Глава 84

Восемьдесят четвёртая глава Гермиона Невзрачный, неосвещённый ночной переулок старого Лондона зиял, словно чёрная дыра, поглощавшая последние отблески городского света. Неприятный запах застоявшейся воды и гниющего мусора поднимался от баков, смешиваясь с удушливой сыростью, которую источали покрытые плесенью стены домов. Серый камень казался пропитанным десятилетиями городской грязи и человеческого отчаяния. Опираясь на один из ржавых контейнеров дремал мужчина в изношенной шинели военного времени - типичный обитатель лондонских трущоб пятидесятых, чьё лицо несло на себе печать послевоенной разрухи и безысходности. Именно в этот переулок, чуждый самой идее волшебства, аппарировали волшебники — прямо в лужу мутной, маслянистой воды. Гермиона брезгливо отпрянула, чувствуя, как стылая жижа пропитала тонкую кожу ее туфель. — Импервиус. — прошептала волшебница. Обувь вновь стала сухой, но неприятное ощущение никуда не исчезло. Долохов самодовольно усмехнулся, демонстративно сделав широкий шаг в центр лужи. Вода со всплеском разлетелась во все стороны, и грязные капли снова упали на туфли девушки, насмехаясь над её попытками сохранить достоинство в этом богом забытом месте. — Прелестно, — произнесла Гермиона с явной иронией. — Могу я поинтересоваться, что именно привело нас в столь… очаровательное место? Или это часть твоего плана по знакомству меня с изнанкой Лондона? — Нам необходимо кое-что приобрести для нашего путешествия, — не оборачиваясь ответил Долохов, и уверенно направился к выходу из переулка на более приличную, хотя всё ещё погружённую в темноту безлюдную улицу. — Том упоминал, что ты можешь оказаться весьма полезной в подобных вопросах. Скажи мне, дорогая, неужели леди Блэк питает слабость к походам и дикой природе? — Нет, — чётко и безапелляционно ответила волшебница. — Я не люблю походы. Тем не менее, Гермиона знала о походах абсолютно всё, и это знание было выстрадано горьким опытом. Воспоминания нахлынули волной: беззаботные семейные вылазки в детстве, когда мир казался безопасным приключением, а родители превращали каждую прогулку в увлекательное исследование. Тогда она с восторгом изучала следы животных, собирала гербарий и засыпала под звёздным небом, чувствуя себя настоящим первооткрывателем. Но те времена канули в прошлое, оставив лишь горький привкус утраченной невинности. Сразу после них начались самые страшные «походы»: месяцы, проведенные в бегах от Пожирателей Смерти, в поиске крестражей с Гарри и Роном. Палатка, заклинания и постоянное чувство страха стали тогда её единственным домом, а каждая новая стоянка — битвой за выживание. Этот опыт навсегда изменил для неё само значение слова «путешествие». Затем были экспедиции в отдалённые уголки Индии и Африки - опасные путешествия в поисках редких ингредиентов и древних заклинаний, способных разрушить смертоносное проклятье. Да, У Гермионы был большой опыт, но теперь каждое воспоминание о походах окрашивалось кровью и страхом. Возможно, если бы целью похода была сама радость путешествия, покорение новых высот или простой отдых от цивилизации, она бы их полюбила. Но сейчас слово “поход” ассоциировалось исключительно со смертельной опасностью, выживанием на грани возможного и необходимостью принимать решения, от которых зависели человеческие жизни. Долохов остановился возле магазина “Горизонты Севера” — специализированного заведения для любителей активного отдыха, которое в столь поздний час, естественно, было наглухо заперто. Гермиона даже не расслышала, какое именно заклинание он произнёс. Но результат не заставил себя ждать: он беспрепятственно толкнул тяжёлую дверь, и она послушно распахнулась перед ними. Волшебница молча последовала за ним. Наложив дополнительные защитные чары на двери, Долохов спрятал палочку в складки мантии и привычным движением нащупал на стене выключатель. Магазин мгновенно заполнился ярким электрическим светом, и перед их глазами предстало настоящее царство походного снаряжения. Здесь можно было найти абсолютно всё: от крошечного магниевого огнива до массивного альпинистского снаряжения для покорения неприступных вершин. — Я полагала, что ты достаточно состоятелен, — произнесла Гермиона, осторожно ступая между полок. — И что подобные… ночные набеги несколько противоречат твоему социальному статусу и врождённому чувству превосходства. Долохов рассмеялся - звук получился искренним и заразительным, эхом отразившись от стен магазина. — Ты абсолютно права в своих предположениях о моём финансовом положении, — подтвердил волшебник с характерной самоуверенностью. — Однако расставаться с золотом ради обогащения магглов – вот что действительно противоречит моим принципам и чувству собственного достоинства. — Что именно нам необходимо… приобрести? — спросила волшебница, решив проигнорировать его очередной пренебрежительный комментарий о немагическом мире. Гермиона действительно оказалась незаменимой в этом походном царстве. С профессиональной точностью она объясняла Долохову предназначение каждого предмета, демонстрировала принципы их использования и рассказывала, как то или иное снаряжение может спасти жизнь в экстремальных условиях дикой природы при полном отсутствии магии. И казалось, что всё идёт прекрасно, между ними установилось рабочее взаимопонимание, но привычного тепла в их общении не было и в помине. С каждой очередной шуткой Антонина или неуместным пренебрежительным замечанием о магглах что-то внутри Гермионы начинало закипать всё сильнее. Раздражение накапливалось постепенно, как давление в котле, и она чувствовала, что рано или поздно взорвётся. И в один роковой момент терпение окончательно лопнуло. — Что с тобой происходит, Мерлин тебя побери? — внезапно вспылила волшебница. — Сейчас ты улыбаешься мне, шутишь, ведёшь себя как… как человек. А ещё вчера хладнокровно угрожал Лукреции прямо в её собственном доме, унижая её и её мужа! — Это был приказ… — начал оправдываться Долохов, но Гермиона резко прервала его. — Не смей! — взорвалась она, подступив к нему вплотную и ткнув указательным пальцем в его широкую грудь. — Я знаю тебя, Долохов, знаю лучше, чем ты думаешь! Том не давал тебе детальных инструкций. Не тебе, не его правой руке. Ты прекрасно мог обойтись без этого театрального унижения, без демонстрации своего превосходства! — Разные люди требуют разных подходов, — холодно возразил он. — На кого-то действует грубая физическая сила, на других - финансовый шантаж или компрометирующие материалы, а некоторые ломаются только под психологическим давлением. — Но тебе это нравилось! — Гермиона почти кричала теперь. — Нравилось ощущать абсолютную власть над ними, чувствовать их страх, их беспомощность! Скажи мне честно –что ты испытывал в тот момент, когда муж Лукреции стоял перед тобой на коленях и умолял о пощаде? Что чувствовал, когда она дрожащими руками, не сдерживая слёзы, наливала чай в твою чашку? Тебе было приятно видеть, как рушится их мир, как они превращаются из гордых чистокровных аристократов в запуганных просителей? Долохов резко дёрнулся вперёд с такой силой, что Гермиона невольно отступила, но он не позволил ей