Глава 7: Отражения в черной воде

Ночь в поместье была не такой тихой, как день. Она была наполненной — стрекотом цикад, шепотом листвы, далеким плеском воды в садовом ручье. Азула, которой не спалось, обнаружила на стуле новые ночные одежды. Не грубый холст, а шелковистый алый халат, мягкий и легкий, словно сотканный из тени и пламени. Это была не казенная форма. Это был подарок. Безмолвное, тактичное признание её присутствия. Надев его, она почувствовала странное, почти неприличное удобство, от которого стало ещё беспокойнее. Она вышла в сад, укутанная в этот красный шелк, будто в броню из собственного смущения. Воздух был прохладным, земля — влажной под босыми ногами. Она бродила без цели, всё ещё пытаясь злиться на тишину, на покой, на свою собственную неуместность. И тогда она увидела его. На краю самого дальнего, заброшенного пруда, где вода была черной от ила и палой листвы, сидел Лижун. Он не медитировал. Он просто смотрел. Смотрел на свое отражение в неподвижной воде, и выражение его лица, освещенного лунным светом, было ей знакомо до боли. Это было то же самое холодное, безжалостное осуждение, с которым она сама ловила свой взгляд в зеркале в крепости. Что-то дрогнуло в ней. Не жалость — она отвергала это чувство как слабость. Скорее… узнавание. Злость, которую она несла в себе, нашла родственную точку в пространстве. Поддавшись внезапному порыву, она шагнула из тени. — Слушай, тебе самому не надоело? — её голос прозвучал в ночной тишине резко, почти грубо. Лижун вздрогнул, но не обернулся. Его плечи напряглись. — Так надо, — ответил он глухо, продолжая смотреть в воду. —Кому надо? — Азула подошла ближе, красный шелк шелестел по траве. — Этим карпам? Луне? Твоему драгоценному спокойствию? —Для чужого спокойствия, — поправил он, и в его голосе прозвучала усталая горечь. — Чтобы не забывать. Азула фыркнула, но не уходила. Она остановилась рядом, тоже глядя в черную гладь. Их два отражения, смутные и искаженные, колыхались рядом. — Не забывать, что ты не идеален? Какое откровение. Добро пожаловать в клуб. —Не в этом дело, — он наконец повернул к ней голову. Его лицо в лунном свете казалось высеченным из бледного камня. — Чтобы не забывать, что во мне есть вещи, которым нельзя давать волю. Даже в мыслях. Особенно в мыслях. Каждый раз, когда я думаю, что могу расслабиться… это возвращается. И я должен напоминать себе, кто я и что я сделал. Он говорил не для сочувствия. Он констатировал факт, как инженер рассказывает о неисправном механизме. — Что ты сделал? — спросила Азула, и её собственный голос удивил её отсутствием привычной язвительности. Это был просто вопрос. Он отвернулся, снова к отражению. — То, что нельзя исправить. Поэтому я и здесь. Поэтому я смотрю. Чтобы эта тень всегда была перед глазами. Чтобы… контролировать. И тут Азула поняла. Её борьба была с миром, который её не принимал. Его борьба — с самим собой. И его оружием был этот бесконечный, изматывающий суд над собственным отражением. — Контролировать… — она повторила за ним, и в её голосе впервые прозвучало что-то, отдаленно напоминающее понимание, лишенное насмешки. — Знакомо. Только я контролировала всех вокруг. Кажется, это оказалось неэффективнее. Наступила тишина, но уже не враждебная. Она была тяжелой, насыщенной невысказанным. Они стояли плечом к плечу, два изгоя в ночи, каждый у своего личного края пропасти. — Твой красный цвет… — неожиданно тихо сказал Лижун, не глядя на неё. — Он… вам идет. Это была не лесть. Это было то же самое констатация факта. И от этого простого, неуклюжего признания в её груди что-то болезненно сжалось. Не от гнева. — Да, — коротко бросила она в ночь, больше не зная, что сказать. Она отвернулась и медленно пошла прочь, обратно к дому, оставляя его одного с его черной водой и его демонами. Но на этот раз, поднимаясь по ступеням, она не чувствовала себя проигравшей. Она чувствовала… сопричастность. Они не помирились. Они не стали друзьями. Они просто увидели трещину в броне друг друга. И этого, как оказалось, было достаточно, чтобы тишина в поместье перестала быть одиночной. Она стала общей.