Егор. Сарай.

Дети в сарае ненавидели морозы. Они, эти морозы, наступали резко, как снег на голову, начинали сразу с козырей, били по алым пухлым детским щекам и сушили нежную кожу рук. И мне всегда было интересно, как, живя в таком климате всю жизнь, они все еще не привыкли. Дети в сарае ненавидели обеды. Хотя давали нам почти одно и то же, названия чего я не знал, я ел с большим удовольствием. Дети в сарае ненавидели ночи. Иногда мне казалось, что они вообще не спали, а каждую ночь надо мной свешивались дюжины светящихся темных глаз. Дети в сарае ненавидели воспитателей. Они иногда перечили им, за что получали по щам и были удостоены вызовом к директору, а после у кабинета стояли компаниями, прикладывая красные уши к двери и держа тонкие пальцы у пухлых губ. Дети в сарае ненавидели меня. Я был другой, и имя у меня было странное, непроизносимое. Меня привели сюда Егором, оставили Егором, и звать меня продолжили Егором, а для них это была экзотика, яркость, маргинальность. Им было непонятно, почему я такой. Моя макушка выделялась сквозь сотни черных макушек, мои глаза всегда выражали удивление, по их мнению, а нос, изрядно большой, мог учуять каждую их оплошность. Так получилось, что они обходили меня стороной. Я отчетливо помнил тот день, когда меня привели сюда за руку. Была глубокая зима, я в легкой куртке и тонком клетчатом шарфе, намотанном на лицо, шагал, переступая сквозь лоснящуюся под ногами метель, плакал от холода или безнадежности, или это ветер залетал в глаза. То, что было ранее, мозг решил стереть, видно, я не должен был этого знать. Меня изучали, как распахнутую книгу. Слушали сердце, а я все это время боялся, что его не окажется. Тогда мне представили ее как вершину человеческой эволюции, как апофеоза, человека, чье имя произносится с придыханием и ноткой блаженства в голосе, и каждый, чьим ушам приходилось слышать это божественное слияние звуков, непременно хватался за сердце, проникаясь а этой персоне глубочайшей любовью, которой ребенок проникается к своей матери. Однако она все же не выглядела так. Ладно, если бы она хотя бы попыталась выпрямить спину и убрать за неё болтающиеся руки, но в своей расслабленной позе она казался мне слишком уж доброй и мягкой тетушкой. Никто никогда не говорил о ее жизни до создания этого общества. Она будто родилась уже взрослой, хоть и выглядела как большой ребенок. И не то чтобы лишние диалоги о ней были запрещены, просто никто и не думал осквернять её величество и шептаться, лицемерно потом улыбаясь в лицо. Когда я здесь появился, первое время в голове ещё витали вопросы о ее перспективах и вообще истории осознания ею своей цели, но они исчезли так быстро и незаметно, словно их и не бывало. И меня посадили под жесткий контроль ее добрых глаз. Тогда она включил свет в своем псевдо-кабинете и присела за искрящийся от чистоты стол, на котором величественно возвышалась ваза с сушенными цветами, до неприличия похожая на силуэт голой женщины, но уже тогда я не стеснялся своего долгого и внимательного взгляда, будто при ней я мог делать что угодно и не бояться быть осужденным. — Ты не из наших. — сказала она прежде чем представиться. Пожал плечами. Неизвестная наклонила голову и очертила пальцем изгибы пошлой вазы. — И я не знаю, могу ли тебя оставить. — Я знаю. — И сразу же ахнул от звучания моего голоса вперемешку со связанными между собой словами. Неизвестная никак на это не отреагировал. — Но я тебя не могу бросить. Я не бросаю никого, кто сюда попадает. А кто сюда попадал? Мне не дали абсолютно никакой информации об этом месте, кроме внушительных слов о том, что здесь потрясающее общество и круг общения, а на наводящие вопросы отказались отвечать в целях