Глава 31. Проклятая удача

Альбрехт медленно приходил в себя, постепенно начиная все лучше осознавать окружающую действительность. Кажется, просыпаться в незнакомых местах — в не особенно бодром самочувствии — становилось для него дурной традицией. Но если в прошлый раз он хотя бы испытывал некоторое облегчение: терзавшие его день за днем боль и жар отступили, а обстановка вокруг казалась вполне дружелюбной, то теперь… Радоваться явно было нечему: мало того, что голова и бок отзывались тупой ноющей болью, так еще Альбрехт очень скоро обнаружил, что совершенно не может пошевелиться! Да, кое-как оглядев себя в полумраке некоего пустого и грязного не то амбара, не то крайне убогого зальца, Альбрехт наконец понял — его крепко-накрепко связали щедрыми мотками веревки, бросив при этом прямо на земляном полу, местами забросанном грязной соломой. Что же, такого опыта ему переживать пока точно не приходилось. Более того — даже на Берегу Закатного Золота он как-то и не задумывался о возможности попасть в плен. Когда Альбрехт прибыл туда, эдетанцев уже вовсю гнали на север, а ташайские дикари и вовсе попрятались по дальним норам — видимо, все же уразумев, что между молотом и наковальней этой войны не найдут ничего, кроме бесславной гибели. Самому Альбрехту доводилось видеть пленных эдетанцев, офицеры которых (на солдат-простолюдинов явно не стоило обращать внимание) показались ему кичливыми легкомысленными идиотами безо всякой дисциплины и выдержки. Впрочем, обращались с ними вполне прилично: как-никак, тоже люди истинной веры, да к тому же благородных кровей. И, насколько Альбрехт знал, те в аналогичной ситуации платили мидландцам тем же. Что и говорить: может, и трусоватые южане с жидкой кровью, но не какие-то там варвары и изуверы наподобие… О, чертов дьявол! До сего момента мысли текли медленно и даже плавно — а сейчас все будто бы взорвалось перед глазами. К Альбрехту разом и полностью вернулись не то память, не то страх, а скорее — их отвратная совокупность. И это заставило чуть не завыть в голос, сдерживаясь из последних сил. Цепочка ассоциаций продолжалась легко и сама собой. Варвары. Изуверы. Дикие и коварные юттейцы, всегда готовые под влиянием представлений о минутной выгоде воткнуть нож в спину недавнего друга. Как предатель Ислейв Ньял, забери его Бездна!.. И еще как бешеные сучьи выродки — лерийцы, которым никак не живется мирно под рукой империи. Грязные и подлые мятежники. Вот уж действительно — причудливый союз, но и его сумели породить нынешние темные времена. А сам Альбрехт едва этого не прошляпил. Троеклятая доверчивость! Он снова вспомнил, каким холодным ужасом пробрало его, когда взгляд нечаянно скользнул по руке Ислейвова молчаливого слуги. Скользнул — и внезапно выцепил показавшийся из-под закатанного рукава рисунок листьев плюща, обвивших искусно вырисованный пшеничный колос. Сохранить внешнее хладнокровие и вежливо поблагодарить «прислужника» за принесенный завтрак после этого стоило неимоверных усилий: «Рассветные колосья», носившие такие разбойничьи метины показались бы воплощенным ночным кошмаром любому имперскому солдату. А уж Альбрехту, в чьих руках лежала судьба страны и безопасность ее правительницы!.. Тем не менее он справился, совладал с собой. Сумел придумать хитрый план с участием найденного у Ислейва в кабинете знакомого снотворного зелья. Даже отплатил меченому ублюдку: видать тот, несмотря на страшную славу своей банды, размяк и зажирел в благодатных мидландских краях — удара кинжалом посреди неспешной беседы лериец явно никак не ожидал и упал, что подкошенный. Если и не помер сразу, так наверняка должен был истечь кровью вскоре. Вот только неужели все оказалось зря?! Стараясь оглядеться, Альбрехт слегка приподнялся — насколько позволяли накрепко примотанные к телу конечности. Однако особого смысла в этом не нашлось: он помнил, что в усадьбе Ислейва хватало разных