Посвящение

В этих постепенно покрывающихся пылью комнатах, заставленных шкафами, где-то в глубине, исчезнув из памяти смертных, скрывается настоящее сокровище. За скрипучей дверцей стоят потускневшие доспехи. Доспехи, увенчанные уже начавшим забываться символом. Доспехи паладина Ародена. На них почти нет следов старости – видно, что за ними тщательно следят, – но вид их все равно печален. Сокрытые от чужих глазах, стоят они во тьме больше века, не видя солнца. Миг их триумфа затерян в пучинах времени, где-то давно. Ещё в тех временах, когда они имели значение. Этим утром она завтракает одна, в своих комнатах, быстро пережевывая скромную пищу. Закончив, она умывается принесенной слугами водой и достаёт одежду. Надев рубашку, она ловко справляется с избытком завязок, ни разу не запутавшись – со времен ее такого далёкого детства у неё прибавилось опыта. Закончив, она надевает брюки, подпоясывается. Туго зашнуровывает ботинки, проверяет, что ничего не мешает движениям, и выдыхает. Этого ей хватит – её навыки боя в полных доспехах уже проверены и ни у кого не вызывают сомнений, сегодня её ждёт другой экзамен. Экзамен, к которому так просто не подготовишься. Достав старый гребень, Голфри садится перед зеркалом и начинает расчесывать волосы. За окном тлеет пронзительно серое утро не пропуская ни единого солнечного луча. Беспросветная мгла проникает повсюду, обволакивает, вызывая усталость и сомнения в своих силах, промораживает, несмотря на достаточно тёплую погоду. Чуть поджав губы, Голфри прогоняет из головы волнение и из-под кожи холод – она долго шла к этому дню, она делала все, что могла, её сердце горит её делом, и, милостью Ародена, все пройдёт как должно. Смотря в зеркало, Голфри аккуратно – трепетно – заплетает косу. С тех пор, как это делала её мама, Голфри стала выше, её волосы стали длиннее, стала длиннее и коса – единственное отличие от причёски её детства. Отложив гребень, она ещё какое-то время смотрит в зеркало, собирая в кулак разрозненные серостью силы. Сила духа – именно то, что ей сегодня необходимо. Когда с рук сходит синева, а из-под кожи – холод, раздаётся стук в дверь. – Здравствуй, Голфри, – мягко произносит отец, проходя в комнату. – Ты готова? – Здравствуй, отец, – почтительно произносит Голфри, склонив голову, и отвечает, чувствуя, как пересыхает во рту. – Я готова. Осмотревшись – не так уж и часто он здесь бывает, – он обращает внимание на причёску дочери. Его губы складываются в тёплую и печальную улыбку, и он кивает, словно ничего другого и не ожидал. Голфри чувствует, как начинает пощипывать глаза, и прикусывает губу, сдерживая себя. Так стоят они в тишине серого утра несколько минут, отдавая дань памяти той, что покинула их. – Волнуешься? – тихим голосом прерывает молчание отец, внимательно смотря ей в глаза. – Нет, я не... то есть... не... – запинаясь и путаясь в словах, сбивчиво отвечает Голфри, и страх неудачи снова поднимается где-то внутри, стремясь вцепиться в горло и помогая почти шёпотом признаться. – Немного. Отец осторожно обнимает её, прогоняя тревогу, и Голфри глубоко вдыхает, чувствуя, как отступает сумрак раннего утра. Его место занимает сначала робкая, но постепенно крепнущая уверенность. – Ты справишься, я знаю, – не терпящим возражения тоном произносит отец, делая шаг назад, и кладёт руки ей на плечи, смотря в глаза. – Я горжусь тобой. И мама гордилась бы тобой. Голфри благодарно кивает, растроганная, не обращая внимание на то, как стискивает горло, и отец отходит в сторону, пропуская её. Он провожает её до ворот замка, и хотя идут они молча, утро становится немного теплее, а на небе проявляется первый солнечный луч. Она быстрым шагом идёт по улице в сторону храма Ародена, одна – зная, впрочем, что