сохранения конфиденциальности. Я не понимал, на каких крючках держалась эта конфиденциальность, и когда все участники этого странного недоклуба договорились о неразглашении, но, насколько я знал, здесь не существовало ни одного правила. Будто обернутый в подарочную упаковку, её кабинет был обделан крошащейся штукатуркой, однако стен почти не было видно: все заслонили шкафы, ломящиеся от количества книг на них, валяющихся как попало. Среди них были толстенные тома и крошечные справочники, мерцающие бежевыми и волнистыми страницами, и запах которых можно было уловить, сидя на моем месте. Двери почти всех шкафов неприлично приоткрыты, некоторые держатся на честном слове, а на одной из них грязное, в каких-то странных черных брызгах, зеркало. В нем я совершенно не мог разглядеть себя, причем если нелепость незнакомой мне одежды можно было и заметить, то разобрать черты лица казалось задачей непостижимой, и, сколько я не вглядывался, я не мог найти в нем даже самые слабые черты, давшие мне хотя бы некоторый намек на внешность. Меня словно размазали по этому зеркалу ножом, и от этого появилось чувство, будто меня и не существует вовсе, и никогда не существовало. — Кто вы? — наконец спросил я. Неожиданно для самого себя, ведь только сейчас в голове вспыхнул этот вопрос. Ответы влились в меня, словно вещество из шприца в вену. — Я — не вы. Я — ты. Я сдвинул брови и поежился. Начинала медленно и трепетно раздражать ее мнимая таинственность, будто она намерено пыталась меня напугать, запутать, но одновременно с этим вселяла необъяснимое чувство свободы. Я чувствовал, что это конец. Что с этого момента начнется полное умиротворение. — Тогда кто ты? — не унимался я, все еще наслаждаясь способностью формулировать мысли в речи. Неизвестная лишь улыбнулась, обнажив большие желтые зубы. — У меня нет имени. Но все зовут меня Главная. — Главная? — переспросил я и в непонимании наклонил голову. Нога непроизвольно начала дергаться в недо-конвульсиях, а некто под именем Главная почесала яркую родинку на подбородке и коротко кивнула. И мне почему-то хватило её ответа. Я не ждал от нее ни объяснений, куда я попал, ни слов поддержки и точных математических расчетов, ни полноценного знакомства. Она просто представилась своим странным и неправильным для верховного главаря секты именем и так и продолжила сидеть напротив меня. — Сколько сейчас времени? — Зачем тебе это знать? — соразмерно с моими рублеными и резкими движениями рук, в панике начавших искать на запястье часы, Главная сидел спокойно и почти не двигалась, а если и делала что-то, то чересчур плавно и медленно, будто танцевала. — Меня ждут дома. — О, ты не вернешься домой. — Сказала он успокаивающим тоном и пуще прежнего разразилась наслаждением, наблюдая за моей реакцией. — Это как? Не вернусь домой… — все еще в нетрезвом состоянии спросил я, вдруг замерев в том положении, в котором остановился, пока искал часы. — Вот так, ты с нами навечно. Отсюда нет выхода. Те, кто сюда приходил, никуда не возвращались. — Нет, такого не может быть. Меня не предупредили. — А должны были? Я не ответил, за меня ответили сжатые губы и закрытая поза. Главная в этот момент поднялась со стула, открыла мне дверь и указала длинной рукой в коридор. Я в свое время вжался в стул. Я не собирался уходить, ещё не все вопросы заданы. Однако меня прямо выгоняли, пусть и будто даже очень мило приглашая в концертный зал. И я, как завороженный, последовал ее приказу, а сзади с оглушительным грохотом захлопнулась чугунная дверь. Вопросов стало не меньше, но теперь по крайней мере я видел убранство этого места, которое одновременно казалось пустым и наполненным всем, что только влезло. Самое интересное: я не мог