Вопросы веры

      Маленький отряд шагал по сосняку. Вокруг одуряюще пахло хвоей; опавшие иголки, плотным ржаво-рыжим ковром укрывавшие землю, шуршали и сильно проседали под ногами — следы останутся, привычно прикинул Тарен. Ну да ничего. Скрываться им сейчас не от кого.       Где-то через пару миль они выйдут на дорогу, а там до города рукой подать. Гийом, молодой сухощавый волшебник, вслух мечтал о том, как упадёт на нормальную кровать под нормальной крышей, где его не разбудит посреди ночи далёкий волчий вой или крик какой-нибудь ополоумевшей птицы. «Ополоумевшей птицей», к слову, была обычная сплюшка, которая этой ночью сидела на дереве прямо над его палаткой.       Задетая ногой шишка подлетела и покатилась по иголкам. Тарен из какого-то почти мальчишеского озорства снова поддел её носком сапога и проследил за тем, как она, подпрыгивая, покатилась вновь, пока не остановилась возле одной из сосен.       Тарен даже остановился. Эта сосна стояла в нескольких шагах от тропы; часть мощного ствола была сколота и опалена, — видимо, ударом молнии, — а у подножия между корней стояла грубая статуэтка, изображавшая крепкого старика с длинной бородой, — и Тарен мог сказать наверняка, что выточена она была из ветви той же сосны.       Он видел такое раньше — и знал, какому божеству посвящён этот маленький алтарь.       Тарен сошёл с тропы и, опустившись на колено перед статуэткой, снял со спины дорожную сумку.       — Оставил бы тебе пару монет, только ты, кажется, не оценишь металл, — пробормотал он, распуская завязки. — А впрочем, кое-что есть...       Порывшись в сумке, он положил перед статуэткой пару пустых ракушек-беззубок, позавчера выловленных им в речушке. Он взял их с собой на всякий случай, — может, ложки сделать или ещё что, — и сейчас они пришлись кстати.       — Прости, дар скромный, но уж что есть.       — Ты чтишь Гозрея? Не знал, — послышался за спиной голос Росвина. Краем глаза Тарен увидел, как качнулся в воздухе кончик его хвоста.       — Не больше и не меньше, чем других богов, — отозвался он, вновь затягивая узел на горловине сумки. Поднялся, отряхнул колени, вскинул сумку на плечо и обернулся к другу. — Я уважаю многих из них, но особо кого-то не чту. Иногда оставляю подношения и прошу о чём-нибудь, как и многие. А так...       Тарен пожал плечами.       — Ну вы где там потерялись?! — донеслось до них, и Росвин, хохотнув, хлопнул Тарена по плечу.       — Ясно всё с тобой, дружище. Пошли догонять наших, пока без нас не ушли — вечереет уже.       «И гроза будет, — подумал Тарен, хотя небо над соснами было ясным. — Ночью».       Почему-то он иногда это чувствовал.

***

      Всю жизнь Тарен полагался на отца, на друзей, на соратников, на себя самого. Иногда просил Эрастила направить его стрелу, удачи у Дезны, хорошей погоды у Гозрея, провожал умерших с именем Фаразмы на устах. Этого было достаточно.       С Рогачом они справились. Нашествие троллей как-то пережили. Сложности, неизбежно возникавшие тут и там, понемногу преодолевали.       Но сейчас, когда неведомая болезнь — болезнь ли? или магия? проклятье? — разрывала людей изнутри, являя на свет чудовищ, у Тарена начали сдавать нервы.       Одолеть троллей было проще. И уж тем более Рогача. Там хотя бы было понятно, кто враг, с кем сражаться и откуда ждать беды. А сейчас неизвестность сводила с ума.       А люди гибли.       Люди роптали, люди приходили в столицу в поисках защиты, люди бежали, но самое главное — гибли, а он и его подчинённые ничего не могли с этим поделать. Поиски решения пока ни к чему не приводили; Тарен чувствовал себя так, словно тонет — и никак не может нащупать ногами дно.       Тарен злился на себя самого, на Алдори, сбросивших на него этот груз — и одёргивал себя, не давая себе злиться на людей. Они, получившие было надежду, сейчас были перепуганы насмерть, и он не мог их винить.       И как он мог дать им надежду снова, если в нём самом она теплилась едва-едва, на чистом упрямстве?       К счастью, с ним рядом был Тристиан. И Джод.       Джод напоминал Тарену жреца Эрастила из его родной деревни, Берна, и казался ниточкой, тянувшейся ко времени, когда всё было просто, понятно и относительно безопасно. У него даже морщинки были такие же. Может, поэтому Тарена как-то сразу к нему потянуло. От Джода веяло чем-то знакомым, даже родным.       Тарену невольно вспоминалось святилище Меткого Старика в их деревне — по сути, просто комната в доме собраний. Вспоминался Берн, кряжистый, как медведь, ворчливый, но на деле добродушный, и его улыбчивая, ласковая жена. К ним обоим все обращались за советом и помощью; без Берна не решалось ни одно важное дело, а ещё он был лучшим лучником среди сельчан — кроме отца Тарена, конечно.       Берн радел за их деревню точно так же, как Джод — за все Украденные земли, отдавая все силы на благо других.       Новостей тем временем было всё больше. Утешительных — ни одной.       Когда Тарен почувствовал, что ещё чуть-чуть — и он тронется окончательно, он отправился в Храм Оленя.       Он распорядился его восстановить, но на зиму работы были приостановлены. И неизвестно было, продолжатся ли — будет ли кому продолжать...       «Прекрати».       Величественный даже сейчас, храм не давил — ни тогда, когда Тарен приходил сюда впервые, ни сейчас. Даже наоборот: после того, как они уничтожили блуждающих возле него чудовищ, здесь словно бы стало легче дышать.       Тарен попросил спутников его подождать и пошёл по припорошённым снегом плитам к широкой лестнице, по пути удивлённо заметив, что источник во дворе не затянуло льдом. Поднявшись по ступеням, приблизился к стене — и по какому-то наитию прижался к ней лбом и ладонями.       — Здравствуй, Олений бог.       В отдалении зафыркала лошадь; потом снова стало тихо.       — Я мало чего у тебя просил — иногда послать мне дичь да направить стрелу. Но сейчас у меня другая просьба, — Тарен закрыл глаза. — Мои люди в беде, и я не знаю, как мне быть. Я не справляюсь. Мне нужна опора. Мне нужно за что-то держаться, чтобы поддерживать других. Во что-то верить. И я прошу тебя, Олений бог — пошли мне силы, чтобы защитить мой дом. Я молю тебя о помощи, потому что ты поймёшь меня лучше всего. Прошу тебя. Прошу.       И словно сломался какой-то замо́к внутри: он говорил, говорил, говорил о том, что не мог открыть никому — и лишь тогда, когда почти сорвался в злые слёзы, заставил себя успокоиться. Вдох, выдох. Ну, хватит. Его друзья наверняка уже замёрзли, пока он тут изливал душу — пусть зима подходила к концу, но сегодня было холодно. Да и у него самого заледенели руки.       — Ну... меня ждут, — Тарен поднял голову. — Спасибо, что выслушал.       Камень ожидаемо не отозвался. Небо тоже промолчало.       Но что-то всё-таки неуловимо изменилось — в нём самом. Что именно, он пока не понимал; только чувствовал, что на душе стало немного легче и спокойнее. И как будто теплее.       Храм Оленя Тарен покидал всё ещё хмурым, но в мрачности этой уже не было отчаяния.       И возможно, это было совпадение, но через несколько дней в столице появилась Мадла Сташек.