Егор. В сарае.

Он натянул на себя мою дубленку и неуклюже прошагал вдоль комнаты, наблюдая за моим ужасом.  — Положи на место, Хаан.  — Теплая. Откуда она у тебя?  — Тебя это не касается. Положи.  Но он не положил. Когда в дверном проеме показался Джамух, в одних трусах и дырявых носках, Хаан скинул с себя мою дубленку и накинул на друга. От небрежности их рук и наглости в словах и игнорировании моих просьб у меня леденело сердце, и я просто смотрел, понимая, что если сейчас полезу в драку, меня повалят сразу же.  Джамух схватил попавшуюся под руку палку и встал в странную позу воина, направив острие на меня и целясь прямо в грудь. Из потрескавшейся губы сочилась кровь, что только раззадоривало Джамуха, и он любовался моим потерянным выражением, кутаясь в дубленку своим потным телом.  — Кто ты, враг народа? — продекларировал он торжественно и легонько ткнул палкой в мой подбородок.  — Если вы сейчас же не прекратите, я позову Кул.  — Кого кого?  — Это его воображаемая подруга. — Отозвался Хаан. — Ну же, покажи, что ты боишься.  Джамух уронил палку и встал передо мной на колени, еще больше внушив ужас и ненависть ко всему, что связано с этим местом. Я ненавидел их. С каждой секундой все больше, проникаясь желанием убить их и размазать кровь по стенам, несмотря на не серьезный возраст и внешнюю невинность. Мне почему-то верилось, что я способен на большее, нежели просто смотреть на то, как надо мной откровенно издеваются и явно держат контроль, смакуя каждое моё повиновение и унижение. Смотреть на то, как моя дубленка, священная дубленка из ценного овчинного меха, свисает с голого тела Джамуха, понимать, что я берег её как зеницу Ока, разглаживая неровности и будто даже медитируя под её нежностью, было невыносимо горько.  — Вы мрази. Чтоб вас… — Не контролируя слова, произнес я и не успел опомниться, как уже лежал под весом мальчика, покрытого тяжелой пеленой меха, и получал новые удары. Меня быстро оттянули, а дубленка упала у моих ног, жалкая и скомканная, как труп умершей овцы. Комната вмиг превратилась в грязный и вонючий подвал, где двое находившихся в комнате — облысевшие крысы, и они карабкаются по ногам, шелестя по ним своими крохотными кожаными лапками и царапая острыми коготками. Бегут по груди, залезают на шею и норовятся разорвать лицо, но я отрываю их от себя, а они цепляются и оттягивают кожу. Крысы назойливые — они везде и всюду, а избавиться от них невозможно. Непосильно даже некоторым котам. Поэтому я оборачиваюсь собакой, такой же белой лайкой как Герда, и в два счета перегрызаю паршивым горла. Моя голова раскалывается на две части, а в коридоре что-то грохается, и обе крысы выползают посмотреть.  Я вышел за ними. Свесился с перил, ощутив животом холодную балку, и под общие возгласы заметил разлетевшиеся во все стороны книги. Шкаф, ранее внушающий доверие, распластался по полу, а темные доски валялись поверх книг. И все бы ничего, но я нутром чувствовал этот шкаф секунду назад. Я также слышал этот грохот, и когда крысы Хаан и Джамух карабкались по моему телу, этот грохот все повторялся. Будто моё сознание решило прицелиться именно к этому шкафу.  — Все по комнатам! — объявила Главная, и меня потянули за шкирку в комнату. Там я быстро убрал дубленку в сундук и под кровать и попробовал сбежать, однако Хаан преградил мне путь, встав перед дверью в последний момент, и отпихнул меня. — Куда?  — Посмотреть. — Решительно ответил я и дернул на себя ручку. Дверь отоворилась, толкнув Хаана в спину, отчего тот споткнулся, но не упал, а ринулся ко мне, но я быстро захлопнул дверь и прижался к ней всем телом. Когда толчки прекратились, я подошел к лестнице и снова посмотрел на разваленный шкаф, вокруг которого уже собрались воспитатели, как представители шкафной секты, которые поклонялись духу книжных шкафов, и вот-вот заведут хвалебную песню. Я медленно спустился и аккуратно устроился на ступеньке. Главная приметила меня сразу же, но не прогнала и остальным воспитателям не сдала, а лишь заявила тихо, что ей требуется отойти, и быстрым шагом достигла моего укромного местечка.  — Ты что тут делаешь? Я же сказала уйти.  — Я не хочу сидеть в комнате.  — Почему?  