыхание коснулось ее мокрой щеки. — Что с тобой не так? Не дожидаясь ответа, он взял ее за запястье. Его длинные пальцы скользнули по ее дрожащей кисти, с рукава которой все еще капала соленая вода. Этот жест был парадоксально бережным. Он раскрыл ее ладонь и вложил в нее волшебную палочку, на мгновение задержав свою руку поверх ее пальцев. — Волшебники не тонут, — произнес он интимно, словно открывая ей самую главную тайну мироздания. — И не горят. Контакт разорвался. Том вернул себе привычную холодную отстраненность. — Приглашаю на ужин, господа, — бросил он, даже не повернув головы в сторону Малфоя и Долохова, которые все это время оставались безмолвными тенями. Затем его взгляд в последний раз упал на Гермиону. — И тебя, моя дорогая. Как только приведешь себя в порядок. Он развернулся и неспешным, уверенным шагом направился к дверям надстройки. Его свита беззвучно последовала за ним. Гермиона осталась стоять на пустой корме совершенно одна, сжимая в руке палочку и чувствуя, как тело начинает сотрясать крупная, неконтролируемая дрожь — и ледяной ветер был в этом виноват лишь отчасти. Том  Том не терпел полумер. Его власть всегда была абсолютной, выжигающей всё на своем пути. В дуэльном зале, на политической арене или на смятых шелковых простынях — он требовал полного, безоговорочного подчинения. Его кровь вскипала от чужой капитуляции, от момента, когда чья-то воля надламывалась под его пальцами, обнажая уязвимость. Контроль был его главным афродизиаком, стержнем его существования, и в этом уравнении не было места компромиссам. Но сегодня на палубе, когда штормовой ветер рвал её одежду, а ледяная вода сомкнулась над её головой, произошло то, что заставило его внутренности скрутиться в тугой, незнакомый узел. На крошечную, жалкую долю секунды он ощутил нечто сродни панике. Не за её жизнь — за свою собственность. Ему вдруг почудилось, что въевшаяся в Софи маггловская слабость утянет её на дно, победив густую, темную магию крови Блэков, текущую по венам её хрупкого тела. И он был в одном шаге от того, чтобы сорваться следом. Протянуть руку, чтобы вырвать её у океана, потому что только он имел право решать, когда она сделает свой последний вздох.  Эта секундная слабость, это непрошеное желание проявить мягкость — пусть и в его извращенном понимании — теперь злило его до скрипа зубов. Восседая за столиком, застеленным белоснежной камчатной скатертью, Лорд Вольдеморт методично препарировал эти мысли.  Главный ресторан Queen Mary ослеплял помпезным ар-деко: многоярусные хрустальные люстры преломляли свет, бросая золотые блики на панели из полированного махагони и столовые приборы из чистого серебра. За панорамными окнами сгущались чернильные сумерки, океан тяжело ворочался в преддверии настоящей бури. Но здесь, внутри этой плавучей золотой клетки, пахло дорогими сигарами и запеченной дичью, а воздух дрожал от плавной, убаюкивающей мелодии струнного квартета. Строгие линии чёрного смокинга Тёмного Лорда делали его фигуру ещё выше и резче. Он уже трижды бросил короткий, режущий взгляд на циферблат часов и ровно столько же — на массивные створки дверей. Софи всё ещё не было. Это опоздание было не просто нарушением этикета, это был открытый, дерзкий бунт. Напротив него Долохов и Малфой развлекали двух маггловских девиц. Сестры Грин или Грей — их имена не стоили даже капли его памяти. Типичное легкодоступное мясо для плотских утех. Девицы жеманно хихикали, обнажая зубы, и стреляли из-под накрашенных ресниц полными обещаний взглядами. Губы волшебника искривила брезгливая усмешка.  Том скользнул холодным взглядом по Малфою, в очередной раз поражаясь его поразительной лицемерной гибкости. Как легко аристократ, кичащийся чистотой своей родословной, презирает этих существ, и с какой же пугающей легкостью позволяет их грязным рукам блуждать по своему телу ради примитивной физиологической разрядки. Долохов, уловив изгиб губ своего Повелителя, понимающе оскалился в ответ, словно прочитав его мысли. Длинные пальцы обхватили граненый хрусталь стакана с виски. Том поднес его к губам, но так и не сделал глотка. Вдох застрял где-то в гортани. Он увидел её.  