Глава 8: Чужие матери

Тихая война Азулы с миром поместья обрела новое, неожиданное измерение в лице госпожи Киры, приемной матери Лижуна. Если Дзин-Лон был неприступной скалой, то его супруга оказалась тёплым, настойчивым солнцем, которое медленно, но верно растапливало лёд вокруг. Азула впервые ощутило её присутствие утром, когда та, проходя мимо открытой двери её комнаты, мягко сказала: —На полу сквозняк, дорогая. Стоит надеть носки, иначе простудишься. Это было сказано с такойестественной, почти машинальной заботой, будто Азула была её собственной, вечно мёрзнувшей дочерью. Азула лишь холодно посмотрела ей вслед, но фраза засела в голове, как заноза. Никто никогда не заботился о её здоровье так… бытово. У неё были врачи, тюремщики, но не было того, кто бы беспокоился о сквозняке. Но настоящий триггер сработал позже, в библиотеке. Лижун, углубившись в изучение карты мелиорационных каналов, не заметил, как на его плечо опустилась лёгкая шерстяная накидка. Это сделала Кира, тихо подойдя сзади. —Не стой у окна, сынок, уже вечереет, становится сыро, — произнесла она, поправляя складки на его плечах ласковым, привычным жестом. И он, не отрываясь от карты, лишь слегка кивнул, бессознательно приняв эту заботу как нечто само собой разумеющееся. Азула, наблюдавшая за этой сценой из-за высокой спинки кресла, застыла. В её груди что-то ёкнуло — острое, болезненное и безумно знакомое. Она увидела не просто жест. Она увидела доверие. Полное, безоговорочное доверие сына к матери, которое позволяло ему даже не прерывать мысль, зная, что о нём позаботятся. И матери к сыну — ведь она не боялась его отторжения или насмешки. В этой молчаливой сцене был целый мир, от которого Азулу отрезало толстое стекло её собственного прошлого. Ярость, которая вспыхнула в ней, была слепой, иррациональной и направленной в пустоту. Она не могла злиться на эту женщину. Она могла только завидовать. И ненавидеть это чувство в себе. Госпожа Кира, казалось, прочитала её молчание. Она не лезла с расспросами и утешениями. Она действовала как опытный садовник, знающий, что некоторые растения боятся прикосновений. Однажды вечером Азула застала её одну в небольшой оранжерее, где та пересаживала орхидеи. Азула собиралась пройти мимо, но та окликнула её, не поднимая головы: —Знаете, эти цветы капризны. Им нужен особый уход. Нельзя просто посадить в землю и ждать красоты. Их нужно понимать. Иногда они вянут не потому, что им чего-то не хватает, а потому, что им не нравится горшок, угол падения света или даже настроение того, кто за ними ухаживает. Азула остановилась, насторожившись. Это была не лекция по садоводству. —Вы к чему это? — холодно спросила она. Кира наконец подняла на неё глаза. В них не было ни страха, ни подобострастия. Была тихая, усталая мудрость женщины, вырастившей ребёнка, не рождённого ею, и знавшей, что такое раны, которые не шли на поправку. —К тому, что некоторые существа привыкли выживать в таких условиях, где забота выглядит как угроза. Их не нужно заливать водой или ставить на солнце. Их нужно просто не трогать и время от времени проверять, не мешает ли им собственный горшок. Она вытерла руки о тряпицу и подошла ближе, но не нарушая дистанции. —Мой Лижун был таким. Долгие годы. Он до сих пор иногда такой. Он не принимал еду из моих рук, пока не убедился, что я не отравлю её. Он не брал одежду, пока не проверил каждый шов. Потому что его мир до этого был миром, где любая доброта имела ценник. Где любой подарок был петлёй. Она посмотрела прямо на Азулу. Я не знаю, что за мир был у вас, принцесса. Но я вижу тот же самый взгляд. Взгляд существа, которое ждёт удара, когда к нему протягивают руку. И знаете что? Вы имеете на это полное право. Это было неожиданно. Не оправдание, не осуждение. Признание её права на недоверие. Азула не нашлась, что ответить. Все её колкости, всё её высокомерие вдруг показались жалкими и неуместными перед этой простой, страшной прямотой. — Зачем вы мне это говорите? — наконец выдавила она. — Потому что кто-то же должен был, — мягко сказала Кира. — И потому что я вижу, как вы смотрите на него. И как он стал иначе смотреть на вас в последние дни. В этом доме… мы верим в то, что даже самые глубокие раны могут затянуться. Если дать им время и не тыкать в них палкой. Если вы решитесь когда-нибудь не ждать удара… моя дверь всегда открыта. Хотя бы для того, чтобы просто посидеть в тишине. Без необходимости что-то доказывать. Она улыбнулась, не слащаво, а с лёгкой грустью, и вернулась к своим орхидеям, будто только что обсудила погоду. Азула ушла, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Её не атаковали. Её поняли. И это было страшнее любой ненависти. Впервые за долгое время её броня дала трещину не от силы, а от тихого, упрямого сочувствия, против которого у неё не было защиты. Она поднялась к себе в комнату, и впервые мысль о том, чтобы просто посидеть с кем-то в тишине, не казалась ей абсурдной или слабой. Она казалась пугающей. И от этого — невероятно, опасно желанной.