за ней на отдалении следует кто-то из личной охраны отца. Просто на всякий случай – и пока не выросла её молодая гвардия. Она идёт, слушая стук ботинок по брусчатке, погруженная в мысли. Постепенно все сильнее уверяясь в успехе. Она сделала для этого все, что могла, и сделает ещё. Это – её жизнь, и она не может провалиться. Дорога пролетает незаметно, и она оказывается перед храмом. На входе её ждут они – ближайшие друзья. Благородные отпрыски, проведшие детство рядом с ней, получившие с ней образование и прошедшие с ней тренировки. Её будущая охрана, свита, возможно совет. И среди них – Он. Голфри подходит к ним, улыбаясь слишком широко, и старается смотреть на кого-то кроме Него, надеясь, что покраснела не слишком сильно. Они очень стараются вести себя подобающе, стоя как почётный караул, но все равно периодически переступают с ноги на ногу, тычут друг друга локтями и смеются. При её приближении они делают серьёзные лица и одновременно кланяются, но, разогнувшись, снова заходятся смехом, взрывающимся теплом в груди Голфри. Широко улыбаясь, они раступаются, образуя для неё коридор, и, конечно же, ближе всех к ней стоит Он, и смотрит ей прямо в глаза, и, о Ароден, ей приходится прикусить щеку, которая наверняка покраснела, чтобы не выглядеть совсем уж глупо. Голфри почти забегает в храм, и большие двери с гулом закрываются за ней. Постепенно приходя в себя, она быстрым шагом идёт вдоль скамей, кивая в ответ на поклоны немногочисленных прихожан. Сомнений больше нет. Голфри заходит в помещения, закрытые для обычных посетителей. Заходит первая из них, всего в четырнадцать лет. Как лучшая из них. Как их правительница. Её встречает глава мендевского ордена паладинов Ародена – в голове мелькает мысль, что вряд ли каждый раз испытание проводит он. Поприветствовав её неглубоким поклоном, он приглашает её за собой, ведёт по полутемным коридорам в отдаленную комнату. Они остаются одни, но Голфри уверена, что за гобеленами скрывается кто-то ещё. Все начинается с обычной, спокойной беседы. Голфри спокойно отвечает на вопросы о деяниях Ародена и обсуждает его философию, порой ловя собеседника на едва заметных искажениях понятий. Потом, по его приказу, она переходит к физическим упражнениям, во время которых он изредка обрисовывает ей ситуации и просит найти из них выход – иногда это вопросы выживания – ее и армии – в гуще битвы или в дикой местности, иногда это этические дилеммы. Но постепенно все происходящее становится жёстче и страшнее. Физическая нагрузка становится все тяжелее, а перерывы все меньше. Слова паладина звучат резче, предлагаемые ситуации пугают, требуют тщательного обдумывания и неминуемых жертв для решения. Мысли путаются, пытаются перескочить на её усталость, и каждый раз Голфри все сложнее возвращать их к, хочется верить, гипотетическим вопросам. Когда дыхание становится прерывистым и хриплым, удары сердца начинают пульсировать в висках, а ноги – дрожать, в дело вступают скрытые от глаз Голфри заклинатели. Одна за другой на неё накатывают волны тошноты, ужаса, боли, иногда безудержного веселья. В глазах темнеет, мысли путаются, весь мир сужается до тяжёлых упражнений, которые она выполняет в такт конвульсивным ударам сердца. И каждый раз в него ударом хлыста врываются твёрдые и чёткие слова, требующие найти выход из жутких ситуаций, не нарушив учение Ародена. Заплетающийся язык кое-как проговаривает ответы терзаемого сознания, из прокушенной губы капает кровь. Когда Голфри, кажется, не может пошевелить даже пальцем, а мозг рвётся на части, наваждение вдруг отступает. Остаются только боль и дрожь во всем теле и безумие в голове. Паладин кивает, удовлетворённый её ответами, разрешая остановиться, и внимательно наблюдает за её попытками