Софи. И каждый её шаг, каждая деталь её образа были тщательно спланированной провокацией, изощренной пыткой для его самолюбия. Сегодня в ней не было ни капли от чистокровной ведьмы. Она вырядилась так, чтобы её внешний вид кричал о принадлежности к этому примитивному миру. Платье — последний писк лондонской моды, силуэт, который обожали маггловские старлетки. Узкий лиф цвета припудренной розы облегал грудь и подчеркивал тонкую талию, а пышная, струящаяся колоколом юбка на скрытых подъюбниках взлетала при каждом движении. Светлые волосы были уложены в крупные, глянцевые кудри, перехваченные легкомысленной розовой лентой. Но взгляд Тома, пульсирующий от желания и ярости, прикипел к её шее. Там, где еще днем бился загнанный пульс под его пальцами, сейчас плотно сидела тугая нитка жемчуга. Словно изысканный, дорогой ошейник, который она надела сама, соблазняя его, насмехаясь над его жаждой контроля. Она не просто пришла.  Она танцует.  Мелодия сменилась на ритмичный, дерзкий джайв, и Софи кружилась в центре паркета. Какой-то совершенно безликий маггл вел её в танце. Его ладони уверенно ложились на её узкую талию, его дыхание касалось её лица, вызывая на её губах ту самую яркую, лучистую улыбку, которую Том так редко от неё получал. Костяшки пальцев побелели. Стакан в его руке жалобно скрипнул, готовый разлететься в стеклянную пыль от одного неверного движения.  Это просто очаровательно в своей самоубийственной дерзости.  Насколько же сильно ты жаждешь уколоть меня, отомстить за унизительное купание в ледяной воде, если ради этой мести хладнокровно подписываешь этому улыбчивому парню смертный приговор?  Левый уголок его рта дернулся в оскале. Короткий, не требующий расшифровки взгляд в сторону Абраксаса. Малфой без единого звука поднялся из-за стола, его лицо превратилось в непроницаемую алебастровую маску, и он уверенной походкой направился к танцполу. Но Софи не собиралась сдаваться без боя. Заметив приближающегося волшебника, она не пошла ему навстречу, а изящно упорхнула к стойке бара из красного дерева. Маггл, будто привязанный невидимым поводком, поспешил за ней. Том наблюдал, как они перекидываются ничего не значащими словами. Как рука этого смертника снова — снова — по-хозяйски ложится на затянутую в розовый шелк талию Софи. И как финальный аккорд этого фарса — маггл галантно вкладывает ей в пальцы алую, как свежая кровь, розу на длинном стебле. И только после этого ритуала, сжимая в руках свой подарок, Софи медленно развернулась. В сопровождении безмолвного Абраксаса она, наконец, соизволила направить свои шаги к их столику. Малфой, как всегда, поспешил разрядить напряжение — эту роль он играл с отточенным мастерством человека, для которого манеры были одним из доступных видов власти. Он галантно отодвинул стул для Софи, задержав ладонь на спинке, представил её дамам за столом с той интонацией, что превращает простое знакомство в комплимент, и завёл разговор, сплетая паутину бессмысленной светской беседы о погоде и качестве подаваемого шампанского.  Лицо Тома оставалось равнодушным и спокойным — ни один мускул не шевелился, но именно от этой противоестественной неподвижности веяло особой, интимной угрозой. Она смеет. Действительно смеет играть со мной при свидетелях. Быть может, глупая девочка, ты надеешься, что Лорд Вольдеморт не посмеет устроить показательную резню при свидетелях? Для меня этот зал пуст. Его ноздри дрогнули, улавливая исходящий от нее аромат — букет соленого ветра, дорогой пудры и... мерзкий, въедливый шлейф чужого одеколона. Этот смертный смел касаться того, что принадлежало ему. Желание вспороть магглу горло прямо здесь, залив кровью паркет, пульсировало в висках, но боролось с другой, более изощренной и темной жаждой — подчинить саму Софи. Стереть эту вызывающую улыбку с ее губ жестоким поцелуем, заставить ее задыхаться не от океанской воды, а от него самого. Роза легла на белоснежную скатерть между их приборами. Красный бутон мгновенно почернел по краям. Лепестки сморщились, будто их обожгло изнутри, и из сердцевины полезли белые, слепые личинки. Они извивались, оставляя тонкие слизистые следы на льняной ткани. Запах гнили — сладковатый, приторный — коснулся носа на долю секунды. Софи