О матери

      Иногда Тарену снилась мама.       Утром он не мог вспомнить ни лица, ни голоса, как ни силился, и даже не знал наверняка, кто бы это мог быть — но был уверен, что это она. Оставалось после этих снов ощущение — тёплое-тёплое, как будто одеяло накинули. И помнились прикосновения — мягкие и бережные.       О матери Тарен знал мало. Знал, что её звали Арлея, что имя, которое он носит, дала ему она, и что лицом он больше похож на неё. И что ему было всего три, когда её не стало.       Отец ничего толком не рассказывал о том, что случилось — закрывался, говорил «потом», «тебе ещё рано». Деревенские вздыхали, говорили, что его мама была хорошей, честной и храброй, но тоже молчали — мол, маленький ещё. Рассказала Трина, жена Берна, когда Тарен подрос.       И тогда он узнал, что его мама вступилась за женщину, к которой приставал её пьяный сосед — никогда, мол, не могла она пройти мимо чужой беды. Вступилась, загородила женщину собой, велела соседу убираться и никогда больше не появляться рядом. И когда отказалась уйти, тот разозлился и замахнулся кулаком.       Трина сказала, что Арлея владела оружием, что она легко могла бы с ним справиться, но судьба распорядилась иначе: она споткнулась, когда уворачивалась, и, упав, ударилась головой о край колодца. Умерла сразу. Сказала, что не видела этого сама — её с Берном не было в деревне, им всё рассказали другие. Сказала, что того человека больше нет, а женщина вскоре уехала. Что она приходила к его отцу, чтобы попросить прощения и предложить помощь. О первом Трина не знала, но помощи он не принял. Больше рассказать она тогда не успела — в дом вбежали её дети.       А потом Тарен расспрашивать не стал.       С одной стороны, ему хотелось узнать о маме всё. С другой... иногда он думал, что ему и той малости знать не надо было. Может, тогда было бы проще.       Позже, уже лет в десять, из случайно подслушанных разговоров Тарен выяснил, что папа сделал с тем человеком что-то страшное. Что никто не видел, что это был именно он, но никто не сомневался. Подробностей Тарен так и не узнал — впрочем, и не стремился. И того хватило.       Может, мама бы не одобрила, но ему стало чуточку легче от понимания, что тот, из-за кого она погибла, дорого за это заплатил.       А папа всё так же скучал по ней, хоть и скрывал это. Наверное, он сильно её любил. Изредка он со вздохом говорил, что Тарен весь в неё, и боялся, что из-за этого их сходства он когда-нибудь нарвётся. И всё детство, всю юность твердил ему — не занимать ничьей стороны, кроме своей, и не думать ни о ком, кроме себя и близких.       Было время, когда Тарен злился на маму, думая, что в тот миг она не вспомнила ни о нём, ни о папе.       Много позже, шипя от боли, когда его перевязывали после очередного не-смог-пройти-мимо, он понял, что злиться на неё не может. И не хочет.       Иногда она ему снилась — порой тогда, когда он болел или оправлялся от ран, а порой тогда, когда должно было произойти что-то важное. Не обязательно плохое, просто важное.       И сейчас, когда она приснилась ему в ночь перед коронацией, он почти её запомнил.