отстраниться окончательно. Его сильные руки легли ей на плечи, и Антонин смотрел прямо в её душу. На его лице больше не было и тени улыбки - черты стали острыми и хищными. — Ты заблуждаешься, — твёрдо сказал волшебник. — Ты совершенно не знаешь меня. — Она моя сестра! — громко выкрикнула волшебница. На самом деле ей было абсолютно плевать на судьбу Лукреции и её мужа Игнатиуса. Это осознание пугало её: когда она стала такой безразличной к страданиям других? Она всё ещё пыталась убедить саму себя в том, что они тоже люди, достойные сочувствия и защиты, её сердце нашёптывало совсем другое: эти двое были насквозь прогнившими существами, которые заслуживали смерти уже за то, что именно из-за таких чистокровных фанатиков, как они, и началась эта проклятая война. Хотя судьба этой парочки Гермиону особенно не волновала, на одного человека ей определённо не было наплевать, и этим человеком был Антонин Долохов. Глубоко внутри она отчаянно не хотела, чтобы он превратился в такого же бесчувственного и расчётливого монстра, как Лорд Вольдеморт, для которого человеческие жизни - всего лишь карты в колоде, которыми он жертвует без малейшего сожаления. Если он проиграет, то просто начнёт новую партию с другой колодой. А может быть, Долохов уже такой? И я просто упорно отказываюсь это видеть, цепляясь за иллюзии? Эта мысль ранила её больнее, чем она готова была признать. — Каждый делает то, что должен делать для выживания и достижения цели, — спокойно объяснил Антонин, отходя к дубовому прилавку и облокачиваясь на него спиной. — В этом и заключается суть войны. — Ты упивался собственной властью, — настаивала Гермиона, но её голос уже звучал менее уверенно. — Возможно, ты права, — неожиданно согласился он. — Но я обошёлся с ними на удивление мягко, особенно учитывая, что Лукреция приходится тебе сестрой. Тебе следовало бы поблагодарить меня за проявленную сдержанность. Быть может, я даже спас их от них же самих. Предай они Тома, и последствия были бы… Долохов остановился посреди фразы, решив не озвучивать то, о чём они оба прекрасно знали. Антонин говорил искренне - Гермиона почувствовала это каким-то шестым чувством, и к собственному удивлению ощутила, как накопившаяся злость медленно отступает, освобождая место для понимания. Она смотрела на Долохова и осознавала, что совершенно не осуждает его, а наоборот - понимает и даже находит оправдания его поступкам. Он прав. У него действительно не было особого выбора. И к тому же ни Лукреция, ни Игнатиус физически не пострадали. Несколько разбитых антикварных ваз и уязвлённое самолюбие - это сущие пустяки по сравнению с тем ужасом, который мог их постичь. — Я посмотрю, что есть в подсобном помещении, — сказала Гермиона, обходя прилавок максимально широкой дугой, чтобы сохранить безопасную дистанцию между собой и волшебником. Ей отчаянно не хотелось продолжать этот болезненный разговор, который обнажал слишком многое. Открыв скрипучую дверь в подсобку, она тут же пожалела о своём решении. Сразу за порогом начиналась крутая и явно недружелюбная лестница с низким сводчатым потолком, от которого веяло сыростью и плесенью. Интересно, сколько там, внизу, крыс и мышей? Волшебница глубоко вдохнула застоялый воздух и медленно выдохнула, заставляя себя сделать первый шаг в неприветливую темноту. Лучше уж компания грызунов, чем это напряжение между нами, которое можно резать ножом. Спустя час в магазине царил настоящий хаос, будто здесь прошёл ураган. Выбрать действительно необходимые предметы оказалось гораздо сложнее, чем изначально предполагала Гермиона. Живи они в двухтысячных годах, эта задача не доставила бы ей никакого труда - современное туристическое снаряжение было стандартизировано и хорошо изучено. Но в пятидесятых годах принципы организации походов выглядели совершенно иначе, и многие привычные ей решения попросту отсутствовали. Однако были и положительные моменты: атмосфера между волшебниками заметно потеплела, острые углы сгладились, и настроение у обоих значительно улучшилось. Работа сообща всегда сближала людей, даже таких сложных и противоречивых, как они. Металлический звук открывающейся консервной банки отвлёк примерявшего тяжёлые походные сапоги Долохова от его занятия. Он поднял голову и взглянул на Гермиону – та уже орудовала маленькой вилкой, выковыривая содержимое из жестяной ёмкости. Увидев это, он улыбнулся – картина получалась довольно комичной. — Что ты делаешь? — спросил он с искренним любопытством. — А тебе не хочется заранее попробовать, чем именно мы будем питаться в нашем славном походе? — лукаво ответила Гермиона, и в её голосе прозвучали игривые нотки. Волшебница грациозно вышла из-за прилавка и буквально в два шага оказалась так близко к нему, что он мог уловить тонкий аромат её парфюма. В одной руке она держала открытую консерву, а в другой - наколотый на вилку кусочек рыбы в масле, с которого как раз в этот момент сорвалась капля и упала точно на новый ботинок Антонина. Но волшебник даже не взглянул вниз - он смотрел в её удивительные голубые глаза, в которых плясали озорные искорки. Она пододвинула вилку совсем близко к его губам. — Ну же, давай, — настойчиво сказала Гермиона, и её улыбка стала ещё более соблазнительной. — Попробуй, не бойся! Она беззаботно улыбалась, но когда встретилась с чем-то неожиданно тёплым и глубоким в его тёмных глазах, почувствовала, как её собственное сердце отозвалось учащённым биением. Она подалась корпусом ещё ближе к нему и ощутила, как что-то горячее и пульсирующее разгорелось в её груди, именно в том месте, где когда-то был оставлен шрам от его же проклятия. Это было не болезненное ощущение – наоборот, приятное тепло медленно расползалось по коже, как от глотка хорошего вина. Её тянуло к волшебнику какой-то необъяснимой магнетической силой. Может быть, это именно его проклятие протянуло меня через временную воронку? Возможно, именно его заклятие спасло меня от неминуемой смерти, подарив ещё один шанс на жизнь? Если бы не консервная банка и вилка, зажатые в её пальцах, она бы уже давно позволила себе прикосновение. Она подалась вперёд ещё немного, и он медленно наклонился к ней навстречу. Воздух между ними наэлектризовался от напряжения. Один поцелуй. Всего лишь один-единственный поцелуй. Чтобы убедиться в своих чувствах, чтобы проверить, настоящее ли это притяжение или просто игра воображения. Тепло в груди всё нарастало и нарастало, распространяясь по телу сладкой волной. Каждая клеточка её существа требовала продолжения, требовала большего. Но внезапно Долохов широко улыбнулся и, ловко выхватив вилку из её ослабевших пальцев, отправил содержимое прямо себе в рот. — Малфой будет в полном восторге от такой изысканной кухни, — сказал он, ещё не успев толком прожевать, и в его голосе звучало веселье. — Уже предвкушаю выражение его лица при виде подобных деликатесов. Мужчина рассмеялся от души, после чего невозмутимо вернулся к примерке походных сапог, словно ничего особенного между ними не произошло. — Только умоляю тебя, не рассказывай ему заранее о подобных кулинарных изысках, — добавил Долохов, наконец справившись со шнуровкой и удовлетворённо