брезгливо скривила губы и небрежным движением тыльной стороны ладони смахнула этот кошмар со стола. Роза бесшумно упала на ковер. Волшебница опустила взгляд — на полу лежал абсолютно свежий, идеальный красный цветок. Никакой гнили. Никаких червей. Исключительно психологическая война, доступная лишь им двоим. Софи подняла глаза на Тома. Бровь — чуть выше обычного. Вопрос без слов. — Ревнуешь? — спросила она, и в голосе не было и намёка на вопрос — только утверждение, брошенное с расчётом. Том плавно подался вперед. От него повеяло холодом и терпким запахом дорогого табака, а его черные глаза затягивали в опасную глубину. — Ревную? — его бархатистый баритон проникал под кожу, звуча ровно с такой громкостью, чтобы каждое слово весомо ложилось на слух присутствующих за столом. — Скорее, не терплю, когда берут мои игрушки без спроса. Это было грязное, откровенное заявление прав собственности. Софи прекрасно понимала: он провоцирует, натягивает струну ее терпения до предела. Она не отвела взгляда. Наклонившись, девушка подняла розу с пола и демонстративно поднесла ее к лицу, прикрывая глаза, чтобы вдохнуть аромат. Цветок в ее руках вновь обратился в склизкую, гниющую массу. Но в этот раз она не дрогнула. Ни тени брезгливости не скользнуло по ее лицу.  Совершенно спокойно отложив изуродованный стебель обратно на стол, Софи подцепила кончиком ногтя одного из извивающихся червей. Она перенесла его на раскрытую ладонь, игнорируя сдавленный писк маггловской девицы, сидящей возле Долохова. Волшебница нежно подула на омерзительное создание. Пространство дрогнуло от всплеска магии. Червь исчез, а с её ладони, расправляя сотканные из чистого света крылья, взмыла бабочка. Она была пронзительно-белой, беззащитно-хрупкой, оставляющей за собой в воздухе тающий след перламутрового блеска. Описав изящную дугу над столом, бабочка затрепетала прямо перед лицом Тома Рэддла. Его аристократичные черты смягчились, и на губах расцвела улыбка — чистая, мальчишеская и оттого пугающе искренняя. Взгляд на миг потеплел: он смотрел на светящиеся крылья так, будто узнал в них что-то глубоко своё. Но секундное наваждение прошло, и в глубине его глаз блеснул огонь. Беззвучно, в долю секунды, пламя охватило бабочку прямо в воздухе — вспышка, и она исчезла, будто её никогда и не было. Софи смотрела только на Тома. В уголках её губ появилась тень улыбки. — Я думала, ты любишь смотреть, — кокетливо произнесла волшебница, намекая на ее недавний танец. — Ты уверена, — Том понизил голос до опасного шепота, в котором сквозило неприкрытое обещание, — что хочешь сыграть со мной именно в эту игру? Он поднялся резко — стул скрипнул по паркету, и на секунду весь стол умолк. Софи от этого рывка стало страшно — по-настоящему, до озноба под кожей. Но Том уже протягивал ей руку, и в его глазах горел тот самый огонь, что мгновение назад обратил ее бабочку в ничто. — Потанцуйте со мной, миссис Рэддл, — произнес он с непоколебимой властностью. — Ты же знаешь, — выдохнула она, пытаясь сгладить пульсирующее напряжение и немного смягчить ситуацию, — никто не отражается в моих глазах так, как ты. — Мерлин, это один из самых странных комплиментов, которые мне когда-либо приходилось слышать, — хмыкнул Абраксас, отправляя в рот остатки виски. Губы Лорда Вольдеморта тронула холодная полуулыбка, когда он бросил взгляд на Малфоя. — О, это не был комплимент, Абраксас. Это был животный страх, смешанный с вызывающей восхищение честностью. — Он перевел взгляд на Софи, и в его глазах сверкнула жестокая насмешка. — Не переживай, милая. Твой жалкий маггл сегодня в безопасности. Они вышли на центр паркета, когда струнный квартет заиграл нечто тягучее, полное надрыва и страсти. Том рывком притянул её к себе, лишая возможности дышать. Его рука легла на её талию, сминая шёлк платья, пальцы жёстко, по-хозяйски впились в спину — до грани с острой, пронзительной болью. Это не было танцем в привычном понимании. Это была дуэль, переведенная на язык тела. Напряжение между ними искрилось, грозя спалить весь этот зал дотла. Он вел ее грубо, подавляя, навязывая свой ритм, то толкая ее на грань потери равновесия, то вынуждая лететь, полностью доверяясь его силе. Она знает, что делает. Думал он, ведя её в очередном па с той расчётливой резкостью, что заставляла её юбку обвиваться вокруг его ног.  