построек, но была ли именно такая Альбрехт едва ли смог бы сказать с уверенностью. С коротким ругательством вернувшись в прежнее положение, он вздрогнул всем телом: вспомнилось, как, покидая оказавшееся столь негостеприимным лесное имение, думал — а не поджечь ли все напоследок к чертям?.. В тот момент остановила мысль о том, что в доме вместе с мерзавцем-Ислейвом были женщины, а заставить их умирать такой страшной смертью тоже вышло бы откровенной звериной дикостью, не подобающей мидландскому дворянину. Но, может, куда лучше тогда оказалось бы послать свою неуместную галантность в Бездну. Альбрехт не мог взять в голову, как Ислейву удалось настолько быстро очнуться и снарядить не просто погоню, но — засаду на пути беглецов. Однако иным — и еще худшим — вариантом были разве что выследившие из люди узурпатора… Да вот тому точно стоит от души пожелать сгореть — не хуже, чем пылала в проклятую ночь переворота столица! Делать — кроме как размышлять и сожалеть — Альбрехту было совершенно нечего, поэтому он оставался лежать на месте. Поначалу почти отстраненно проослеживая, как боль постепенно сменялась не менее гадким онемением, и все больше донимали холод и жажда. И осозновая, что мысли скользили по кругу, который все сильнее сужался и становился все более невыносимым. Поэтому когда — по ощущениям через пару часов, хотя они наверняка были обманчивы — послышался шум и в сарай вошли, Альбрехт даже обрадовался. Что бы его ни ждало — теперь он хотя бы узнает свою дальнейшую участь. Внутри появились трое, но двое из них остались возле распахнутой двери — к пленнику тяжелыми шагами двинулся лишь тот, что шел в центре. Стоило присмотреться к нему, как Альбрехт понял, что никогда прежде этого человека не встречал: такая встреча точно бы не забылась. Незнакомец поражал и ростом, и шириной плеч, хотя не осанкой — шел, горбясь, и будто бы даже слегка переваливаясь по-медвежьи. Но особенно запоминалось его лицо, внезапно заставив вспомнить не то о каменных идолах древних варваров, не то — о лесных чудищах из детских сказок. Вытянутое, уже покрытое глубокими бороздами морщин со странно лепившимся к нему округлым лысеющим лбом, низко написавшим над жерлами глубоко посаженных глаз, взгляд которых так и пригибал к земле — даром, что пленнику и так приходилось быть к ней предельно близко. Крупный же, грубо высеченный нос и большой рот над заросшим темной щетиной мощным подбородком только дополняли общее впечатление. Но отчего-то Альбрехту сделалось очень мерзко, когда, прежде чем заговорить с ним, незнакомец несколько раз странно ими подвигал — как будто не то гоняя что-то перед зубами, не то силясь сдержать некое обезьянье гримасничанье. — Так. Что тут у нас? — голос «чудища» прозвучал гулко и низко, но в остальном совершенно нормально, на чистейшем мидландском. — Кажется, дворянчик и даже не местный… Н-да, давно не было у меня такой породистой свежатинки, давно! Утешало одно: этот тип, похоже, понятия не имел, кто перед ним такой. Вот только и почтительного отношения к собственной персоне Альбрехту здесь ждать явно не приходилось. — Где моя жена?! — выпалил он главное, что занимало сейчас мысли. — А-а, значит, жена. Экая махонькая она у тебя птичка… цыпа-цыпа, ах-ха-ха! — оглушительно хохоча, собеседник сделал толстыми пальцами нелепый жест — будто бы и правда кормил цыплят. Альбрехт задыхался от ярости, беспомощности. А, главное — от абсолютного непонимания: что ему теперь предпринять? И как вообще толковать с этим буйнопомешанным?! — Послушай меня, смерд, — начал Альбрехт с угрозой, которая наверняка звучала бы убедительней, если бы голос не норовил сорваться в дрожь. — Если ты полагаешь, что сможешь тут безнаказанно самоуправствовать и проявлять непоч… Быстрый удар сапогом под ребра тут же оборвал едва начавшуюся обвинительную речь. Как пленник сообразил чуть позже, был тот не особо и сильным, но, Бездны