взглянув на Гермиону. — Если честно, то я вообще сомневаюсь, что наш дорогой Абраксас подозревает о существовании подобных продуктов питания. Гермиона открыла рот, чтобы что-то ответить, но так и не смогла произнести ни единого слова. Когда Антонин отстранился, она осталась в полном недоумении от того, что только что произошло между ними. Я действительно хотела его поцеловать? Здесь? Сейчас? Он это заметил? Он чувствовал то же самое, что и я? Волшебница прекрасно понимала, что это был бы крайне глупый, совершенно опрометчивый и, самое главное, смертельно опасный для них обоих поступок. Что со мной происходит? Я ведь люблю Тома, не так ли? Тогда что это вообще такое было? — Почему чистокровная наследница рода Блэков так хорошо разбирается в маггловских изобретениях? — вырвал её из мучительных размышлений уже более настойчивый и слегка подозрительный голос Антонина. — Я просто разбираюсь в организации походов, — ответила Гермиона, отчаянно пытаясь собраться с мыслями и вернуть голосу нормальное звучание. — Это моё… скажем так, увлечение. А магглы в вопросах изобретательности и практичности действительно весьма преуспели, нужно отдать им должное. — Весьма необычное хобби для утончённой Леди Блэк, — заметил Долохов, рассматривая уже другую пару ботинок и явно наслаждаясь её замешательством. — Твои собственные увлечения тоже вызывают множество вопросов, — более уверенно парировала волшебница, окончательно отгоняя от себя остатки странного наваждения. — Думаю, мы успешно завершили наши покупки, — объявил Антонин, элегантно взмахнув волшебной палочкой. Свет в магазине несколько раз мигнул – электричество всегда особым образом реагировало на присутствие магии. Все отобранные ими вещи аккуратно сложились и исчезли в объёмной кожаной сумке Долохова. А от учинённого ими беспорядка не осталось ни малейшего следа – магазин выглядел так, будто здесь вообще никого не было. — Составишь мне компанию за бокалом? — Антонин улыбнулся уголком губ, но глаза выдали тихую, почти детскую надежду. — Хочешь лично проконтролировать, чтобы я не прокралась на собрание Пожирателей? — съязвила Гермиона. — Можешь быть абсолютно спокоен – я смертельно устала, и у меня просто не осталось сил на новые приключения. Сегодня был невероятно сложный день, полный неожиданностей. Я намерена вернуться домой и немедленно отправиться спать. — Хорошо, — ответил волшебник, скрывая своё разочарование. — В таком случае позволь мне проводить тебя до дома. Ночные улицы Лондона – не самое безопасное место для прекрасной дамы. Гермиона молча кивнула, и волшебники одновременно аппарировали, растворяясь в воздухе. Свет в опустевшем помещении последний раз тревожно мигнул и окончательно погас, оставив магазин во власти ночной темноты. Гермиона Ночь окутала лондонскую улицу плотной тишиной, какая бывает лишь в предрассветные часы, когда город замирает между сном и пробуждением. Возле дома Лорда Вольдеморта не было ни единой живой души — лишь одинокий газовый фонарь бросал жидкий желтоватый свет на мокрый тротуар, превращая лужи в тусклые зеркала. Двухэтажный дом с облупившейся краской на оконных рамах и черной железной калиткой казался обычным, ничем не примечательным — именно таким, каким и должно быть жилище того, кто предпочитает оставаться незамеченным. Долохов остановился у калитки, и Гермиона почувствовала его намерение попрощаться. Внутри стянуло тугой лентой — не от страха, нет, но от острого нежелания оставаться одной этой ночью. — Зайдешь? — вырвалось у нее прежде, чем благоразумие успело вмешаться. — У меня есть ром. Не маггловский, конечно, но достаточно хороший, я так думаю. Гермиона приготовилась к вопросам. Всего пять минут назад она отказала ему в продолжении вечера, сославшись на усталость. Любой другой непременно поинтересовался бы причиной столь внезапной перемены настроения. Но Долохов не был «любым другим». — Почему бы и нет? — его голос прозвучал легко, но в глазах мелькнуло понимание. Пауза длилась мгновение, затем он добавил с тёплой улыбкой: — С удовольствием. Он сделал шаг к ней, его рука легла ей на талию — не дерзко, не вызывающе, скорее с непринужденной фамильярностью, которая ясно давала понять: они были знакомы куда ближе, чем просто по имени. Прикосновение было весомым — не требовало ответа, но оставляло после себя тепло. Стоило им переступить порог и оказаться в узком коридоре, как его рука соскользнула с ее талии, оставив после себя лишь призрачную память о прикосновении. Гермиона не оглядывалась, поднимаясь по лестнице, но чувствовала его присутствие за спиной — молчаливое, внимательное, настороженное. Войдя в квартиру, Гермиона обернулась, собираясь предложить ему снять пальто, но Антонин уже двигался к окну, игнорируя условности. Он отодвинул тяжелую портьеру и замер, всматриваясь в темную улицу внизу. Свет луны, пробивающийся сквозь разрывы в облаках, высветлил резкие линии его профиля. — Ты что-то почувствовала? — спросил он, не отрывая взгляда от улицы. — Ты тоже? — Нет, — его ответ прозвучал твердо, без тени сомнения. Он все еще смотрел в окно, изучая каждую тень, каждое движение на пустынной улице. — Абсолютно ничего. Ни следа магии, ни малейшего искажения. — Тогда откуда ты знаешь? — Гермиона подошла ближе, останавливаясь в паре шагов от него, достаточно близко, чтобы различить аромат его одеколона — что-то терпкое, кедр и дым. Волшебник оставил окно и повернулся к ней. В полумраке комнаты его лицо казалось еще более острым. — Ты явно меня недооцениваешь, — усмехнулся он. — Угощай своим ромом, раз уж ты заманила меня сюда столь соблазнительным предложением. Долохов снял пальто одним плавным движением, бросил его на спинку стула и расположился в кресле у камина, абсолютно уверенный в своем праве занимать это пространство. Гермиона не могла сдержать улыбки — с Антонином всегда было легко, несмотря на всю сложность их отношений. Она взмахнула палочкой, и бутылка рома вместе с двумя хрустальными стаканами материализовались на низком столике между креслом и диваном. — Твоя реакция, — начал Долохов, наливая ром. — И внезапная смена планов. Расскажешь, что происходит? Гермиона устало опустилась на диван, подобрав ноги под себя. Напряжение последних недель вдруг обрушилось на нее всей тяжестью. Наконец-то можно было выдохнуть и разделить тревогу с тем, кто не осудит и не запаникует. — С того самого момента, как я вернулась из Парижа, у меня не проходит ощущение, что за мной следят, — призналась она, наблюдая, как Долохов протягивает ей стакан. Их пальцы соприкоснулись при передаче, и этот мимолетный контакт отозвался в районе солнечного сплетения. — Это не просто паранойя или нервозность. Я чувствую чужой взгляд на себе постоянно — в магазине, на улице, даже здесь, дома. Кто-то изучает каждый мой шаг, запоминает, анализирует. Волшебница сделала глоток рома. Жидкость обожгла горло приятным жаром. — Я перепробовала все заклинания обнаружения, какие только знаю, — продолжила Гермиона, наблюдая за игрой света в золотистой глубине напитка. — Ревелио, Хоменум Ревелио, даже Специалис Ревелио с модификациями для обнаружения следящих чар. Ничего. Ни малейшего следа