Она всегда знает.  И в этом была вся сложность — не в том, что она провоцировала его, а в том, что он позволял ей это с той же готовностью, с какой она позволяла ему держать её слишком крепко за талию. Такой была природа их связи — разрушительная, больная, неразрывная. В каждом движении, в каждом скольжении по паркету читалась истина, которую они оба давно осознали. Том мог сломать ее. Мог голыми руками держать ее под водой, наслаждаясь властью над ее жизнью и смертью. Но он никогда, ни при каких обстоятельствах, не позволит ей утонуть по-настоящему. Сжимая в объятиях эту хрупкую, но несгибаемую девушку, Лорд Вольдеморт отчаянно цеплялся за иллюзию своего абсолютного контроля. Но глубоко внутри, там, где бился пульс ярости и болезненного вожделения, он уже понимал: контроль над собственными чувствами к ней больше ему не принадлежал. Гермиона Внедорожник — потрёпанный Willys, тёмно-зелёный, с облупившейся на боках краской и брезентовым верхом над задним отсеком для багажа — упрямо полз по разбитой дороге, петляя между стенами голых мартовских деревьев Западной Вирджинии. Лес здесь был не таким, как в Англии: ни аккуратных просек, ни намёка на человеческое присутствие — только бесконечные хребты Аппалачей, затянутые низким туманом, и дорога, которая то ныряла в овраг, то карабкалась вверх, нарочно испытывая на прочность рессоры машины и терпение пассажиров.  Снег в низинах уже сошёл, но в тени деревьев ещё лежали грязно-серые островки, а воздух, проникавший сквозь неплотно закрытые окна автомобиля, пах сырой землёй и прелой листвой. Небо весь день оставалось одного оттенка — блёклого, почти оловянного, — и от этого казалось, что время здесь не движется, а просто топчется на месте вместе с машиной. Гермиона сидела за рулём уже шестой час подряд, и руки у неё затекли от постоянной необходимости выравнивать руль на колдобинах. Рядом, на пассажирском месте, расположился Том — сосредоточенный, с картой на коленях, хотя последние полчаса он в неё почти не заглядывал. Сзади Долохов развалился с видом человека, которому давно всё равно, куда ехать, лишь бы не пешком, а Малфой сидел прямо, всем своим видом демонстрируя, что маггловский транспорт — это ниже его достоинства, но выбора у него, увы, не было. За шесть часов изматывающего пути им попались навстречу лишь пара ржавых пикапов, и ни единого намека на цивилизацию — ни городков, ни стоянок. Только бесконечная серая лента дороги и давящая изоляция. Абраксас в очередной раз поморщился, когда внедорожник подпрыгнул на кочке, и нервно поправил воротник пальто. — Здесь совершенно иное ощущение отсутствия магии, — нарушил он тишину салона, разглядывая проплывающие мимо мрачные пейзажи. — В Париже тогда образовался абсолютный вакуум. Пустота. А здесь… словно дышишь отравленным воздухом. — Это потому, что магия здесь никуда не исчезала, Абраксас. Она просто дикая. Вывернутая наизнанку, — не оборачиваясь, отозвался Том. — Попытаешься зажечь простейший люмос, и в лучшем случае останешься без кисти руки, а в худшем — испепелишь нас вместе с половиной этого чертова леса. Том медленно повернул голову и наградил Малфоя тяжелым, немигающим взглядом.  — И мне бы крайне не хотелось, чтобы ты решил проверить эту теорию экспериментальным путем. — Упаси Мерлин, — фыркнул блондин, вжимаясь глубже в скрипучее дермантиновое сиденье. — Нам и без того неслыханно повезло, что Блэк имеет хотя бы малейшее представление о том, как управлять этим… транспортным средством. — Это называется «автомобиль», Малфой, — флегматично поправил Долохов, не открывая глаз. — Постарайся запомнить, а то звучишь как пещерный тролль, впервые увидевший огонь. — Я прекрасно осведомлен о терминологии, Антонин, — процедил Абраксас, не выносивший, когда его поправляли, особенно если поправляли верно. Он подался вперёд, между сидений. — Где ты этому научилась, Софи? Твой отец был бы в ярости, увидь он тебя за рулём этого… транспортного средства. — Автомобиля, — повторил Долохов. На этот раз слово прозвучало еще более сладко, издевательски. Антонин