Глава 6: Тихое разоружение

Адаптация оказалась самой изощренной пыткой, которую только мог придумать её братец. Азула готовилась к войне. Она ждала враждебности, страха, попыток усмирить или сломать её. Вместо этого поместье Дзин-Лона обрушило на неё полное, всепоглощающее и абсолютно непробиваемое доброжелательство. Это была не стратегия. Это было естественное состояние этого места, и против него не было приёмов. Каждое её утро начиналось не с построения плана на день, а с немого противостояния с реальностью. Служанка Мия, пухлая и вечно улыбчивая, будила её с таким радушием, будто Азула была желанной гостьей, а не пленницей. Её попытки уколоть девушку сарказмом разбивались о мягкую, искреннюю заботу. — Ваше платье на сегодня, принцесса? — спрашивала Мия, раскладывая на стуле простые, но качественные наряды. —Что, наконец-то привезли что-то достойное, а не это мешковатое тряпьё? — язвила Азула. —Ой, нет! Это всё та же шерсть с южных пастбищ, очень тёплая, — совершенно серьёзно отвечала Мия. — Но я могу попробовать ушить его на талии, если вам кажется мешковатым! И она хватала иголку с ниткой, готовая тут же исполнить пожелание, лишая Азулу даже мнимого повода для гнева. Бессильная ярость копилась внутри, не находя выхода. В столовой её ждал новый вид испытания — тихие совместные завтраки с Лижуном. Он не пытался заговорить. Он просто был. Читал документы, пил чай, изредка что-то записывал. Его спокойствие действовало на нервы сильнее любых криков. Как-то раз, не выдержав, она швырнула в него ложкой. Он даже не вздрогнул. Ложка звякнула о стену и упала на пол. Он медленно поднял на неё взгляд. — Сыт? — спросил он одним словом. —Мерзко! — выпалила она, но в её голосе уже не было прежней мощи, только раздражённая досада. —Повар может приготовить что-то другое, — просто констатировал он и вернулся к своим бумагам. Её великие планы — подслушать разговоры слуг, найти слабое звено, посеять раздор — проваливались один за другим. Слуги обсуждали урожай, здоровье своей скотины и красоту восхода. Они не боялись её. Они её не замечали как угрозу. Для них она была просто «молодой госпожой», новой, немного странной, но частью хозяйства. Когда она попыталась на повышенных тонах приказать садовнику Цуно вырвать редкий куст камелии, потому что он «раздражал её своей нелепой красотой», старик лишь укоризненно покачал головой. — Он здесь рос ещё до рождения господина Лижуна, принцесса. Его корни очень глубоки. Вырвать — значит испортить всю землю вокруг. Лучше я подрежу его, чтобы он не загораживал вам вид. И он сделал именно это — подрезал, а не вырвал. Её приказ был исполнен, но дух его был извращён и обращён в пользу этому жалкому растению. Она чувствовала себя глупцом, который ломится в открытую дверь. Единственным островком знакомой территории были её словесные дуэли с Лижуном. Но и здесь почва уходила из-под ног. Его ответы были не отражением её яда, а его собственной, непоколебимой реальности. Когда она, разглядывая его библиотеку, с презрением заметила, что все книги здесь о сельском хозяйстве и истории провинций, и назвала это «собранием ума нищих», он не стал спорить. — Здесь нет трудов по тактике ведения войны или придворным интригам, — согласился он. — Эти полки — об устройстве мира, который нужно поддерживать, а не завоёвывать. Вам, наверное, скучно. Он говорил это без упрёка, даже с лёгким сочувствием, и от этого её собственная язвительность казалась мелкой и по-детски глупой. Она привыкала к его присутствию, к его сдержанности, к тому, как он никогда не повышал голос. Это было хуже ненависти. Привычка размывала границы вражды. Кульминацией стал вечер, когда она, блуждая по дому, случайно зашла на кухню. Там Мия и повариха Хана, не заметив её, мирно чистили овощи и напевали какую-то простую народную песню. Звук был тихим, гармоничным, полным безмятежного умиротворения. Азула застыла в дверях, наблюдая. У неё не возникло желания их испугать или сорвать на них свою злобу. Возникло странное, щемящее чувство — острое, почти физическое одиночество. Она стояла по ту сторону этого тёплого, светлого круга, и между ней и ним лежала пропасть, которую нельзя было преодолеть силой или хитростью. Она отвернулась и тихо ушла. В своей комнате она не рвала простыни и не строила планов мести. Она села у окна, обхватив колени, и смотрела в темноту. Внутри была не ярость, а глухая, усталая пустота. Её доспехи, её клинки, её великолепно отточенный ум — всё было бесполезно в этой войне, где не было врага, а было лишь тихое, упрямое, ежедневное предложение другой жизни. И самое ужасное было в том, что где-то в глубине, под всеми слоями гнева и боли, это предложение начало казаться не таким уж невыносимым. Просто невероятно, невыносимо сложным.