магического наблюдения, ни одного артефакта слежки, ни даже остаточной магии. Либо тот, кто за этим стоит, использует методы, о которых я не знаю, либо… либо я действительно схожу с ума. Она замолчала, делая еще один глоток. Том не должен был об этом знать — по крайней мере, пока она не будет уверена в своих подозрениях. Темный Лорд в последнее время был особенно подозрительным, особенно параноидальным, его настроение менялось с пугающей непредсказуемостью. Добавлять масла в огонь его и без того разгоряченной фантазии казалось безрассудством. — Я не стала говорить Тому, — виновато добавила она. — Он и так в последнее время на грани. Малейшее упоминание о возможной угрозе, и он устроит кровавую чистку всех, кто хоть отдаленно может быть причастен. Да и, возможно, это действительно паранойя. После всех этих жутких событий в Париже, да и вообще… Мой разум мог просто создать угрозу там, где ее нет. Защитный механизм психики или что-то в этом роде. — Думаю, это не паранойя, — серьезно ответил Долохов, и его голос лишился всех следов прежней легкости. Он откинулся в кресле, положив лодыжку на колено в расслабленной позе, но Гермиона видела, как напряглись мышцы его челюсти, как острее стал взгляд. — Твои инстинкты редко тебя подводят, птичка. Если ты чувствуешь слежку, значит, она есть. Просто достаточно профессиональная, чтобы оставаться незаметной. Он сделал паузу, обдумывая сказанное, затем кивнул сам себе, словно принял решение. — И хорошо, что ты не сказала Тому. По крайней мере, пока. Я разберусь с этим, — в его словах звучала уверенность. — Выясню, кто за этим стоит, и решу проблему тихо, без лишнего шума. Слежка нам сейчас совершенно ни к чему, особенно учитывая текущие планы. Последнее, что нужно Тому, — это лишние свидетели его передвижений. Или твоих. — Я не верю, что я сейчас это говорю, — Гермиона покачала головой, усмехнувшись собственной противоречивости, — но, возможно, стоит все же рассказать ему. Потому что когда он узнает — не если, а именно когда, — ему это может очень сильно не понравиться. Она отставила стакан на столик, и хрусталь звонко стукнул о полированное дерево. — Мы оба знаем, что секреты в его окружении имеют свойство всплывать в самый неподходящий момент. Долохов низко рассмеялся. — Давай пока оставим Тома в неведении. Если мои подозрения подтвердятся, мы преподнесем ему уже решенную проблему, а не очередной повод для беспокойства. — Он допил свой ром и потянулся за бутылкой, чтобы налить еще. — Кому, по-твоему, могло понадобиться следить за тобой? Есть идеи? Враги, недоброжелатели, ревнивые любовницы Темного Лорда? Последнее было сказано с издевкой, но Гермиона уловила в его тоне любопытство к ответу, желание понять, как она сама оценивает свое положение. — Первыми на ум приходят Блэки, — честно признался Долохов, не дожидаясь ее ответа. Он снова наполнил ее стакан, хотя она и не просила. — Думаю, не вся твоя семья в восторге от твоих… увлечений. Твой выбор союзников вряд ли вызывает одобрение у всех представителей столь уважаемого древнего рода. Слово «увлечения» прозвучало с иронией, но без осуждения. Антонин никогда не осуждал ее выборы, даже когда они казались безрассудными. — А вообще, — продолжил он задумчиво, вращая стакан и наблюдая за преломлением света в гранях хрусталя, — у Тома много врагов. Намного больше, чем друзей, если уж быть откровенными. А ты достаточно близка к нему, чтобы некоторые могли решить, что ты его уязвимость. Это достаточно предсказуемая логика — ударить по тому, кто дорог, чтобы причинить боль. Он помолчал, затем усмехнулся и добавил, глядя ей прямо в глаза: — Лично я не считаю, что тебе нужна защита. Скорее нужно защищать от тебя. Ты опаснее, чем думает большинство, Софи. И это одно из твоих главных преимуществ. Долохов поднес стакан к губам, но не отвел взгляда. В этой последней фразе было что-то обнаженно честное — признание, комплимент и вызов одновременно. Это притягивало Гермиону в Долохове — его способность видеть и принимать ее настоящую, без прикрас и иллюзий. С ним она чувствовала себя равной. Не ниже, не выше — просто равной. Не было того разъедающего страха, в котором тёмное влечение жило бок о бок с бессилием — чувства, неизменно возникавшего рядом с Томом и от которого невозможно было избавиться. Она не чувствовала себя ниже по статусу — как это бывало рядом с Малфоем, чьё высокомерие древнего рода витало в каждом взгляде, или с Лестрейнджем, фанатично преданным идее чистоты крови. Не ощущала себя чужой в чистокровном обществе, как рядом с Розье, который, несмотря на внешнюю учтивость, неизменно разделял магов на «лучших» и «остальных». Даже Орион Блэк — её названный брат — не упускал случая напомнить о «женском месте» тонкими намёками и многозначительными паузами. Долохов происходил из чистокровного рода, чья магическая история уходила корнями вглубь веков, но с ним она никогда — ни разу — не почувствовала этой невидимой, но непреодолимой пропасти между ними. Он был универсальным в своей способности адаптироваться. Казалось, не существовало компании, в которую он не вписался бы органично — будь то аристократический прием, дуэльный клуб, подпольная таверна или тайное собрание заговорщиков. Он везде чувствовал себя своим, если только этого хотел. Иногда, в редкие моменты тишины и одиночества, она задавала себе вопрос: как изменилось бы его отношение к ней, узнай он правду? Что бы произошло, если бы Антонин узнал, что она не Блэк, а грязнокровка, магглорожденная, чья магия не унаследована от поколений волшебников, а возникла будто из ниоткуда, из грязи, как сказали бы истинные фанатики чистоты крови? Сохранил бы ты это равное отношение, эту дружбу, эту близость? Или в твоих глазах появилось бы презрение? Она не знала ответа. И, возможно, не хотела знать. Ром в стакане Долохова исчезал, как песок из маховика времени — быстро и безвозвратно. Бутылка пустела, а стрелки на часах за весьма интересной беседой проносились вперед, будто заколдованные темпоральным ускоряющим заклинанием. Они говорили обо всем и ни о чем — о последних слухах из Министерства, о новых темных артефактах, появившихся на черном рынке, о планах на ближайшие недели, о книге, которую недавно прочитала Гермиона, о дуэли, которую недавно выиграл Антонин. Разговор тек легко, перескакивая с темы на тему, с естественностью, возможной только между людьми, действительно понимающими друг друга. Где-то около трех часов ночи Гермиона переместилась на диван, поджав ноги и укрывшись мягким пледом. Волшебница сменила ром на чай — горячий, некрепкий, с каплей успокаивающего зелья. В руках она держала фарфоровую кружку, а ее веки становились все тяжелее с каждой минутой. — Если хочешь, ложись спать, — сказал Антонин после ее особенно длинного зева, который она не успела прикрыть рукой. Его голос звучал заботливо, что было редкостью для обычно ироничного Долохова. — Я буду тише воды, ниже травы. Обещаю, что ты меня даже не заметишь. Едва ли. — Я дождусь Тома, — продолжил Долохов. — Мне нужно кое-что с ним обсудить. И, честно говоря, я предпочту остаться здесь до его возвращения. Учитывая нашего невидимого наблюдателя, лишняя