вальяжно закинул руку на спинку скрипучего сиденья, не скрывая своего удовольствия от того, как легко ему удается вывести Абраксаса из равновесия. — О, ты недооцениваешь моего отца. Именно он меня и научил. — соврала Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Смешок она подавила, но улыбка всё равно скользнула по губам — слишком быстро, чтобы Малфой успел придать этому значение. — Что? — голос Малфоя дрогнул, выдавая искренний, неподдельный ужас. — Арктурус Блэк? Управлял маггловским автомобилем? Да если бы об этом узнали в нашем клубе джентльменов, его бы подняли на смех. Блэк, перепачканный в машинном масле… Какая нелепица. Долохов тихо, но отчетливо хмыкнул, представляя себе эту картину. Их беседу прервал сухой металлический щелчок на приборной панели. Гермиона бросила тревожный взгляд на датчики. — Нам нужна заправка, — сказала волшебница. — Иначе обратно пойдём пешком. Том развернул на коленях мятую карту, водя пальцем вдоль тонкой линии дороги, помеченной как второстепенная. Несколько минут в машине было тихо — только скрип рессор да ровный гул мотора. Лес будто услышал их желание: за очередным поворотом деревья вдруг расступились, открывая взгляду небольшую долину. Внизу блестела серебристая лента реки, вдоль берега тянулась редкая вереница из десятка домов с покатыми крышами, и — наконец — виднелась долгожданная вывеска заправки. Рядом с ней темнело небольшое здание бара с неровно горящей неоновой надписью. Тяжелая деревянная дверь с натужным скрипом отворилась, впуская внутрь прохладный мартовский воздух. — Добрый вечер, — ровным тоном, с британским акцентом произнесла Гермиона, переступая порог первой. Хозяйка заведения, она же официантка, замерла с влажным полотенцем в руках. На её лице тут же расцвела широкая, жадная до новых лиц улыбка. Чужаки в этих глухих краях появлялись не чаще, чем снег в июле, и женщина впилась в вошедших цепким, сканирующим взглядом. — Проходите, дорогие, присаживайтесь где понравится, — елейным голосом пропела она, не спеша возвращаться к протиранию стаканов. Из пузатого музыкального автомата в углу лился бархатный, тоскливый голос Пэтси Клайн, напевающей свой свежий хит «Walkin' After Midnight». В баре пахло дешевым бурбоном, въевшимся табаком и жареным луком. — Иностранцы? Вот те раз, — прохрипел единственный посетитель, сидевший за барной стойкой. Это был грузный мужчина в нелепой, засаленной енотовой шапке с болтающимся хвостом. Он с грохотом опустил пустую кружку на дерево. — Карен, плесни-ка мне еще одну. — Обойдешься, Майкл. Подождешь, — отмахнулась от него Карен, чье внимание было безраздельно приковано к необычной компании. Взгляд Карен мгновенно выхватил Малфоя. Он был, без преувеличения, красив — той самой ледяной красотой, которая встречается только на обложках дорогих журналов. Высокий, стройный, он возвышался над всеми, притягивая внимание. Его волосы, платиновые, почти белые, в тусклом, дрожащем свете неона казались серебряными. Он был одет в темно-серый шерстяной костюм-тройку, который сидел на нем как влитой. Абраксас свысока оглядывал бар, словно грязный склад, и с явным пренебрежением сжимал в руках трость с массивным серебряным набалдашником. Затем Карен перевела взгляд на Тома. Он был одет куда практичнее своего спутника, но от него веяло той же сдержанной уверенностью. Темное кашемировое полупальто поверх свитера тонкой вязки сидело на нем строго по фигуре, а черные кожаные перчатки плотно облегали длинные пальцы. У него были резкие, красивые черты лица и идеальная, неестественно прямая осанка. Но сильнее всего цеплял его взгляд. Глаза Тома — темные, почти черные — смотрели так проницательно и тяжело, что под этим давлением Карен выпрямилась и поспешно пригладила волосы. Следом она изучила Гермиону. На фоне своих спутников девушка казалась болезненно хрупкой. Бледная от холода и долгой дороги кожа, тонкие запястья и усталость в плечах с головой выдавали её уязвимость. Аккуратно уложенные светлые локоны лишь усиливали этот пугающий контраст. Карен искренне не могла понять, как эта крохотная, утонченная девушка оказалась совершенно одна в компании троих настолько не выглядевших безопасными