представить, как это все уместилось бы снаружи, если мы находились в стандартных размеров доме, а дома обычно прямоугольные или квадратные. Этот дом, если смотреть на него с улицы, должен был иметь форму, не существующей в геометрии. — Брошен прям у леса. Вдоль федералки. В таком виде. — Отчаянно протянула высокая женщина, сопровождающая меня в комнату. Она несколько раз нервно дернула плечом, будто моё присутствие здесь её раздражало и настораживало. — Мы не сможем тебя оставить. — Слышал я грубый шепот, не придавая значения её словам, ведь знал, добрый Главная никуда меня не отпустит. — Почему? Я ребенок. — Ты не такой ребенок. Неправильный. Как тебя зовут, дитя? — Егор. — Шепнул я в ответ одними губами. И пошло поехало. Я стоял, а ноги мои словно по колено погрязли в ледяной воде. Кругом на меня смотрели живые головы животных, чучела каждой твари испепеляли своими злобными маленькими глазенками, контролируя каждое моё неудачное телодвижение. Тогда я пошел дальше, сам удивляясь, как ещё не разучился ходить. Это место казалось мне пустым. В нём будто больше никого не было, хотя я знал, что в нескольких метров от меня за чугунной дверью сидит Главная. Или все таки уже не сидит? — Надеюсь, все будет в порядке, — вздохнула женщина, толкая одну из тяжелых дверей в очередной холодный коридор. Я был готов поспорить, что если в тот момент коснулся бы её пальцев, они бы оказались такими же холодными, они буквально синели в черни этого коридора. Здесь вообще у всех были удивительные руки. После двух коридоров мы достигли новой двери. Совершенно отличающуюся от остальных. Легкая и изысканная, она была изрисована многочисленными завитками, вырезанными по дереву. На огромном потрепанном матрасе трое таких же странных мальчишек играли в какую-то карточную игру, но почему-то перевернув карты тыльной стороной. Я пытался сделать вид, что нисколько не удивился этому факту, и просто скорчил миловидную рожицу, по очереди бегая глазами от одного к другому. Тусклый свет не давал разглядеть их полностью, но мне и не было это необходимо, ведь освети здесь все, непременно увидишь весь этот бардак, блестящий от упавшего на него освещения. Женщина переступила через пакет, пнув его ногой, отчего поскользнулась. — Вы когда постель застелите? — спросила она, приподнимая за кончик шкурку от банана и отправляя ее в мусорный бак. Я так и остался стоять посреди комнаты, разглядывая выстроенные в ряд башмаки примерно одинаковых размеров. — Когда надо будет. — Ответил один из них, самый горбатый. Спина его была невероятно большой, встань он в полный рост, он наверняка бы обогнал даже самый высокий шкаф в комнате Главной. Однако в позе креветки он располагался на одном уровне с остальными. Уши торчали, причем в разные стороны, но его это особо не волновало, и он сидел, накинув на голову капюшон от кофты, специально заправив его под уши. Почему-то только в этот момент я оказался замеченным. Внимание пестро одетого мальчика с густыми черными бровями, сдвинувшимися в одну большую полоску, похожую на гусеницу, переменилось с одинаковых карт на меня. Я поежился, заметив на его шее странные синяки, похожие на следы от удушья. Впрочем, по нему вполне легко можно было сделать вывод, что его здесь неплохо так помучили, ибо синевато-желтое лицо не скрывало признаков недавней боли. — Ваш новенький. — Только лишь сказала сопровождающая. Комната погрузилась в томную тишину. — Новенький? — спросил один из мальчиков, не спуская с меня пустых глаз, цвет которых нельзя было определить. Моя сопровождающая кивнула и вызволила одну руку из кармана, тут же схватив мою. Она подвела меня к ребятам и силой усадила на твердую обляпанную черными пятнами подушку с кисточками на