пара глаз в доме не помешает. — Это будет грубо и жутко негостеприимно с моей стороны, — запротестовала Гермиона, хотя ее протест прозвучал неубедительно даже для нее самой. — К тому же я вообще не уверена, что он вернется сегодня. А завтра… вернее, уже сегодня, — она взглянула на часы, — для нас всех трудный день. Отправляйся домой, Антонин. Тебе тоже нужно поспать. Тем более ты сам сказал, что я не нуждаюсь в защите. Да и кто в своем уме придет в дом к Лорду… Гермиона не успела закончить фразу, замолчав на полуслове. Сердце забилось чаще: она почувствовала присутствие. Дверь открылась, и Темный Лорд вошёл в квартиру. На нем было длинное черное пальто, влажное от тумана, волосы слегка растрепаны ветром. На его лице застыло выражение заинтересованности — не гнева, не подозрения, а острого любопытства, что нередко опаснее ярости. — Антонин, — произнес он, голос лёг прохладно и ровно. Его взгляд смерил почти пустую бутылку рома на столе, плед, что сполз с её колен, обнажив бледную кожу икр, и остановился на Долохове в кресле, чья поза мгновенно изменилась — от расслабленной к настороженной. — Какая удача, что я застал тебя здесь. Ром умеет ждать; ночь — нет. Вставай, мне пригодится твоя помощь. Том не стал снимать верхнюю одежду. Он прошел через всю гостиную и исчез в кабинете. Гермиона услышала, как открывается и закрывается ящик стола, шуршание бумаги, тихий звук металла. Долохов не стал тянуть. Он уже поднялся с кресла и накидывал пальто. Впрочем, надел он не только пальто — взгляд сузился, черты выровнялись: выученная сосредоточенность — не от страха, а от опыта. Опасность уже давно стала рутиной. Через несколько мгновений Том вышел из кабинета. В его руках был длинный оккультный нож — Гермиона узнала его, видела раньше в его коллекции. Ритуальное оружие с черной рукоятью, украшенной рунами, лезвие которого, как говорили, никогда не тупилось и оставляло раны, не поддающиеся обычному лечению. Нож быстро исчез во внутреннем кармане пиджака под пальто. Небольшая книга в потертом кожаном переплете последовала за ножом, спрятавшись в другом кармане. Том подошёл к дивану, где Гермиона всё ещё сидела, закутавшись в плед, и неторопливо наклонился к ней. — Ложись спать, дорогая, — его голос был тихим, нежным. Он коснулся губами изгиба у уголка её губ — не совсем поцелуй, скорее обещание поцелуя. Затем его ладонь нашла её шею, пальцы легли на пульс, ловя его учащённый ритм. В груди стянуло — телесная память о ночах, где страсть размывала границы боли, а подчинение оборачивалось наслаждением. Запах сандала и горечь тёмной магии накрыли Гермиону. Опасность от него оседала на коже тяжестью, от которой становилось трудно дышать. И эта близость к запретному, разрушительному, вызывала отклик, который Гермиона предпочла бы отрицать, но не могла. Тепло разлилось внизу живота — острое и постыдное. Его опасность влекла её. Это было неправильно, иррационально, губительно — но от этого не становилось менее реальным. — Не жди меня, — добавил он, отстраняясь. Его пальцы покинули её шею, оставив тёплый, покалывающий след, кожа запомнила саму форму прикосновения. Он направился к двери, где в полной готовности уже ждал Долохов. Волшебница проводила взглядом их спины — Тома: прямая, властная линия, несущая непоколебимую уверенность в праве переделывать мир; и Антонина — ниже ростом, но безоговорочно преданного, готового идти за Тёмным Лордом в любую тьму. Гермиона ещё какое-то время смотрела на закрытую дверь, стараясь не думать о том, зачем Тому понадобился ритуальный нож этой ночью. Старалась не представлять, чья кровь окрасит его лезвие до рассвета. Старалась не задаваться вопросом, кто станет очередной жертвой в бесконечной игре Темного Лорда за власть и контроль. Маленькая книга в его кармане наверняка содержала заклинания, о которых лучше не знать. А Долохов… Антонин будет делать то, что он всегда делает — следовать приказам, выполнять грязную работу с холодной эффективностью, которая делала его одним из самых ценных сторонников Тома. Гермиона закрыла глаза, прижимая кружку с остывающим чаем к груди. Она принадлежала Лорду Вольдеморту — это было неоспоримым фактом, печатью на ее судьбе, которую она сама выбрала, зная все последствия. Но в глубине души, в том месте, куда она боялась заглядывать слишком пристально, жили другие чувства. Чувства к человеку, который только что ушел вслед за Тёмным Лордом в ночь, полную опасности и крови. Чувства, которые она тщательно прятала, держала взаперти, не давала им выйти наружу, потому что признать их существование означало бы предать единственную лояльность, которую она могла себе позволить. Часы на каминной полке пробили четыре утра. Волшебница отставила пустую кружку, легла на диван и закрыла глаза. Сон не приходил, но она притворялась, что отдыхает, пока первые лучи мартовского солнца не проникли сквозь щели в портьерах, возвещая начало нового дня. Том Веки наливались свинцовой тяжестью, и Том в который раз провёл ладонями по лицу, будто физическое усилие могло смахнуть накопившуюся за двое суток усталость. Зрение слегка расплывалось по краям, и приходилось сознательно фокусировать взгляд на предметах, заставляя их обрести чёткие контуры. Он прекрасно осознавал, что организм требует отдыха, и требует настойчиво, посылая всё более явные сигналы: лёгкую пульсацию в висках, замедленную реакцию, тот момент, когда приходилось перечитывать одну и ту же строчку дважды, чтобы вникнуть в смысл. Но сон сейчас был не просто нежелателен — он был неприемлем. Том мысленно прокручивал список дел, которые необходимо завершить до отъезда, и каждый пункт этого списка казался критически важным. Сон был привилегией тех, кто мог позволить себе передать контроль кому-то другому. Том Рэддл никому и никогда не передавал контроль. К тому же, впереди маячила перспектива пяти абсолютно бесполезных дней. Пять суток, запертых в стальной коробке, плывущей по воде в окружении магглов. Одна эта мысль вызывала у Тома приступ брезгливого раздражения. Впрочем, он тут же находил в этом мрачное утешение: времени для сна на этом корыте будет в избытке. Слишком много. Том потянулся к тарелке и отправил в рот кусочек слоёного круассана с сырным суфле. Тесто должно было таять на языке, начинка — источать тонкий аромат трюфелей и выдержанного сыра. Должно было. Вместо этого волшебник ощутил лишь текстуру и температуру, как будто жевал нечто совершенно безвкусное. Ещё хуже — каждое движение челюстью отдавалось недовольством где-то на периферии сознания. Дело было не в качестве еды. Дело было в нарушении порядка. Том придерживался строгого распорядка не из любви к рутине — напротив, он презирал бездумное следование привычкам, которое делало людей предсказуемыми и уязвимыми. Но определённая структура дня позволяла оптимизировать продуктивность, высвобождала ментальные ресурсы для действительно важных задач. Его завтрак обычно состоял из чёрного кофе, тоста с маслом и, возможно, яйца. Никаких изысков, никаких сюрпризов. Еда как топливо, не более. А сегодня его стол превратился в демонстрацию кулинарного мастерства: круассаны, несколько видов джемов