мужчин. И последним Карен изучила Долохова. Он держался чуть поодаль, у самой двери, будто по привычке выбирал позицию, откуда удобнее следить за путями отхода. От него не исходило ни капли высокомерия, ни показного лоска — только ровное, животное ощущение опасности, едва скрытое за подчеркнуто расслабленной позой. Казалось, в любую секунду он готов взять то, что ему приглянется, и в этом не было ни малейшего сомнения. Одет он был практичнее остальных: темная куртка, крепкие армейские ботинки — единственный из четверых, кто, судя по всему, всерьез допускал, что эта поездка может закончиться не так, как они планировали. Волшебники проигнорировали заинтересованные взгляды и заняли угловую кабинку у окна. За пыльным стеклом уже сгущались чернильные сумерки. Брезгливо полистав липкое меню, Том сделал заказ для всех. — Скажите, вы сдаете комнаты на ночь? — поинтересовался он. Когда Тому было нужно, в его голосе просыпалось такое обволакивающее, темное обаяние, что отказать было физически невозможно. — Да, сэр, наверху есть свободные, — Карен заметно зарделась, нервно теребя край фартука. — Правда, они весьма скромные, без излишеств… — О, блондинчик точно будет крутить своим породистым носом! — внезапно загоготал Майкл от барной стойки, разворачиваясь к ним на скрипучем табурете. — Ты только глянь на него, Карен. Вырядился, как на прием к английской королеве! А это у него что, трость? Мужчина сально ухмыльнулся, его мутный взгляд на мгновение бестактно задержался на груди Гермионы, прежде чем снова вернуться к Малфою. — Приятель, у нас тут нет королевского двора. У нас в Америке — демократия, — язвительно выплюнул местный. Гермиона боковым зрением заметила, как побелели костяшки пальцев Абраксаса, сжимающие набалдашник трости. Внешне Малфой оставался абсолютно невозмутимым, на его губах даже играла легкая полуулыбка, но Гермиона прекрасно знала этот взгляд: Абраксас уже в деталях представлял, как именно забьет этого несчастного маггла своей же тростью до полусмерти. — Закрой пасть, Майкл! — рявкнула Карен, мгновенно растеряв всё свое дружелюбие. — Болтаешь без умолку, только клиентов мне отпугиваешь! Иди к жене, пока я не спустила тебя с лестницы! Она раздраженно отвернулась к кофеварке, всем своим видом показывая, что конфликт исчерпан. Том медленно перевел взгляд от стойки к своим спутникам. — Мы останемся здесь на ночь. А на рассвете продолжим путь, — безапелляционно заявил он, складывая руки на столе. А затем, не меняя интонации, добавил: — И, Бракс, ради всего святого, переоденься во что-нибудь человеческое. Ты выглядишь нелепо. — Это место выглядит нелепо, — процедил сквозь зубы Малфой, не отрывая ледяного взгляда от спины пьяного американца. — Но, пожалуй, ты прав. Я бы не хотел запачкать приличную ткань местной грязью. Через сутки путешествие перестало напоминать уютный бар у дороги, где ещё вчера пахло жареным беконом и дешёвым виски. Машину пришлось оставить на обочине, полускрытую кустарником — дальше начиналась земля, по которой асфальт не ходил. Горы Западной Вирджинии в марте встречали неласково. Снег по склонам лежал грязными, слежавшимися пластами, и под ним пряталась раскисшая земля, проседавшая под ногами с тихим чавканьем. Голые деревья — дуб, гикори, чёрная берёза — стояли плотной стеной, и между ними то и дело попадались завалы: упавшие стволы, о которые легко было сломать лодыжку, если не смотреть под ноги. Без поддержки чар, они оказались прикованы к земле, и путь обернулся серой, выматывающей чередой усилий. Тропы то терялись, то выводили в тупик, упираясь в отвесный склон или бурелом. Приходилось идти по азимуту, ориентируясь на карту и компас, продираясь через заросли рододендрона — вечнозелёного, цепкого, будто нарочно созданного, чтобы цеплять одежду и хлестать по лицу. К середине дня ноги промокали насквозь, а к вечеру ныла спина от постоянного подъёма. Горы не делали скидок на статус крови. Том и Антонин несли рюкзаки, на которые было наложено заклинание невидимого расширения — снаружи обычный брезент, внутри же умещалось снаряжение на неделю пути. Гермиона и Абраксас шли налегке, хотя Малфой умудрялся ныть даже без груза: то камень попал в ботинок, то