краях. От такой наглости и явно примененной ко мне физической силы вновь захотелось заплакать, но я лишь поджал губы и постарался не рассматривать ребят с излишним любопытством, ведь, судя по их реакции, я уже никому не нравился. Она вышла, забрав с собой последнюю надежду. — Бэтэ, будь добр, подлей мне кипятка. — Сказал чернобровый предельно серьезный юнец, не расслабляя лоб и продолжив напрягать все мышцы лица для создания смущенного и уверенного выражения. Мальчик, обозвавшийся Бэтэ, как-то слишком тяжело поднялся с подушки и, переваливаясь с одного бока на другой, проковылял в сторону исписанного золотыми ромбами чайника, слишком роскошного для комнаты, не отличавшейся особым убранством. — И гостю нашему налей. — Упомянул он же, и я смутился. Бэтэ поморщил нос, видимо сомневаясь в том, что может как-либо со мной взаимодействовать, но все же послушно налил две чашки чая, одну из них дал серьезному, а вторую сунул в руки мне, будто намеренно пытаясь их обжечь. На мгновение я сосредоточился на грязи под его длинными ногтями, и вдруг опомнился, когда чашка обожгла руки. Последняя чаинка опустилась на дно. Я сомневался, можно ли вообще это пить, и не подмешал ли Бэтэ чего-нибудь убийственного. Ветер с окна подул прям на меня, и чай чуть заструился, словно пруд под лунным светом. Легкие, казалось, неумело слепленные из туалетной бумаги занавески пустились в пляс. Здесь царил полумрак, и лишь одинокий ночник, поставленный посередине, освещал совершенно незнакомые мне лица. — Ты болен? — Спросил чернобровый, и тут с ним произошло невообразимое — он улыбнулся. Губы его, потрескавшиеся и красные, расплылись в блаженной улыбке, в которой явно крылся подвох. — Я не знаю... — начал было я и запнулся. Ушастый слева сел по-турецки и вдруг придвинулся ко мне. Запах перегара моментально пробрался прямо в голову. — Не болен он. Он просто другой. Я такого же в книжке видел на картинке. — Он вдруг опустил капюшон, обнажив копну густых и пышных волос, как перья рассыпавшихся по маленькой голове. Даже сквозь них виднелись торчащие уши. Он отодвинулся, но взгляда не отвел, а после ещё долго отбивал такт ногой, нервничая и пугая меня своей нервозностью. — А как зовут тебя? — Егор. — Что? — спросили они хором, удивленно переглянулись. — Бывает. — живо обозвался чернобровый. — Будешь просто пучеглазым. — Я не хочу быть пучеглазым. — Грубо ответил я, и от слышимой наглости в голосе чернобрового слегка перекосило, отчего и без того кривой рот изогнулся в ещё более язвительной гримасе. — А тебя никто не спрашивает. — Ответил он и облизал острые клыки. Я на секунду задумался, что ими можно порезаться. Чернобровый ещё долго облизывался, как хищник. Я не удивился бы, будь он оборотнем. Он положил карту поверх перемешанной колоды и влажно кашлянул в кулак. Попросил прикрыть окно, иначе он к чертям волчьим помрет в эту неделю, и после короткой ссоры с лопоухим, который настаивал на том, что если ему надо, пусть закрывает сам, и все же он подпрыгнул и захлопнул несносное окно. — Может, мне придумать новое имя? — с надеждой спросил я, за что был награжден многозначительным молчанием. — Не, лопоухий вполне неплохо звучит. — Но почему? У меня же есть имя… я Егор. — Ты на себя посмотри. Уродец как есть. Не видишь что ли? Я хотел было сказать, что действительно не видел своей внешности в зеркале, но решил, что для них это будет звучать слишком уж странно. Поэтому я просто опустил голову и постарался удержать в глазах слезы. — Вы тоже. Тоже уродцы. Тут замолчали все. И даже юркие пальцы Бэтэ перестали разглаживать карты, а замерли на них, вмиг посинев. Я запнулся, не осознав, что такого запретного сказал. — Раз пришел, мирись с нашими правилами. — Ответил