в хрустальных розетках, свежие фрукты, даже крошечные пирожные с кремом. Когда Том пригласил Малфоя на завтрак — исключительно для обсуждения последних деталей перед отъездом — он ни секунды не предполагал, что тот явится со своим домовым эльфом. Волшебник медленно отложил недоеденный круассан обратно на тарелку. — Вам не нравится, сэр? — тихо спросил домовой эльф, перехватывая кувшин и наполняя вторую чашку Долохова. Тёмный Лорд поднял взгляд. Никакой угрозы, никакого гнева — ровная отметка внимания. Эльф сразу же беззвучно исчез, даже не успев поставить кофейник на стол — тот повис в воздухе на мгновение, прежде чем плавно опуститься на салфетку. Долохов расправил плечи — жест, выдававший напряжение, которое тот пытался скрыть — и залпом опрокинул в себя вторую чашку кофе. Антонин выглядел не лучше, чем чувствовал себя Том: небольшая небритость, красные глаза, складка между бровей, которая появлялась у него, когда он игнорировал потребность в отдыхе слишком долго. Впрочем, у них были веские причины для бессонной ночи. Том откинулся на спинку стула, позволяя себе краткий момент рефлексии. Оставив Софи в одиночестве в теплом доме, волшебники первым делом аппарировали на одну из узких улиц старого маггловского Лондона. Сырой туман клубился между покосившимися викторианскими домами, приглушая звуки ночного города. Всё прошло быстро и без лишних церемоний — у них не было времени на деликатность. Первый попавшийся дом с выцветшими, потрёпанными ставнями и треснувшей ступенькой крыльца. Первая попавшаяся девчонка, которую разбудил негромкий скрип половицы в её собственной спальне. Том провел быстрый, хирургически точный сеанс легилименции — достаточно глубокий, чтобы убедиться, что она подходит: маггл, без родственников-волшебников, без особых связей с кем-либо, кто мог бы поднять шум из-за её исчезновения. Затем последовал эффективный, безупречно наложенный Империус. Оливия — ещё ребёнок, лет пятнадцати-шестнадцати, с круглым лицом, на котором всё ещё сохранилась детская припухлость щёк. Голубые глаза, широко распахнутые в магически навязанной покорности, смотрели в никуда. Светлые волосы, заплетенные в тугую густую косу, которая спускалась почти до пояса, были слегка растрепаны после сна. Белая хлопковая ночная рубашка, на которую она, повинуясь безмолвной команде, наспех накинула тёмно-коричневое шерстяное пальто с потёртыми рукавами. Следующая остановка: Запретный лес. И то, что должно было произойти там, в его тёмной, пропитанной древней магией глубине.​​​​​​​​​​​​​​​​ Волшебники искали Эхоящую Химеру — редчайшее существо, обитающее в самых непроходимых участках леса, там, где деревья росли настолько плотно, что даже днём царил полумрак. Химера получила своё название не случайно. Она не просто отражала заклинания — она поглощала магическую энергию и трансформировала её в нечто иное, непредсказуемое. Попытка атаковать её напрямую была равносильна самоубийству. Единственный способ получить её кровь — принести жертву, которую существо сочтёт достаточной. Том потратил недели на изучение древних текстов, пытаясь определить, что именно может считаться «достаточной» жертвой. Химеры были капризны и своенравны, каждая особь имела свои предпочтения. Одни требовали редких артефактов, другие — живых существ определённого вида, третьи — нечто совершенно абстрактное, вроде «воспоминания о первой победе» или «последнего вздоха умирающей звезды». К счастью, та Химера, которую они выследили — а на это ушло три часа блуждания по лесу, когда каждый шорох мог означать смертельную опасность — оказалась более приземлённой в своих запросах. Ей хватило “живой” крови — той, что пульсирует теплом, не отравленной магией, чистой, как утренняя роса на лепестках белладонны. Кровь маггловской девственницы, не тронутой ни чарами, ни знаниями, что могли бы осквернить ее суть. Химера материализовалась внезапно: сначала — низкий рокот, вибрирующий в груди, как далекий гром, а потом — силуэт на поляне, где мох светился фосфоресцентным свечением. Она была не той классической тварью из мифов, с тремя головами и пастью, изрыгающей пламя; эта, из породы лунных химер, обладала формой, более сродни сгустку теней и костей — тело, сотканное из дыма и перьев, с глазами, горящими фиолетовым. Том вынул оккультный нож из черного обсидиана. Он протянул его Долохову рукоятью вперед. Антонин — верный, как тень, но с той искрой независимости, что делала его не слугой, а соратником — на миг заколебался. Его пальцы замерли в воздухе, а взгляд, обычно твердый, как гранит, скользнул к девушке: Оливия стояла неподвижно, ее грудь вздымалась ровно, но в глазах Империуса мелькнуло что-то — осколок ужаса, прорвавшийся сквозь пелену? Или это была иллюзия, рождена усталостью? Лорд Вольдеморт встретил его взгляд своим — острым, пронизывающим, тем, что не терпел отступлений. Антонин сглотнул, его челюсть напряглась, но он принял нож, пальцы сомкнулись на рукояти. — За великое всегда платят малым, — произнёс Долохов и резким движением поставил девушку на колени. Она не издала ни звука — только ветки хрустнули, когда её колени коснулись земли. Химера наблюдала, ее дыхание — горячее, с привкусом серы — обдавало кожу, заставляя волоски на руках вставать дыбом. Долохов поднял нож, и лезвие поймало лунный блик. Процесс был мучительно сложным, но результат себя оправдал. Том получил то, что хотел: три флакона крови Химеры — тёмно-фиолетовой вязкой субстанции. Достаточно, чтобы наложить защитные чары на всё снаряжение. В этом и заключалась главная проблема путешествия. Не скука, не маггловское окружение, даже не риск — он давно стал привычным фоном. Магия в Западной Вирджинии почти не действовала. Заклинания слабели, артефакты вели себя непредсказуемо. Чары незримого расширения могли в любой момент отказать — и содержимое чемоданов выплеснулось бы наружу. Кровь Химеры как связующий компонент для стабилизирующих чар решала проблему. Остаток ночи ушёл на обработку багажа и всего, что нуждалось в защите. Работа требовала точности: ошибка означала начинать заново, а времени на это не было. Щёлк — в соседней комнате захлопнулся чемодан. Том обернулся. Дверь спальни приоткрылась, затем распахнулась шире. Софи вышла в гостиную, багаж плавно плыл за ней в футе от пола — простое заклинание левитации. Она была в строгом сером платье, и Том, не без удовольствия, отметил, что оно ей удивительно шло. Волшебница сняла с головы небольшую шляпку — серую, с крошечной вуалеткой — и положила её на край стола рядом с нетронутыми пирожными. — Головные уборы мне совершенно не идут, — заявила она, опускаясь на стул рядом с Томом и сразу же потянувшись к своей чашке. Её кофе давно остыл, но она, кажется, не заметила. — Ну разве что чёрная остроконечная шляпа с широкими полями. — Фэ, какие стереотипы, — усмехнулся Долохов, откидываясь на спинку стула. Усталость на мгновение отступила, уступив место язвительному любопытству. — Где ты об этом вычитала, в маггловских сказках? Дай угадаю — «Гензель и Гретель»? Или что-то про злую колдунью с яблоком? — О, как интересно. — Софи медленно повернулась к Долохову, и на её губах заиграла