ради!.. До чего же Альбрехт отвык от того, что кто-то ни с того ни с сего может причинить ему боль — он ведь даже фехтовальные тренировки, чреватые подобным, в последние месяцы совершенно забросил из-за недостатка времени. А последние события не особо помогли снова занырнуть в реальность, отличную от той, что сберегалась под дворцовым стеклянным колпаком: в ночь переворота и чуть позже все для Альбрехта происходило, как в странном сне, в котором действуешь, до конца не осознавая происходящее — и его возможную опасность. Однако теперь явь сделалась слишком уж весомой — и жуткой. — Не-е-ет, паренек, — протянуло «чудовище», скаля крупные желтые зубы. — Я вовсе не «полагаю», как ты выразился. Я беру и делаю — то, что захочу. И лучше бы тебе уразуметь это побыстрее, если хочешь прожить лишние день-другой? Понял, а?.. Вижу, во всяком случае — начинаешь. Так что полежи-ка тут еще немного: глядишь и окончательно дойдет! — Кто вы… в конце концов, такой?! — Альбрехт собирался произнести это громко и уверенно, но вышло с каким-то подвыванием. Его собеседник с пару мгновений помедлил, глядя на пленника с довольной улыбкой, а потом все-таки выдал: — Я-то? Ну, если хочешь, я — Йозеф Преслер… А для тебя, сученок, отныне — господин из господ. Властитель твоей жалкой жизни… и смерти — тоже, так-то! Подумай над этим, хорошо подумай, — и, напоследок громко хохотнув, удалился вместе со своими — так и простоявшими все это время безмолвно у дверей — спутниками. Уже снаружи стукнуло что-то, вероятно, представлявшее собой засов по ту сторону, и Альбрехт выругался так грязно, как не позволял себе, вероятно, со времен Закатных Земель — ну почему же им с Гретхен так не везло, будь он проклят! Как ни странно, названное имя он узнал сразу же: слишком уж громким был связанный с тем скандал. Да и свою не самую благородную радость, испытанную тогда Альбрехт помнил неплохо. Но кто бы мог подумать, что эта тень прошлого снова перебежит ему дорогу… Создатель, защити избранных тобой, но подло преданных людьми владык Мидланда! Больше уповать, кажется, оставалось не на кого. *** Действительность для Рихо словно спрессовалась в плотный комок смятой бумаги: вот он отталкивал в сторону его мидландское узурпаторское величество, глядя как навстречу бросается гладкое и стремительное змеиное тело, а вот — уже лежал в собственной постели, чувствуя жуткую слабость и невозможность сосредоточиться больше чем на минуту-другую на одной мысли. Дальше Рихо разве что едва узнавал сквозь дрему заглядывавшую к вам нему Алиму, местных слуг, разок — даже, кажется, Габриэля, который говорил что-то строгое и резкое, но при этом отчаянно сжимал ладонь Рихо двумя руками, что твое малое дитя… Впрочем, последнее, конечно, могло и примерещиться. Но одним ясным утром — время суток вполне угадывалось за развернутыми шторами большого окна — Рихо наконец ощутил, что болезненная муть почти совсем покинула его голову, и потребовал новостей от явившейся со своими зельями после завтрака Алимы. — Отдыхал бы лучше, пока имеешь полное на то право, — хмуро ответила она. — Ничего доброго все равно не происходит. В столице толкуют, имперцы творят в Лерии что-то совершенно ужасное. — Что — похуже, чем стертые боевыми чарами в прах села и массовые казни? — не удержался Рихо. Может, он и ненавидел политику, но лерийцам под мидландским гнетом все же сочувствовал. Сложно было бы найти на юге — а уж тем более в Фиорре — адекватного человека, который принял бы в конфликте иную сторону. Другое дело в том, что до недавних пор это все было очень далеким — не более чем темой для разговора под бокал-другой коньяка… Было, да. — Зря язвишь, — поджала полные губы Алима. — Если верить слухам — то гораздо. Попомни мои слова, из этой войны еще точно не выйдет ничего хорошего — для всех. — А что, кто-то — кроме молодого Вельфа, разумеется, — не понимал этого изначально? Алима смерила