он холодно, явно готовый сейчас снести мне голову. — Нужно быть вежливым. — Мне, значит, нужно, а вам нет? — Огрызнулся я и скрестил руки на груди. Я вообще, может, не хотел сюда являться. Так с какого перепугу они сейчас устанавливают мне правила, по которым я должен следовать, чтобы не задеть их хрупкое эго? — Нам можно. Мы здесь давно. И мы не выглядим как жертвы неудачного эксперимента. — Встрял ушастый. Здесь все очень просто. Тебе никто не будет ничего объяснять. Просто мило улыбнется и покажет, почему нельзя. — Покажет? Это как? — Вот так, — с особой легкостью и простотой в голосе ответил чернобровый, и в следующую секунду по моему лицу сразу же прошелся холодный и мягкий кулак. Я было затрепыхался, как больная птичка, но рукастый быстро прижал меня к полу, одарив ещё парочкой сногсшибательных ударов, от которых я протяжно взвыл. Поднявшись с меня, он отряхнул измазанные ладошки, и пренебрежительно цыкнул, будто моя физиономия была недостойна его идеально белых гладких ручек. — Мда… здорово он тебя огрел. — Послышалось вместо объяснений, когда Бэтэ положил новую карту. Чернобровый тем временем облокотился поясницей о столешницу и жадно глотал воду. Хрустальные капельки стекали по худой шее, затекая под ворот рубашки. Я не спрашивал ни о причине, не ругался и не пытался как-то облагоразумить его. Если попало, значит, попало. В моем мире это, вероятно, было бы непростительно, но здесь действуют иные правила, которые, как им уже удалось объяснить, приходилось соблюдать. И спорить не было смысла. Я остался лежать посреди комнаты, глядя в потрескавшийся потолок. Мне казалось, что эта тонкая трещина расширяется, пока полностью не поглотит всю комнату, а за ней и сарай. Только пока мы дрались, чернобровый успел задеть ногой кружку с ветхим напитком, пахнущим тухлым шоколадом. Убирать свалившуюся кружку, конечно же, никто не собирался. — Новенький в угаре. — Услышал я голос одного из них, который не отличил. За такой короткий промежуток времени я ещё не разучился отличать их голоса, поэтому просто принимал их за одного огромного монстра. И вдруг снова тишина. Пока на полу не забилась в припадках жирная муха. Она вибрировала участками, но каждый раз так противно и длительно, что хотелось её жестоко убить. Видимо, мои мысли прочитали. — Кто нибудь, прихлопните эту дуру! — Да я не знаю, где она! — На, ночником посвети. По вернувшемуся на прежнее место потолку забегал свет и тень кого-то большого. Он замахнулся, и в комнате раздался хлопок, свидетельствующий о том, что ненавистная муха наконец мертва. — Какие ещё правила существуют у вас в… клубе? — спросил я заранее, чтобы больше мне не прилетало по роже. — В клубе… — фыркнул кто-то слева. — Что ещё скажешь? Комьюнити? Ну им вечно что-то не нравилось! Нет бы сразу просветить меня во все непонятные правила, они решили просто ехидничать в ответ на любое моё слово, будто я в самом деле придурок. Я все же рискнул медленно поднять с подушки голову, чтобы хотя бы немного различать голоса неизвестных. Оказалось, что чернобровый все это время сидел рядом, наблюдая за моим самочувствием. — Куда ты встал, придурок? — За эту минуту меня как только не назвали, а мне оставалось лишь привыкать. Я отмел его руку, дергающуюся в попытках снова уложить меня на подушку, и пнул его ногой в бедро, отчего чернобровый немного прифигел, и его волосатые черные гусеницы взметнулись почти к макушке. — Мне вас видеть надо. — Прежде чем успеть насладиться удивлением чернобрового ответил я. Тот снова придвинулся, теперь уже осторожнее и даже напряженнее. — А если у тебя гемоглобин сейчас вскачет, и ты грохнешься прям здесь? Как нам потом перед Главной отчитываться? — Не вскачет. У таких, как