ветка оцарапала щёку, то он в принципе не создан для пеших переходов, а создан для куда более цивилизованных занятий. Жалобы утихли в тот же миг, как Долохов протянул ему флягу. Абраксас сделал жадный глоток, и терпкое тепло, разлившись по венам, мгновенно сменило гнев на милость. За следующие полчаса портвейн совершил свою маленькую алхимию: из капризного, вечно недовольного аристократа Малфой превратился в на удивление приятного попутчика, чья ворчливость сменилась вальяжной расслабленностью и вполне уместными шутками. К закату они вышли на небольшую поляну, укрытую с трёх сторон скалой — достаточно, чтобы ветер не выдувал тепло костра. Разбили две палатки и компактную полевую кухню; огонь занялся быстро, несмотря на сырые дрова. Первым дежурить остался Долохов. Том уснул почти сразу — сказалась усталость перехода, — а вот Гермионе не спалось: голова была слишком занята, чтобы позволить телу отдохнуть. Она вышла из палатки, укутавшись в шерстяной плед, и подошла к костру.  Долохов сидел на бревне, не оборачиваясь. Гермиона опустилась рядом, без лишних слов. Она взяла кружку, чувствуя плечом жесткую ткань его куртки, которая всё еще хранила тепло дневного солнца и резкие нотки кострового дыма. Этот специфический хвойный аромат, окружавший Антонина, стал для неё своеобразным якорем в тишине этой враждебной ночи: здесь, в его тени, мир казался менее пугающим и куда более понятным. Некоторое время они молчали. Огонь потрескивал, роняя искры, где-то в темноте леса ухнула сова, и этот звук растворился в шуме ручья. Долохов подбросил полено неспешно, будто у него было всё время мира, и наконец скосил на неё взгляд — короткий, изучающий, без тени той насмешки, которую он приберегал для Малфоя. — Плеснёшь чего-то покрепче? — спросила Гермиона, улыбнувшись, и в этот момент пламя будто качнулось выше, отражаясь в её глазах. Долохов усмехнулся уголком рта — медленно, точно нехотя признавал, что ему нравится эта её манера просить, не прося. Он молча достал флягу из-за пазухи, где та грелась всю дорогу, и налил в её кружку — щедро, не экономя. — Замёрзла, — не спросил, а констатировал он, и в его голосе не было заботы напоказ, только ровное, будничное наблюдение. — Не спится, — призналась она, обхватывая кружку обеими ладонями. Он подвинулся — на пару дюймов, не больше, — и плечом коснулся её плеча, словно случайно, словно просто устраиваясь удобнее у огня. — Так ты из будущего? — спокойно задал вопрос Антонин. Гермиона не ответила. Молчание получилось длинным, и в нём было куда больше правды, чем в любом слове. — В будущем мы не лучшие друзья, правда? — Долохов спросил это тихо, не прячась в этот разза свойственным ему сарказмом, и от этого вопрос прозвучал почти беззащитно. — Нет, — сказала она наконец, и уголки её губ дрогнули в улыбке. — Боюсь, ты мне не очень нравился. — Я мало кому нравлюсь, Софи. — Он усмехнулся, но Гермиона уловила в этой усмешке редкую для него трещину, через которую на мгновение проглянула усталость. — И для этого есть внушительный список причин, — она тихо рассмеялась, и Долохов, помолчав секунду, рассмеялся следом, будто позволил себе это только после неё. Он поднялся и подошёл к своему рюкзаку, лежавшему у входа в палатку. Порылся в нём недолго и вернулся со свёртком: небольшим, обёрнутым в чёрную глянцевую бумагу, которая в свете углей отливала не чёрным, а тёмным, глубоким сапфиром — будто в неё была завёрнута сама ночь. — Что это? — Гермиона не спешила разворачивать бумагу, держа свёрток на раскрытых ладонях. — Уже тринадцатое марта, — Антонин коротко взглянул на циферблат своих часов — тусклое стекло блеснуло в отсвете догорающих углей. Он опустился обратно, сев чуть ближе, чем прежде, и в этом сближении не было ни тени случайности. — Сегодня твой день рождения. Это тебе. Он помолчал, глядя не на неё, а в угли — так смотрят, когда произносят важное и боятся увидеть реакцию раньше, чем договорят. — Помнится, в прошлом году я явился на приём в твою честь без подарка. А ты меня за это отчитала так, что я неделю вспоминал. Решил в этот раз не повторять ошибку. — Антонин Долохов извиняется. — Гермиона покачала головой, и в её голосе прозвучало неподдельное изумление, смешанное с теплом. — Этого просто не может быть. Она начала разворачивать бумагу — медленно, будто оттягивая момент, — и когда под слоем чёрного глянца показалась знакомая бисерная поверхность, у неё на мгновение перехватило дыхание. Моя сумочка. Моя бисерная сумочка.  