устоять на дрожащих ногах. Когда становится ясно, что Голфри не упадёт, он кивает ещё раз, и они опускаются на колени и возносят молитву Ародену. Молитву, в которой они просят принять его последовательницу, взять её под опеку и даровать ей силы, дабы она могла нести его слово миру. Затем Голфри, шатаясь, поднимается и, почти не путаясь в словах, произносит клятву паладина Ародена. Слова, знакомые с детства, выныривают из глубин помутненного сознания, отпечатываются перед глазами, вырываются наружу стройной речью и обрываются звонкой, пугающей тишиной. Это мгновение неопределённости мучительнее предыдущей пытки. Внутри все сводит при мысли о том, что Ароден её не услышал – или, хуже, счёл её недостойной. Ногти впиваются в кожу, дыхание учащается – а потом на Голфри снисходит божественная благодать. Приятное тепло окутывает со всех сторон, даря ощущение безопасности – защищённости. Полученные ей раны мгновенно исцеляются, сознание очищается – и крепнет. Крепнет и её тело, наливаясь небывалой легкостью – Голфри чувствует, что могла бы повторить это испытание прямо сейчас. На лице сама собой появляется улыбка, сквозь которую сияет безудержная радость – её видят, её любят и оберегают, она никогда больше не будет одинока. Улыбается и паладин, сердечно приветствуя сестру в вере, и они ликуют вместе, счастливые носители света Ародена. В комнату вносят доспехи, и Голфри понимает, что они – её. Сделанные по её меркам, сияющие, притягивающие взгляд – и, кажется, содержащие толику той же силы, что теперь поселилась в ней. Ей помогают облачиться в них, и они садятся как влитые, ничуть не давя и почти не стесняя в движениях. Доспехи с символом Ародена, доспехи паладина, которым она теперь является. Попрощавшись с братьями по вере, Голфри выходит обратно тем же путем, одна. В открытой для всех части храма прихожане – их намного больше, чем когда она входила, – кланяясь, провожают её взглядами, перешептываются, восторженно передавая друг другу такую звучную новость – их принцесса стала паладином. Голфри, смущённо улыбаясь, приветствует их, неловко машет им рукой, постепенно двигаясь к выходу. Ей безмерно, безумно приятно, что её успех так радует окружающих, но она не может до конца согласиться с их восхищением – никакой её труд не помог бы, если бы Ароден не счёл её достойной. На улице Голфри глубоко вдыхает такой свежий и приятный воздух, воздух её родного города, с наслаждением осматривается по сторонам. Ярко светит достигнувшее высшей точки солнце, а под ним кипит жизнью Неросиан, и другой награды Голфри не надо. Зайдя к себе в комнату, она останавливается перед зеркалом, любуясь доспехами. Взгляд падает на косу, и Голфри едва заметно вздрагивает. Прикрывает глаза и долго-долго безмолвно, одними губами, рассказывает маме об испытании, как раньше рассказывала об их играх, а из головы не выходят слова отца, согревающие даже сильнее, чем благословение Ародена. Закончив, Голфри быстрым движением протирает глаза и опускается на колени, поднимает голову наверх и смотрит куда-то вдаль, сквозь крышу, прямо на небеса. – Я благодарю тебя за веру в меня, за дарованные тобой покровительство и защиту. Я обещаю с честью служить тебе и не посрамить имени твоего, и, прошу, помоги не отступить никогда с пути твоего и уберечь Мендев от всех напастей, и помоги ему, как помог бы любому своему последователю, – возносит Голфри молитву Ародену сбивчиво и горячо, открывая ему душу и прося о самом-самом главном. Ответом ей служит громкий детский смех, так похожий на её смех когда-то, где-то вдалеке на улице, и она слышит его и улыбается. Ответом ей служит и скрип дверцы покосившегося шкафа, так похожий на рвущие душу рыдания, где-то вдали во времени, но его ей услышать не дано.