Промолчал, надеясь, что Главная сейчас сама все поймет. Она и впрямь поняла, и поняла это сразу же, ещё до того, как завела диалог. Она вообще про меня знала все, даже то, о чем я сам не догадывался. И стояла так долго, с особым сожалением поглаживая перилла. Я знал, она меня жалеет, ей за меня печально, но мне не требовалась от неё никакая жалость, мне не нужны были никакие слова и долгие сердечные объятия, я просто хотел, чтобы она избавила меня от них, иначе рано или поздно я избавлюсь от них сам.   Взяла меня за худое плечо и повела куда-то по коридору, ступая тихо, почти не касаясь пола. Если это Куо принимала за волшебство, то Главная непременно им была, она буквально плыла по половице, ведя меня, как маленькую собачку на поводке. Я хотел ей сказать, что иногда мне кажется, что я лайка. Что именно в эти моменты с моей головой происходит что-то странное, скорее похожее на шизофрению, как мне рассказывали ребята и чем пугали и без того запуганного меня. Они твердили, что шизофреники видят мир иначе, что они живут не там, где все, а в своем выдуманном мире, где свои правила и законы. А по-моему в этом не было ничего плохого: ты живешь там, где тебя принимают любого, где ты можешь принять тот облик, в котором тебе комфортно. Где тебе не нужно вертеться, чтобы жить, где ты безоговорочно принимаешь все, что тебе говорят. Я молчал. Когда они рассказывали эти байки и когда мельком посматривали на меня, особенно когда я упоминал Куо и стало овец. «Кто такая эта твоя Куо?» — спросил однажды Бэтэ, и когда я уже было понадеялся на пробудившийся в нём интерес, он с ужасом побежал рассказывать обо всем остальным, показывать на меня пальцем и сумасшествовать.  А Главная все это знала, хотя и не видела в глаза. Когда мы оказались в её кабинете, она взяла меня за руку и нащупала пульс.  — Скажи, Егор, — как-то слишком тихо произнесла она, будто весь сарай сейчас собрался около этой двери и нас слушает. — Ты видел, как упал шкаф?  Я помотал головой.  — Не видел.  — То есть ты его не ронял?  — Как, по-твоему, я мог бы его уронить, если я в тот момент находился в комнате?  Она была предельно серьезна и явно ждала того, что я продолжу. Я и сам хотел, ведь понимал, к чему она клонит, но просто боялся.  — Не строй из себя дурачка, Егор. Ты знаешь, о чем я говорю.  — Но как? — ахнул я и одернул руку. Судя по мгновенной реакции Главной, мой пульс ускорился. — Как ты это поняла?  — Ответь на мой вопрос. Ты ронял шкаф?  И я вдруг разозлился. За кого она меня принимала? За наглого убийцу телекентика? За демона, сославшегося ей под руку из преисподней? Она говорила так, будто я сам прекрасно понимал, что со мной творится и почему в сарае падают огромные книжные шкафы, подвергая опасности таких же детей как и я. Это они меня выводят, они надо мной издеваются, а на разговор зовут меня, щупают мой пульс и пытаются выудить из меня правду, которой я сам не владел.  — Не ронял я шкаф. Я не демон.  — Ну конечно ты не демон! — ее грудь поднялась и задержалась в таком положении, а руки обвили моё тело и прижали голову к себе. И как бы сейчас я не хотел её оттолкнуть, я не мог. Просто она была той, кто меня слушал, хоть и тоже принимала за шизофреника. — Просто Егор, постарайся держать себя в руках. Я знаю, все это странно, но мы друг-друга понимаем.  Я кивнул. Как бы странно это не звучало, мы и впрямь друг-друга понимали, хотя я, если быть честным, сам ничего не понимал. Это путало и сводило с ума, а еще на ум приходили резкие догадки, о которых я предпочитал не думать.  — Расскажи, когда это происходит.  — Что «это»?  — Ты меня понял.  — Не знаю. В любой момент. Но у этого всегда одно начало, знаешь? Мне как будто начинают мерещиться животные.  — Какие?  — Всякие разные. А что, у тебя тоже такое бывает?  Она обняла меня крепче. Чувствовался запах лука и чего-то сладкого.  — Нет. Я не такая как ты. Я обычная.  — Обычная… Мы все обычные. Я тоже обычный, сколько можно так угрюмо обо мне говорить? Будто никто из моей комнаты не псих — да они все ненормальные, веришь?  — Верю. Но ты все же постарайся не реагировать на них.  — Как? Этого не получается.  — Вот поэтому я и не хотела тебя брать.  Я обиделся еще больше и все же выудил себя из хватки. Я слышал много слов о том, что меня здесь быть не должно, и надо от меня срочно избавляться, но только не от Главной, которая здесь была нормальной.  — Хочешь знать правду, слушай. Я вообще-то думала, что ты уже большой.  — Я большой. — Ответил я и задрал голову.  — У меня не было выбора. Тебя оставили у ворот. Почти голого. У тебя слезились глаза, но ты не плакал. Стойко выдержал это время, пока тебя никто не замечал, будто ты всю жизнь до этого прожил, никем не замеченный и брошенный на произвол судьбы. Я не могла тебя не забрать. Но я уже тогда знала, что совершаю ошибку. Что тебя здесь не примут.  — И дело в том, что я не похож на них? Не похож на вас? Что у меня не такие глаза, не такое лицо?  — Дело не в этом. Будь оно так — ты бы просто был изгоем. А они тебя боятся, Егор. Понимаешь?  — Боятся?! Меня?! — опешил я и подобрал под себя ноги. Стянул ботинки вместе с носками и посмотрел на бледные скрюченные пальцы, будто ещё окончательно не выздоровевшие после того дня на улице перед воротами сарая. — Да там каждый вдвое больше меня. И по количеству их больше.  — И, тем не менее, они боятся как раз таки этого. Того, что ты маленький, а сильнее их вместе.  — Что-то по ним не видно, что им кажется, что я сильнее. — Сказал я, вспоминая, как переходила по кругу моя ценная дубленка, и как кулаки летали по воняющей тухлыми носками комнате.  Ваза в виде голой женщины будто насмехалась надо мной, и я отвернулся, будто это поможет.  — Ты поймешь это, когда станешь еще старше. — Тут она сглотнула, и шея её нервно дернулась, а я насторожился, поняв, что сейчас Главная углубится в диалог. Становилось страшно, и я чувствовал, как стекло пошлой вазы напрягается. — Ты же умеешь читать?  — Умею.  — Хорошо… — одними губами прошептала она, но больше ничего не сказала.  — Ты только что передумала. Хотела что-то сделать, но передумала. Скажи, что.  Теперь я видел, что она боится тоже. Что ей не нравится, как я её прочитал. Что я ненамеренно только что сделал ей больно, напугав до смерти, хотя эта женщина меня любила всем сердцем, наверное, даже больше чем Куо. Я не рассказывал ей ни о ней, ни об Архипе, ни о стаде, ни о Герде. Хотя Главная пыталась войти в моё положение, дырку в заборе она непременно заделает при одном моем упоминании уличных друзей. Взрослые — они такие. И хотя я почти не был знаком со взрослыми, знал, что они упрямые и обреченные на вечный серый мир, в котором видели только глупый и никому ненужный реализм. И для них вьюга севера — всего лишь вьюга севера, от которой нужно защищаться теплой одеждой, а для меня это была песня. Нежно льющаяся песня, играющая на сосульках, на снежинках и на заледеневших ветвях деревьев.  — Позже я обязательно тебе расскажу, хорошо? Я не хочу тебя пугать.  — Ты глупая. — Прошипел я, отчего Главная схватилась за сердце. Я спустил со стула босые ноги и встал на шершавый ковер. — Все взрослые глупые, и ты тоже. Просто ты добрее. Вы думаете, что детей надо оберегать, боитесь сказать им лишне слово, но при этом вы оберегаете себя. От страха за детей. Не понимая, что дети на самом деле гораздо разумнее вас. Скажи, что ты хотела сделать.  Ее глаза вспыхнули яростью, и Главная тоже поднялась. Несмотря на её рост, мне казалось, что я выше.  — Проделывай свои шалости с кем угодно, только не со мной. Я неуязвима.  — О чем ты? Какие шалости?  — Ты опасен, Егор. Хотел услышать честно? Хотел узнать правду? Ты опасен для них. Нет, ты не демон. Ты гораздо хуже. Потому что снаружи ты такой же ребенок: нежный, ранимый и беспомощный. Но внутри ты даже не подозреваешь, что в тебе бушует. И если бы не я, ты бы сейчас лежал в психиатрической клинике. Но я настояла, хотя остальные воспитатели смотрели на меня, как на больную.  В меня словно вставили нож по самую рукоятку, а затем покрутили. Это уже то, чего боялся я. Все это время в сарае меня настигали эти бешеные мысли, граничащие с сознанием, пока я спал и боялся, что действительно опасен. И хотя я не мог представить ни одной причины этому, я почему-то знал.  Я это было больно. Больнее любых ударов. Ещё с первой ночи здесь, когда я только познакомился с ребятами, мне уже казалось, что меня ненавидят не за внешность и не за характер. Они сразу же разглядели во мне то, что я сам пока разглядеть был не в силах.  — Что вы хотели мне показать? Зачем вы спрашивали, умею ли я читать? — Я передумала. И нет, ты не посмеешь отыграться на мне.  