он, не скачет. — Ответил на волнения Бэтэ. Я хотел забыться. Но ребята не растворялись в моем сознании. И будто перспектива вечно остаться безымянным, с одним лишь числом, маячащим над пустой головой, была моей судьбой, а избавиться от судьбы, как известно, невозможно. Еще меня слишком тревожила моя безликость. Я мог бы сейчас попросить ребят меня описать, как влюбленный парень описывает в стихах свою единственную и неповторимую, но я боялся услышать в их описании то, что повергло бы меня в шок, что убило бы заново. Их я мог описать запросто, ибо каждый был одновременно похож и отличным друг от друга. Самое интересное в них — узкие и выразительные глаза. Сквозняк витал по комнате, напоминая о леденящем душу холоде и беспроглядной метели.

***

Из маленького окошка с побитым стеклом сквозило холодом, и я спрятал голову под пахнущую сыростью и древностью простыню, под которой в три погибели свернулось одеяло, теперь болтающееся где-то в левом углу. Не было сил рассматривать ни саму странную комнату, ни её убранство, тем более что в моей картине мира сейчас происходили странные перевороты, когда картинка передо мной внезапно начинала разъезжаться, мебель прыгала в разные стороны, а пол проваливался. Некто, по всей видимости сидевший рядом, чуть приподнял простыню, отчего дневной свет пробрался под веки, и я поморщился. — Ты проспал двенадцать часов. И тут только от одного голоса меня осенило, что вообще стряслось, и где я нахожусь. Я постарался открыть глаза и найти охраняющего мой сон человека, и только спустя пару секунд бессмысленного шарянья по комнате моему взору предстал ушастый Хаан, только теперь уже без капюшона. Будто в ответ на мои мысли он заправил волосы, демонстрируя ушки во всей красе, будто бы говоря: «вот, любуйся!» — Это плохо? — спросил я, поежившись от пронизывающего насквозь холода. — Это… весьма внушающее. Учитывая тот факт, что здесь все спят не более шести часов. Я вдруг зевнул, почему-то не думая о том, что для Хаана это может показаться неуважением. Однако ему все равно, он продолжил что-то старательно выводить в блокноте, почти насквозь протыкая страницы. Я постарался сузить глаза и заглянуть ему в блокнот, просто чтобы увидеть хотя бы небольшой участок рисунка, или что бы там ни было, но моя пьяная, только что проснувшаяся голова не дала возможности даже приподняться. Я будто очнулся с похмелья. Он заметил моё любопытство и подобрал под себя ноги, напрягшись всем телом, словно струна. Повернул ко мне блокнот, удовлетворив моё бешеное желание заглянуть, но я не увидел на страницах почти ничего. Это были просто… просто каракули, не несущие абсолютно никакого смысла, как казалось мне. И Хаан это читал, поэтому быстро и хрипло хмыкнул, отвернувшись. — Я вам не нравлюсь да? — спросил я, всё таки позволив себя подняться и облокотиться о холодную стену. Лопоухий надавил на карандаш и захлопнул блокнот. Он не успел ответить, потому что в следующую секунду в комнату ввалился Бэтэ. — Вы чего на завтраке не были? Керчэх пропустили. — Сдался мне твой Керчэх. — Фыркнул Хаан и пошевелил длинными пальцами на ногах. Я потер глаза и уставил я на явившегося передо мной Бэтэ, торжественно расхаживающего по комнате. — Бэтэ, вы меня не любите? — повторил свой вопрос я, вспомнив, как кулаки другого мальчишки ходили по моему слабо подвижному лицу. Бэтэ вдруг остановился и поморщил нос, будто в комнате чем-то очень резко завоняло, а затем всем своим видом дал понять, что ответ положительный. — Ты просто лишний. Мне Главная сказала, что они тебя здесь не продержат. Что тебя уже скоро здесь не будет. — Как это? — поник я и вжался пальчиками в хлопковое сырое одеяло, шмыгнув сопливым носом. Хаан рядом злобно