его взглядом: — Надо же, не так-то ты и безнадежен, Рихо Агилар… А вот Сандрин, похоже — да. — И что она натворила? — Ты как думаешь?.. Опять тихонько сделала ноги, только и видели. — Что?! Но она же чуть не при смерти лежала… — Ну, не настолько все было плохо. Но за что мне искренне хочется надрать ей уши — так за то, что она подговорила Эулалию утащить у меня кое-какие… своеобразные зелья и отдать ей. Бедная девочка и так терпит от того, что приходится выполнять по приказу Габриэля, а тут ее еще принуждают обманывать своих же… Я уверена, конечно, что взамен за те зелья скоро получу от Сандрин очередную посылку с золотом, а то и чем поценней, но сам факт!.. Несчастное дитя! — Габриэль пытается спасти ее душу… — И видимо потому не замечает, что с ней делает близость его тела. Рихо только сдавленно крякнул, изумленно вытаращившись на Алиму. Однако та лишь спокойно пожала плечами: — Что?.. Думаешь, если женщина немолода и углублена в свою веру — то и глаза у нее на затылке? Такое не скроешь — особенно с тем пылким нравом, что у нашей юной чародейки. — Но Габриэль — духовное лицо! — Расскажи об этом всем бастардам тиррских иерархов, которые приходят служить на тепленькие местечки в Обители Терновых Шипов и прочих ваших ведомствах. — …а еще — он умирает, — тише, но куда серьезнее закончил Рихо, опустив голову. — И вот об этом ему бы точно не повредило забыть хоть на денек-другой. — Думаешь, оно так просто? Да подобное бы ничего не изменило — только больнее будет… потом. Всем. Но Алима в ответ лишь недовольно покачала головой и удалилась, оставив Рихо еще в большей растерянности, чем когда тот только очнулся после происшествия на императорском празднестве. К тому же он, кажется, рановато переоценил свои силы, а, может, подействовали выпитые зелья — уже через полчаса его будто каменной плитой придавило к подушкам, и Рихо снова провалился в сон — на сей раз, к счастью, лишенный каких бы то внятных видений. А когда открыл глаза — рядом с кроватью сидел главный предмет его невеселых мыслей. — Агилар, — негромко сказал Габриэль, стоило им встретиться взглядами. — Раз уж искупительной жертвы за драгоценнейшее императорское величество из тебя не вышло — поздравляю с возвращением. — Да иди ты, безупречность наша!.. Лучше уж мне поскользнуться в фиоррских банях и расшибить башку — и то вышла бы более славная кончина, — живо откликнулся Рихо. Но шутливый ответ не помешал ему с тревогой вглядеться в лицо Габриэля — и беспокойство явно не было напрасным. Если до этого Рихо думал, что в последнее время его лучший друг превратился в призрак самого себя, то теперь… С кем можно было сравнить Габриэля нынешнего, далеко не сразу приходило в голову. С вдохновенным проповедником первых лет трикверианакой веры? С обезумевшим — и гибнущим — от могущества собственных чар светлым альвом еще более давней поры Войн Падения? Первый вариант казался пристойнее и уместнее, но второй — так и вертелся в мыслях, не желая терять своего порочного очарования. И, пожалуй, ужасающего сходства — тоже. Слишком уж ярко, словно лихорадочно сверкали обычно холодные глаза Габриэля, слишком бледным казалось лицо, чьи черты уже сейчас будто бы были высечены в холодном, должном увековечить их мраморе… Рихо мотнул головой, стараясь отогнать жуткое наваждение и торопливо спросил: — А ты, Габриэль? Ты-то как? Выглядишь… усталым. Мало тебе всего этого, а тут ещё и я — вляпался, как дурень какой! — Ох, Рихо… Ну давай — начинай извиняться за то, что я отправил тебя с неопытной девчонкой вдвоем обороняться от оравы культистов, ага!.. В следующий раз просто при первом подозрении отправлю отряд в сотню Гончих и велю перетрясти все дворянские панталоны на предмет любой магической дряни! — Главное — не переусердствуй… Но ты как всегда, дьявол, уходишь от темы! — Ри-и-ихо!.. В связи с твоим состоянием буду считать, что не слышал некоторых очень неуместных