холодная улыбка. — Вижу, ты знаком с маггловской литературой не по наслышке? Должна признать, Антонин, я удивлена. Долохов открыл рот — колкость уже была готова, судя по выражению лица — и раздражение, которое Том сдерживал всё утро, достигло критической точки. — Хватит. Слово прозвучало негромко, но разговор оборвался на полуслове. В наступившей тишине стало слышно мерное постукивание часов на каминной полке и далёкий, тоскливый крик птицы за окном. — Я не лишён чувства юмора, — продолжил Том, его голос был абсолютно ровным, — но даже у моей терпимости есть предел. Магглы не заслуживают обсуждения — особенно сейчас, когда каждая минута до отплытия на вес золота, а список нерешённых задач всё ещё внушителен. Он выдержал паузу, обводя обоих холодным взглядом. — Соревнования в эрудиции оставьте на потом: на борту времени будет с избытком, чтобы развлекаться подобными беседами и демонстрировать познания в маггловском фольклоре. А сейчас я был бы признателен за тишину. Долохов отвёл взгляд первым, заинтересовавшись содержимым своей чашки. Софи сжала губы в тонкую линию, но промолчала. Неловкость разрушил Абраксас, как всегда идеально выбрав момент. Малфой обладал удивительным чутьём на напряжённую атмосферу и врождённой способностью её разряжать, когда это было необходимо. — Твой паспорт, дорогая. Голос Абраксаса звучал легко. Он протянул Софи небольшую тёмно-синюю книжечку — британский паспорт, совсем свежий, судя по состоянию обложки. Второй паспорт он положил на стол возле Тома, аккуратно разместив его параллельно краю столешницы. Волшебница взяла паспорт и раскрыла его. Том наблюдал за её лицом. Он видел, как её брови постепенно ползут вверх, выражение лица меняется с любопытного на озадаченное, а затем на откровенно недоумённое. — Софи Рэддл? — произнесла она наконец, отрывая взгляд от паспорта и смотря прямо на Абраксаса. — Это, по-твоему, забавно? Абраксас растянул губы в улыбке, слишком широкой, чтобы быть искренней, и именно поэтому совершенно очаровательной. — А ты предпочла бы быть миссис Малфой? — протянул Малфой, наслаждаясь моментом. — Должен признать, это льстило бы моему самолюбию, но, боюсь, создало бы определённые… осложнения. Он сделал паузу, ожидая ответной реакции. Софи продолжала смотреть на него, явно прикидывая, что летит лучше: нож или чайник. Не встретив ответной улыбки или хотя бы намёка на неё, Абраксас продолжил, на этот раз уже более серьёзно: — Боюсь, в этом конкретном вопросе маггловское общество гораздо менее прогрессивное, чем наше. Чтобы не привлекать ненужного внимания — и, что более важно, чтобы избежать необходимости постоянно применять Конфундус к пограничникам, портовым служащим и, увы, к особенно разговорчивым попутчикам — тебе лучше иметь мужа. В наше время незамужняя женщина, путешествующая с тремя мужчинами, неизбежно вызывает вопросы. А вопросы — это последнее, что нам нужно. — Это значит… мы женаты? — Софи произнесла это медленно, переводя взгляд с Абраксаса на Тома и обратно. — На самом деле? Юридически? — По маггловским законам? Да, — спокойно подтвердил Малфой: для него подделка официальных документов — рядовой вторник. Том знал, что в его ежедневнике этому буквально отведён вторник. — Документы абсолютно подлинные, заверены всеми необходимыми инстанциями. Запись о браке существует в соответствующих регистрационных книгах. Если кто-то решит проверить, что маловероятно, то они найдут полное подтверждение. Он сделал паузу, подцепив вилкой кусочек бекона: — Но в магическом мире, учитывая, что вы оба зарегистрированные волшебники, а брак заключён в маггловской юрисдикции без магических клятв и ритуалов… — небрежный взмах рукой, — это не создаёт никаких обязательств. По сути, просто полезная фикция. В груди Тома разгорелась искра азарта. То знакомое ощущение, когда любопытство сплеталось с желанием проверить границы. Он повернулся к Софи. Её лицо сохраняло нейтральность, но Том видел: напряжение в уголках губ, расширившиеся зрачки, пальцы, сжавшие паспорт слишком крепко. — Не хочешь быть моей женой? Вопрос прозвучал с той аккуратной прохладой, что он берёг для интеллектуальных игр. Приглашение к словесной дуэли. Волшебница моргнула; на её лице промелькнуло замешательство, но тут же уступило место осторожному интересу. — Ты сейчас делаешь мне предложение? — Софи подхватила его игру, а в её глазах вспыхнул тот же азарт, что горел в его собственных. — В этом нет никакой необходимости, ты ведь уже сказала «Да», – спокойно, с лёгким, но уловимым намёком на торжество, произнёс Том. Он поднял свой паспорт со стола и спрятал во внутренний карман пиджака. – Миссис Рэддл. Имя прозвучало странно. Непривычно. И одновременно интригующе. Том не был уверен, что именно его привлекало — сам факт фиктивного брака или то, как легко Софи вписывалась в эту роль. Она подняла чашку к губам, пряча улыбку за фарфоровым ободком. Тебе нравится, как это звучит, верно? За витриной большого героя и светлых формулировок прячется не слабость, а простая, упрямая жажда — иметь право на обещание, на руку рядом, на смешную по меркам войны церемонию покоя. Не «белое платье и жених» как декорация, а гарантия, что мир хотя бы на час перестанет лгать. Он отметил это и неожиданно понял: в нём не поднялось ни пренебрежения, ни отвращения. Он знал, что может дать ей всё, что угодно: имя, порядок, дом, тишину, власть, силу, защиту. И впервые ощутил, что хочет дать не взамен, не как сделку, а как редкую роскошь — без расписки, без оговорок, без будущего процента. Дар, от которого у него самого пересыхает во рту. Том понимал, насколько это опасно: любое «бесплатно» в его системе координат оборачивалось уздой. Но сейчас ему нравилось разрушать собственное правило. Нравилось, что она сможет получить то, чего мир ей не дал, и получить не ценой крови, а ценой его решения. Он выбрал услышать это желание и не обесценивать его. И от этой мысли в нём стало тише, чем от любого заклинания. Том провёл пальцами по переносице и на секунду прикрыл веки, сосредоточившись на боли, пульсировавшей где-то за лбом. Когда он открыл глаза, его взгляд устремился к Малфою, острый и жёсткий. — Абраксас, если во Франции что-то пойдёт не так — что угодно, любое отклонение от плана, любая потенциально опасная ситуация — не взвешивай за и против. Не пытайся решить проблему сам. Воспользуйся меткой. Немедленно. Мне не нужны очередные «непредвиденные ситуации», которые потом приходится расхлёбывать неделями. Не нужны импровизации или героизм. — Том понизил голос, и слова стали весомее: — В этот раз я разберусь с препятствиями сам. Абраксас кивнул. Но в этот раз реальность милостиво решила не преподносить Лорду Вольдеморту неприятных сюрпризов. Никаких непредвиденных ситуаций не возникло. И вот уже в пятницу, ровно в восемь часов утра, во французском порту Шербура, окутанном влажной, пахнущей солью и дизельным топливом дымкой, на широкий, отполированный до блеска трап лайнера «Queen Mary» поднялись двое пассажиров первого класса. Миссис Софи Рэддл — молодая блондинка в сером пальто и той самой злополучной шляпке, о которой она так нелестно отзывалась за завтраком. Рядом с