усмехнулся, но сразу же закашлялся и начал кусать губы, однако и это не помогло ему избавиться от приступов смеха. Тогда я ещё не знал, почему они вечно говорили о моей несостыковке с ними. Почему они вечно называли меня лишним. Я бегал за Хааном, человеком, ставшим для меня единственным более менее адекватным, и который хоть и показывал такое же нервное презрение, но все же не иногда снисходил но мне с высоты своего либидо. — Ну просто. Я заматывался в шарф, старательно пытаясь затянуть его на крепкий узел, но пальцы мои, неуклюжие и тонкие, не могли справиться даже с такой элементарной задачей. В конце концов это вывело из себя Хаана, и он так завязал мой шарф, что дышать в нём стало практически невозможно. Из помещения нельзя было выйти без толстых слоев теплых курток. Ресницы тут же покрывались инеем, как и оставшиеся волосинки, вылезающие из под меховой шапки-ушнаки. Я подолгу стоял у выхода, всматриваясь в яркий свет, отражающийся в снеге. Дряхлые ветви елей прогибались под толстым слоем пелены, она медленно склоняла их к земле, и деревья становились живыми, чем-то очень глубоко опечаленными, и обретали глаза, руки и ноги. Они тянули ко мне свои ослабшие ветви, хотели обнять, обвить моё тело, будто я был их единственным спасением от напавшего мороза, а я жался в шубку, ощущая под ней все слои термобелья. Там, за углом, был голый, но обширный куст, у которого я за месяц уже повадился гулять. Оттуда был виден почти весь двор и все дети, которые играли сами по себе и вместе, но со мной никогда не разговаривали. Здесь в заборе была небольшая дырка, куда в принципе можно было пролезть, если снять все слои одежды, но я и не думал пробовать. Только лишь иногда заглядывал вовнутрь и любовался непроглядным туманом. По вытоптанной тропинке, чуть хромая, каждый день шел человек в пухлой изрисованной шубе, погоняя палочкой небольшое стадо барашков, которые лениво перебирали тонкими ножками и пыхтели, когда врезались в кого-то из собратьев. Попы у них забавно потрясывались, а с густой шерсти комками свисал комками не всегда чистый снег. Вот и сегодня они направлялись мимо, пока я втихую следил за ними, не имеющими ни цели, ни желания куда-либо идти. Наконец человек присел на упавшее когда-то много лет назад бревно и достал из сумки термос. Крупная собака, сливающаяся с белой гладью, вдруг остановилась, в упор начала таращиться на меня своими яркими голубыми глазенками. Я отодвинул лицо, надеясь, что остался незамеченным, однако когда снова посмотрел в дыру, собака уже стояла напротив меня. Такая большая, белая и коренастая. — Тихо. Не лай, пожалуйста. — Шепнул я и приложил палец к губам. В варежке этого, конечно, видно не было, но собака будто все поняла и любопытно повернула головку. Я протянул руку и дотронулся до мокрого носа, на что негодяйка вдруг стянула с моей ладони варежку и умчалась к хозяину. — Эй! Стой! —крикнул было я, но сразу же захлопнул рот, потому что человек в шубе, заприметив находку собаки, тоже обратил внимание на наш забор. Я знал, что если явлюсь в сарай без варежки, произойдет нечто ужасное, хотя и не мог ничего предположить. У мира сарая не было никаких правил, тебя просто могли убить так, что ты при всем прочем останешься жив. И мне в считанные секунды приходилось принимать решение, жертвовать ли своим проигрышным положением. Не успев ничего предпринять, я отчаялся и прислонился спиной к забору. — Эй, ты тут? — послышалось снаружи, из-за забора, и я задержал дыхание. Моя варежка упала на снег. Я не слышал, чтобы неизвестный ушел, поэтому остался немощным, терпя разрывающиеся от холода красные пальцы, которые уже не сгибались. Окончательно сдавшись, я вернулся на место, сразу же схватив варежку