выражений, но лучше бы тебе с ними завязывать… А я? Как обычно: караю невинных, спасаю тиранов. Ну или наоборот — зависит от точки зрения, — вдруг ослепительно и шало улыбнулся этот совершенно невозможный человек. «Человек, которого чуть не всякий первый считает проклятым баловнем судьбы, а он… Бездны ради! — вспыхнуло в мыслях у Рихо. — Я бы и пары недель не выдержал то, что он выносит уже который месяц, да еще и заварив всю эту кашу с магами! Габриэль, какого черта ты достался нашему вонючими козлами во все дырки прочуханному миру, а? И какого черта ты за всех нас так себя рвешь на части?!» А при этом, видимо, не самые радостные чувства отразились у него на физиономии — Габриэль тут же так и прянул вперед, поближе к нему: — Рихо, что? Худо? Давай, держись, я сейчас Алиму… — Да в порядке все, в порядке! Просто опять задумался о том, почему ты с таким упорством пытаешься запрыгнуть в могилу раньше срока. — Не смеши. Мне-то этого точно не требуется — мой срок себя долго ждать не заставит. — О, небо! Что ты все-таки за невозможный… Но лучше тогда расскажи мне, что произошло во дворце после того, как меня цапнула эта гадина. На это возражать Габриэль не стал: видимо, тоже обрадовался случаю сменить тему. А Рихо в следующий час только и осталось, что с трудом держать челюсть на месте, осознавая в какую демонову адскую кашу они все теперь угодили. *** Мир вокруг сделался красочным и объемным до отчаянности: как будто все имеющиеся чувства вспыхнули вместе прежнего тлеющего огарочка сотней свечей каждое, да к тому же — еще и добавилось полдесятка новых. Давненько солнышко не светило так ярко, лесная зелень не играла таким количеством потрясающих оттенков, а капли росы на траве не напоминали алмазы столь совершенной огранки… Но, к сожалению, дело было вовсе не в том, что Сандрин ощущала себя особенно счастливой или внезапно обрела вторую молодость. Сказывался всего лишь побочный эффект пары замороченных зелий — не слишком-то, надо было признать полезных для здоровья, тем более — после отравления. Зато — на некоторое время прибавивших сил и бодрости, необходимых, чтобы иметь возможность осуществить срочный план. Кроме всего перечисленного, Сандрин прекрасно понимала, что ее нынешний фокус после потребует долгих извинений перед Алимой, а то, как пришлось поступить с Эулалией… Да уж, последнее оказалось в лучших (и обычно — горячо ненавидимых) традициях родного троеклятого Ковена. Увы, иного достаточно быстрого выхода из ситуации Сандрин найти не сумела — а чутье, которому жизнь давно приучила ее доверять, прямо-таки кричало в голос: откладывать визит к Ислейву Ньялу больше было никак нельзя! К слову, о чутье. Настолько мягко ни стелилась бы под сапоги узенькая тропка среди вековых древесных стволов и как ни дышал бы свежестью здешний воздух, Сандрин вдруг сделалось очень неуютно. Что-то поблизости внезапно стало совсем не так, и она ощутила это буквально каждой накачанной бесовой убойной дрянью жилкой. Точно — не так, хотя вот что именно… Шорох тяжелых сапог или, возможно, башмаков: едва слышный, однако определенно не в такт ее собственному: особенно, после того, как Сандрин резко ускорила шаг, а затем — почти остановилась. Движение в кустах несколько поодаль от дороги: ветка чуть заметно качнулась будто бы от ветра — а ветра точно не было, лесной воздух успел с утра застояться душной пеленой, слишком жаркой для разогретой зельями крови Сандрин. Ох, погано! И тем поганей, что до усадьбы Ислейва оставалось всего-ничего. Ну, не идти же в гости с неведомым довеском… Заприметив подходящее толстое дерево, Сандрин рванула за него с тропы — и, приземляясь на мох и ветки, вскинула руку, которую уже оплели огненно-искристые нити, по направлению чуть вперед от тех самых кустов. — Покажись, тогда не причиню вреда! — крикнула, стоило огненному шару — пока больше декоративному, чем боевому — рвануть в зелени