Глава 27.2: Выбор

Молчание после ужина стало физически тяжёлым, как свинцовый колокол. Азула сидела, уставившись в пустую тарелку, её пальцы судорожно сжимали и разжимали край стола. Весь её железный каркас, вся её воля, собранная в кулак для этого вечера, дала трещину. Лижун видел, как дрожит её подбородок, как дыхание срывается на неровных, коротких вздохах. — Я не могу, — наконец вырвалось у неё, но это был не голос, а сдавленный стон. — Я не могу это делать. Она подняла на него глаза, и в них не было ни капли привычной стали — только чистая, животная паника. Слёзы, которые она так яростно сдерживала, хлынули внезапно и бесшумно, оставляя мокрые дорожки на её щеках. — Я не знаю! — закричала она, вскакивая, и её стул с грохотом упал на пол. — Я не знаю, чего я хочу! Ребёнка? Чтобы он смотрел на меня и видел… это? Чтобы он нёс наше проклятие? Или всё бросить и… и сделать так, будто ничего не было? Я не мать, Лижун! Я оружие! Я хаос! Я не умею создавать жизнь, я умею её отнимать! Она металась по комнате, её движения были резкими, неконтролируемыми, как у загнанного зверя. Она рыдала, давясь слезами и словами. —Я буду ужасной матерью. Я стану такой же, как мой отец, или сбежу, как моя… Я сломаю его. Или её. Или ты возненавидишь меня за то, что я сделаю. Или за то, что не сделаю. Я не знаю! Я ничего не знаю! Лижун не бросался к ней, не пытался остановить. Он поднял стул, медленно подошёл и крепко, но бережно обнял её сзади, дав ей пространство для этой бури, но не давая разбиться о стены. Он молчал, просто держал, пока её тело сотрясали рыдания, пока гнев и страх не выплеснулись наружу, не оставив сил даже на слёзы. Когда она обмякла, обессиленно опустив голову, он мягко развернул её к себе. Её лицо было опухшим, размазанным, по-детски беспомощным. —Скажи, чего ты хочешь, — произнёс он тихо, но так, чтобы каждое слово было отчеканено. — Не что правильно, не что безопасно. Чего хочешь ты. Даже если это «не знаю». Даже если это «я не хочу этого сейчас». — А ты? — выдохнула она, в её глазах мелькнула последняя искра защитной агрессии. — Ты же хочешь. Я вижу. —Хочу, — признался он без колебаний, и его глаза тоже блестели. — Ужасно хочу. Представлял. Боялся об этом думать вслух. Но это моё «хочу». Оно здесь. — Он прижал её руку к своей груди, где сильно билось сердце. — А твоё — здесь. — Он перевёл её руку к её собственному сердцу. — И они имеют право быть разными. Ты не одна принимаешь решение. Но ты — несешь его. И я поддержу. Любое. Если завтра мы поедем к Катаре и попросим о травах… я буду держать тебя за руку. Если мы останемся здесь… я буду держать тебя за руку. Потому что это мы. Всегда. В любом выборе. Она смотрела на него, искажая в его словах подвох, манипуляцию, давление. Не находила. Видела только страшную, пугающую искренность и готовность разделить с ней даже самое тёмное решение. — Я не могу решить это сейчас, — прошептала она. —Тогда не надо. Сейчас не надо ничего решать. Он подвёл её к широкому подоконнику, сел, притянул к себе. Она прижалась к нему, зарывшись лицом в его шею, и они так сидели. Минуту. Десять. Час. Тишина была уже не напряжённой, а истощённой, глубокой. За окном окончательно стемнело, зажглись звёзды. Азула не спала. Её мысли, выплеснувшись наружу, теперь медленно, как оседающая муть в воде, начали обретать какую-то форму. Она думала не о долге, не о стратегии, не о страхе. Она думала о его руке на своём сердце. О его словах «я буду держать тебя за руку». Она думала о том, что за всю её жизнь никто и никогда не предлагал ей безусловной поддержки в том, чтобы не хотеть чего-то. Всегда — только в том, чтобы хотеть больше, быть лучше, быть сильнее. И в этой тишине, в этой абсолютной, немыслимой свободе выбора без осуждения, к ней пришло не озарение, а усталое, безрадостное спокойствие. Страх никуда не делся. Сомнения остались. Но они перестали метаться, как пойманные птицы. Они просто были. Она оторвалась от его плеча, села прямо. Её лицо было бледным, но чистым. —Я не хочу ехать к Катаре, — тихо сказала она, глядя не на него, а в темноту за окном. Он замер,не дыша. —Я не хочу… чтобы это стало ещё одной нашей тайной, ещё одним призраком в чёрном пруду, — продолжила она, подбирая слова с трудом. — Я… ненавижу это. Я в ужасе. Я не представляю, как это будет. Но… Она сделала глубокий,дрожащий вдох. —Но я уже не могу представить, чтобы этого… не было. Потому что это уже часть тебя. И часть меня. Даже если это ошибка. Это наша ошибка. Наша река. И… я хочу посмотреть, куда она нас приведёт. Она наконец посмотрела на него. В её глазах не было счастья. Была решимость. Та самая, с которой она шла на бой. —Я оставляю его. Нас. Лижун не закричал от радости. Он сжал её руки так крепко, что косточки затрещали, и прижал её лоб к своему. —Спасибо, — выдохнул он, и его голос сорвался. — Не за решение. За то, что позволила мне быть с тобой в этом. —Не благодари, — она закрыла глаза, и с ресниц скатились последние две слезинки — уже не от страха, а от смирения. — Просто… обещай, что будешь держать меня за руку. Даже когда я буду невыносимой. Даже когда будет страшно. —Обещаю. Всегда. Решение было принято. Война со страхом не закончилась — она только начиналась. Но теперь у них был общий фронт. И общая, хрупкая, пугающая надежда, теплившаяся где-то глубоко внутри, под грудой сомнений и страхов, как первый росток под толщей снега.