ней — мистер Абраксас Малфой: высокий, с холодным блеском платиновых волос, в тёмно-синем костюме. Его образ завершала трость из чёрного дерева, которая в его руке выглядела не просто аксессуаром, а естественным продолжением его аристократической сути — таким же, как и фамильные перстни, тяжело поблёскивавшие на пальцах. Корабль медленно просыпался. По коридорам разносились голоса, шуршание подошв по ковровому покрытию и отдалённый звон посуды. В верхней столовой для пассажиров первого класса — просторном зале с высокими потолками, украшенными лепниной, и большими окнами, через которые лился утренний свет, — персонал вовсю уже накрывал столы к завтраку. Белоснежные скатерти, начищенное до блеска серебро, хрустальные бокалы, свежесрезанные цветы в изящных вазах — всё должно было быть идеальным к тому моменту, когда первые гости начнут спускаться к утренней трапезе. Том стоял у панорамного окна с толстым стеклом, способным выдержать удары океанских волн. Отсюда открывался прекрасный обзор на ту часть корабля, где пассажиры первого класса выходили на открытую прогулочную палубу. Он видел, как Малфой, сопровождаемый носильщиком с чемоданами, следовал за бортпроводником в сторону кают, расположенных в носовой части судна. И он видел, как Софи не спешила идти за Абраксасом. Она задержалась у самого трапа, будто впитывая холод и соль утреннего воздуха, затем сделала несколько уверенных шагов к борту. Том проследил за её движением. Там, у ограждения, игнорируя суету посадки, стоял Антонин. Он был одет в тёмное пальто, воротник которого был поднят, и облокачивался на леера, глядя на мутную, серую воду Ла-Манша. Он делал медленные, глубокие затяжки, выпуская в небо аккуратные белые кольца дыма, которые тут же рвал на части порывистый ветер. Том наблюдал за ними, как за редкими, особо ценными и полностью подконтрольными обитателями его личного аквариума. Сейчас, как впрочем и всегда, не он был за стеклом. Софи подошла к Долохову, придерживая рукой свою шляпку. Морской воздух был агрессивен, и девушка была вынуждена прижимать головной убор к голове. Эта необходимая мера придавала её облику что-то трогательно беспомощное. Том позволил себе незаметную усмешку. Шляпка действительно тебе не идёт. Слишком строгая, слишком консервативная для её лица, для её молодости и той искры в глазах, которая никогда не гасла полностью, даже когда она пыталась изображать покорность. Он задержал взгляд на девушке, позволяя себе момент холодной, объективной оценки. Она была безусловно привлекательна. Но Лорда Вольдеморта не волновали плоские удовольствия, что манили большинство мужчин: ни длинные светлые пряди её волос, ни соблазнительная синева её глаз, ни гармония её фигуры. У Софи Блэк не было изъянов. Но его притягивало не тело, а исключительное золото её магической сущности — та уникальная, опасная сила, что была заключена в её душе. Она была выбрана самой магией, чтобы изменить ход истории. Его интересовала не Софи, его интересовала Гермиона. Волшебница что-то сказала Долохову, и тот обернулся к ней, выпуская очередное кольцо дыма. Затем девушка широко улыбнулась — одна из тех открытых, искренних улыбок, которые редко дарила кому-либо, — после чего смущённо подняла плечи в характерном жесте и слегка опустила голову, глядя на Антонина снизу вверх сквозь ресницы. Что-то неприятное и острое кольнуло Тома в основание его самоконтроля. Не боль — нет, конечно нет, это было бы слишком примитивной эмоцией, недостойной его. Скорее предупреждающий сигнал инстинкта собственника, который чувствует потенциальную угрозу своим владениям. Она флиртует? Или мне только показалось? Долохов сказал что-то в ответ — судя по мимике, что-то остроумное или саркастичное, потому что Софи рассмеялась, прикрывая рот рукой. Антонин выпрямился, повернулся к ней всем корпусом, и между ними возникла связь — неуловимая, но узнаваемая, такая опасная в своей естественности. На короткое мгновение взаимного интереса они оказались в её власти. Том стоял неподвижно, когда внутри него поднималась тень. Всё в нём, от дыхания до пульса, знало правду: в нём просыпалось то, чему не должно было быть места. Ревность. Софи и Антонин — оба принадлежат мне. Они моя собственность, мои инструменты. Просто инструменты? Какова их истинная функция? Оружие? Разменные фигуры? Раньше я ответил бы "да" без колебаний. Но сейчас, глядя на них двоих, я чувствую, что это определение требует корректировки. Они — нечто большее. Не равные мне, но уж точно не просто расходный материал. И я не намерен терять ни одного из них. Они слишком ценные, слишком полезные, слишком… важные. Да, это слово подходит лучше всего. Я не позволю им уйти — тем более обоим сразу. Лорд Вольдеморт не был слепым романтиком, витающим в облаках. Он не просто знал, но и умело использовал тот факт, что у Софи к Долохову есть чувства. Симпатия, привязанность, возможно, даже нечто более глубокое, хотя девушка старательно это скрывала. И он знал, что Антонин тоже питал к ней определенную слабость: циничный и холодный Долохов становился мягче в её присутствии, проявляя несвойственные ему заботу и внимание. Прежде Том находил это исключительно полезным. Чувства — это слабость. Самая надежная уязвимость человеческой натуры. А слабостью легко манипулировать. Угроза причинить вред любимому человеку действует куда эффективнее, чем любые пытки, направленные на самого субъекта. Привязанность делала людей предсказуемыми, контролируемыми, зависимыми. Это был древнейший, проверенный инструмент управления. Но, глядя на них сейчас, на эту их утреннюю интимную сцену на палубе, Том впервые испытал сомнение. А что, если он переоценивает их верность ему и недооценивает их привязанность друг к другу? Нет, Софи, а точнее Гермиона, слишком неиспорченная, чтобы сознательно пойти на предательство. Слишком правильная по своей сути, воспитанная на представлениях о чести и честности. В её системе координат верность является абсолютом. А Долохов? Антонин был слишком умным, слишком прагматичным, слишком расчётливым, чтобы совершить подобную самоубийственную глупость. Логика говорила, что опасаться нечего. Оба были надёжны. Оба понимали правила игры. Но сам факт того, что ему вообще пришлось об этом задуматься, сам факт, что он стоит здесь у иллюминатора и анализирует степень их преданности, а не принимает ее как данность, — уже был дурным знаком. Сомнение — это трещина в фундаменте. Маленькая, но достаточная, чтобы со временем расшириться и привести к обрушению всей конструкции. Том ещё раз внимательно взглянул на волшебников на палубе. Софи теперь стояла рядом с Долоховым, опершись о леер, и оба смотрели на медленно удаляющийся берег — корабль начал отходить от причала. Нет. Ни один из них не осмелится. Они могли тянуться друг к другу, искать тепла или понимания. Но они оба были сломлены этим миром и пересобраны им, Томом. Он был их центром гравитации. Предать его означало бы не просто бросить вызов хозяину. Это означало бы шагнуть в пустоту, обесценить всё, что они сделали. На это у них не хватит духу. Они были слишком зависимы от той архитектуры мира, которую он для них выстроил.