чуть выше человеческого роста. — Да неужели! Не очень-то убеждает! — мужской голос — на удивление, веселый и, кажется, совсем не старый. — Выходи на тропу — а то спалю!.. Со всем этим хворостом! — Милая дама так уверена?! — белая шипящая молния совсем рядом с ее укрытием, но бьющая всего лишь в землю. О, сука, Светлый маг!.. — Вполне! — новый пылающий шар, уже помощнее — и тонкий дубок по ту сторону дороги зашипел, ощетинившись мелкими огненными язычками. — Выходи, пока цел, ну! — Не больно-то любезно!.. Ты!.. Меня приглашаешь! — целая череда новых мелких молний, но по-прежнему — в землю. Такой косорукий или настолько галантный, м-м? — И вряд ли местный хозяин нам спасибо скажет!.. Если мы сожжем тут весь лес, в смысле! А вот это уже было интересно: — Какой еще хозяин? — Хороший! Ленивый только!.. С пестренькой такой прической, водоемы еще, какие побольше лужи, сильно недолюбливает… Знаешь его? Та-ак, вот сам Светлый с Ньялом явно был знаком — и похоже даже довольно близко. Это многое меняло, пусть и не отметало всех подозрений, но… рискнуть-то все равно придется. — Знаю!.. Хотя не понимаю, чего ты там мнешься в дебрях, если вы с Ньялом правда друзья. — Вылезешь на тропу — скажу. И сам тоже выйду, не бойся… Только плавненько давай, а? И так ситуация что-то нервная. — Ладно, годится! Выбрались они на открытое место в итоге шагах в двадцати друг от друга: огонь, смертоносными перчатками обнимающий ее руки; ослепительно-белое сияние в его ладонях. А потом, сделав пару шагов вперед и попутно притянув-таки к себе пламя с продолжавших весело трещать дубовых веточек, Сандрин неожиданно почувствовала, как ее тревога начала утихать. Высокий Светлый чародей — не в мидландском военном мундире, однако в подозрительно похожих на него неброских серых одежках — смотрел на свою недавнюю противницу с очевидным любопытством, вот только никакой враждебности — несмотря на все происходившее пару минут назад — в нем не чувствовалось совершенно. Когда же он спустя несколько мгновений он с едва заметным поклоном кратко, но исчерпывающе представился: — Натан Ниверт, маг имперской армии. Здесь не по службе, — то и вовсе погасил на ладонях свое жутковатое свечение, медленно подняв те вверх. — Сандрин Мюрай, стихийная, как ты уже понял, чародейка огня, — ответила та, не спеша, впрочем, тоже отпускать свою магию. — Давняя знакомая Ньяла, он точно может подтвердить. — Очень надеюсь, что да, — нахмурился Натан. — Потому что ворота у него заперты наглухо, и достучаться я так и не достучался, хотя был на сегодня приглашен. Даже вестника создал, пусть и выглядит, как маразм — почта через забор!.. Но и то — без ответа. Топтался-топтался под дверью — потом, думаю, дай-ка пройдусь по округе, все толку больше. А тут и ты подоспела… весело и громко, надо сказать. — Вот черт! Что-то мне эта история совсем не нравится. — Аналогично. — И, пожалуй, нам все-таки лучше побеспокоить владения нашего домоседа прямо сейчас — больше шансов, что еще раз увидим его живым. — Даже так? — А ты не знаешь, что сейчас завертелось и в Мидланде, и в Лерии, и вообще с магами? — Еще как знаю! — Ниверт скривился, будто от зубной боли. — Только у Ислейва защитная сетка, разумеется, на все владения накинута. А расплетать огненные плетения Светом… Я сделать могу, но рванет при этом точно — некрасиво как-то выйдет, перед хозяином. — Расплетать буду я — с тебя только поддержка Силой: меня недавно… потрепало малость. — Да без вопросов! Что же, во всяком случае, не все сюрпризы сегодня паршивые, — вновь стремительно обрел жизнерадостность Ниверт, подойдя к собеседнице и протянув ей мозолистую долгопалую ладонь. Пожала ему руку Сандрин охотно — но очень скоро пришлось убедиться, что сюрпризы для них обоих в этот день отнюдь не закончились — и как раз не слишком-то приятные… Хотя насчет последнего — зависело от того, конечно, с какой стороны на это посмотреть.