Пальцы замерли. Гермиона подняла взгляд на Долохова — долгий, испытующий, полный вопросов, которые она не решалась задать вслух, потому что боялась: любое неверное слово способно порвать какую-то невидимую ткань, натянутую между прошлым и будущим, между тем, кем он был тогда, и тем, кто сидел сейчас напротив неё. — Тебе не нравится? — Долохов неловко потёр шею, отвёл глаза в сторону, и это движение было настолько несвойственно ему — уверенному, резкому, привыкшему держать лицо, — что Гермиона на секунду забыла, как дышать. — Я, если честно, не разбираюсь во всех этих дамских радостях. — Мне нравится. Очень. — Она произнесла это тихо, шёпотом, и положила ладонь поверх его руки. — Спасибо, Антонин. Жест не был романтическим — оба это понимали без слов, — но он был личным, интимным в том смысле, в каком бывает интимной тишина между двумя людьми, которым не нужно ничего объяснять. Тепло его руки под её ладонью казалось более настоящим, чем всё, что происходило вокруг них последние недели. — Я сейчас скажу то, что ты вряд ли хочешь услышать. — Долохов не отнял руки. Наоборот, повернул её так, что теперь уже он держал её ладонь, а не наоборот, и посмотрел ей прямо в глаза. В его взгляде была боль пополам с честностью — сочетание, которое давалось ему тяжело и редко. — Софи, я не хочу тобой обладать. Мне достаточно того, что ты просто есть в моей жизни. Но иногда мне кажется, что у тебя напрочь отсутствует инстинкт самосохранения. — Он произнёс это, взвешивая каждое слово, будто оно стоило ему усилий. — Пожалуйста. Не забирай себя у меня. Останься. Гермиона молчала. Слова застряли где-то на подступах к горлу, потому что то, что он сейчас сказал, не было признанием в любви — но оно было чем-то более весомым, более обнажённым. Она почувствовала, как глаза защипало, и часто моргнула, пытаясь удержать слёзы там, где им полагалось быть. — Иди спать, Долохов, — сказала она наконец, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Мне всё равно не спится. Я послежу за огнём. Его не пришлось просить дважды. Долохов никогда не изображал из себя джентльмена или героя, он слишком хорошо знал цену отдыха перед тяжёлым днём и не собирался упускать возможность выспаться. Однако сейчас, вместо привычного резкого рывка на ноги, он остался сидеть. Его вторая рука, до этого покоившаяся на колене, поднялась и легла на дерево прямо за её спиной. Он не касался её тела, но этого жеста хватило, чтобы запереть Гермиону в тесном, душном от близости кольце. Он наклонился ближе. Гермиона почувствовала его дыхание раньше, чем прикосновение, — тёплое, с запахом дыма и портвейна, — а затем его нос скользнул вдоль её шеи, к щеке, вбирая её запах медленно, благоговейно, будто он старался запомнить его на случай, если завтрашний день окажется последним для одного из них. Она не отстранилась. Не потому, что не могла — потому что в этом движении не было угрозы, только что-то отчаянно нежное, что он не умел выразить иначе. Секунда — и Антонин встал на ноги, холодный и далекий, будто ничего не произошло. — Спокойной ночи, птичка, — сказал он и зашагал прочь, к палатке, которую делил с Малфоем. Гермиона осталась одна у потрескивающего костра. Где-то за плотной тканью соседней палатки, спал — или не спал — тот, ради кого она вообще оказалась здесь, в этом лесу, в этом времени: Том Марволо Рэддл. Мысль о нём отозвалась тупой, знакомой тяжестью где-то под рёбрами — смесь тоски и того, что она сама боялась называть по имени. Она потянулась к откупоренной бутылке портвейна — того самого, от которого Малфой становился неприлично весёлым, — и сделала глоток, потом другой, в слабой надежде, что напиток подействует на неё так же, как на него: заглушит, притупит, позволит хотя бы на несколько часов не думать о том, что где-то в темноте, за тканью палатки, лежит человек, обладающий ею так, как Долохов никогда не позволил бы себе даже в мыслях.