и натянул её на руку. Мужчина с теплым голосом улыбнулся, хотя пол лица его было закрыто, я все же это понял. — Извините. Я хотел погладить собаку. — Не извиняйся. Это она хулиганка. Белоснежка тем временем принялась прыгать мужчине на спину, в ответ на что тот её смахнул легким движением руки. — Как её зовут? — спросил я как можно тише, на случай если меня слышали сараевские. — Герда. — Как из сказки? Мужчина кивнул. — А тебя? — Егор. — Архип. Он протянул мне широкую ладонь, в которой моя оказалась не больше большого пальца. — Вы тут каждый день ходите. Я за вами наблюдаю. — Я знаю. Герда всегда тебя замечала. Она хороших людей чувствует. Я смотрел и думал, ишь какой любопытный. Точно не из наших. — И вы туда же, — вздохнул я, — мне все говорят, что я не такой. — Заметь, я не сказал, что ты не такой. К тому же, с чего они взяли, может это они не такие, а ты правильный. — Так не бывает. Все люди правильные. Но они же не могут были одинаковыми. — Ты характерный мальчик. — Усмехнулся Архип и покачал убранной в меховой капюшон головой. — Вы с Гердой похожи. Особенно глазами. Герда обнюхала моё лицо и попыталась лизнуть, но я вовремя отвернулся. — У вас красивые овцы. Это вы из них себе такую шубу смастерили? — Правильно. Лучше шерсти этих овец не найти. Хочешь, мы и тебе такую сделаем? — Хочу. А кто — мы? — Мы с дочкой. Она твой ровнсник. Я могу привести её завтра — познакомитесь. Я помотал головой и вдруг почувствовал, что в горле начинает неприятно першить. Ребята в сарае говорили, что если заплакать на морозе, слезы застынут и приклеятся к щекам, поэтому я зажмурился и постарался их не выпускать. Мужчина, в каждой морщине которого скрывалось тепло, никак не отреагировал. — Не надо. Я ей не понравлюсь. — С чего ты это взял? — Я же неправильный. «Не из ваших». — А моей дочке это неважно. Веришь? Я поверил, хотя ещё пять минут назад, если бы мне сказали, что кому-то это может быть неважно, я бы отмахнулся и забыл. Но Архипу мне хотелось верить хотя бы потому что он пока что ни слова не сказал о моем некрасивом лице. И в следующий раз он действительно привел ко мне дочку. Куо была больше меня, хотя лет ей было столько же. Мы так и общались через дыру в заборе. Оказалось, они жили здесь неподалеку в поселении, и все эти овцы принадлежат ее отцу, который всю жизнь занимался скотоводством и производством дубленок. И сама дубленку они мне принесли спустя месяц. Я в ней ходить, к сожалению, не мог, ведь это бы моментально вызвало сомнения у сарайников, но я надеялся, что когда-то смогу натянуть ее не ночью, и повертеться в ней не перед зеркалом в туалете, а перед Куо и его отцом. И кроме неё мне больше никто был не нужен. Я гадал, действительно ли Куо было плевать на тот факт, что я чужой, или она старательно делал вид, но это все не отменяло моего полного счастья. — Егор, а ты в магию веришь? — спросила она однажды меня так тихо, что я испугался. — Не знаю. Мне как-то все равно. — А я вот верю. И знаешь, что мне кажется? — и, не дождавшись меня, сразу же ответила, — что ты к этому какое-то отношение имеешь. — Да ты шутишь. — Нисколечки. Мне знаешь, кажется, что иногда от твоих эмоций деревья чуть шевелятся. Ветра нет, а шевелятся. И с Гердой ты нашел общий язык, а это даже если постараться — вряд ли получится. А собаки чувствуют магию, я как-то читала. Ее слова эхом отдавались в голове, а после этого диалога я весь оставшийся день думал о них, о себе и о деревьях. Ей казалось, я был уверен, но все же в сказку верить тоже хотелось. И мы в неё верили до конца, пока эта сказка не превратилась в кошмар. А я бредил, пытаясь выяснить, похоже ли на сказку то, что произошло позже. И действительно ли я тот, за кого себя принимал.