Я и не хотел отыгрываться. И поэтому было безумно сложно смотреть на неё и проникаться жалостью, а не злостью. Во мне смешались две сферы, совершенно не взаимодействующие друг с другом, как две противоположно заряженные частицы, а это взрыв. Вокруг кабинета снова забегала призрачная лайка, виляя хвостом и шевеля тонкими ушами. Она улыбалась своей волчьей мордой, терлась о голые ноги и согревала их. Но тревожность повышалась, ведь перед взором снова предстала собака, что неизбежно значило финал. Главная это видела. Она пыталась сделать вид, что все под контролем, хотя я нутром чувствовал её белый испуг. Я зажмурился, услышав новый громкий звук. Это было неизбежно. И я знал, что жертва — пошлая ваза, которая уже спустя миллисекунду вдребезги разлетелась по кабинету, ударив самой крупной её частью мне в щеку. Я провел рукой и заплакал при виде крови и от боли. Снова во мне играл все тот же нервный ребенок, и я всегда им был, а Главная только лишний раз пугала.  Она держалась за сердце и неравномерно дышала. Хотелось её успокоить, сказать, что я не нарочно, что не хотел сделать ей зла, но она только отдалилась, шаг за шагом. Это был конец?  — Я это случайно.  — Это же ты её разбил? Даже не думай сейчас пререкаться.  Мне ничего не оставалось кроме того как кивнуть. Главная была сильной, я был уверен, что она справится.  — Скажи, это было последнее выступление за сегодня? — спросила она, явно делая отсылку на то, что ранее подобные казусы происходили не так часто. Раньше она хотя бы могла списать опрокинутую кастрюлю с супом и иную разбитую посуду на общую неуклюжесть, а сейчас будто сразу убедилась в обратном. Я не стал говорить, что большинство подобных моментов действительно были спровоцированы не мной.  — Я не знаю.  И все же я гордился ею, что она не сдалась. Что не повиновалась. За это я подошел к ней, надеясь, что Главная не сбежит, и заключил ее в объятия.  — Спасибо, что пытаешься меня понять. 

***

Куо слушала меня так, как не слушал никто другой. Чуть наклонив голову, сдвинув густые брови и не двигалась, будто в тот момент для неё не существовало ничего кроме меня и моего рассказа. Герда рядом все ещё пыталась облизать моё лицо, но пока что у неё получалось только тыкать мокрым носом, а я настолько был поглощен всеми эмоциями сразу, что не замечал ничего прочего.  Закончил я на том, что моя деятельность опасна для жизни детей, и Главная непременно будет с этим что-то делать. Нельзя ради одного мальчика подвергать опасности жизни других.  Куо посмотрела на лениво перебирающих ногами в нескольких метрах от нас овец, села на коленки и прождала около минуты, на случай если я решу что-то добавить. Но я закончил и теперь пытался отдышаться.  — Выходит, тебя скоро здесь не будет.  — С чего ты взяла?  — От тебя избавятся. Тебя не будут держать там, где ты представляешь опасность.  — И ты в это веришь? — я шмыгнул сопливым носом и поглубже просел в снегу. Послышался хруст ломающегося льда: сегодня снег был покрыт лядяной оболочкой. Ветер басисто запел и обжег свободные от шарфа места на лице. Но ветви остались неподвижны, настолько они были тяжелыми под весом льда и снега.  — Нет. Но в то, что ты можешь то, что не умеют другие люди — верю.  — Но это же бред. Это звучит как… как глупость!   — Возможно. Но Герда не знает, что значит глупость. Она просто чует того, кто для неё особенный.  Услышав свое имя, Герда повернулась к Куо, махнув белоснежным хвостом у моего носа, а затем её позвал Архип, и она все же устремилась распугивать уставших и обленившихся овец.  — Просто знаешь, она ведь не в первый раз такого как ты учуяла.  — А что, был ещё один?  Она кивнула, но в капюшоне это не очень было заметно.  — Я знаю одного такого мальчика. И знаешь, ему тоже мерещились собаки, только не белые.  Мне казалось, что наш диалог напоминает разговор двух душевнобольных на соседних койках. Но Куо так не казалось, она говорила предельно серьезно, внушая у меня каждое слово и пихая его в меня, словно ложку с мерзкой кашей.  Тут она вздрогнула и отлепилась от забора. По проезжей тропе неуклюже и медленно ехала тяжело тарахтящая машина, переваливаясь с кочки на кочку. Куо пожала мне руку и без слов прощаний убежала к отцу, который общими усилиями с Гердой старался не подпустить глупых животных к машине. Я вылез из берлоги и прошагал к ребятам, если это можно так назвать, потому что шел я по неубранной дороге, наступая в те следы по колено, которые проделал по пути сюда. Почти замерзшие от любопытства мальчишки прекратили игру в снежки и начали пихать друг-друга, не толкая только меня.  Двери открылись, и из них вышли два богато одетых человечка, чьи движения даже в суровой погоде и неудобных костюмах казались изысканными и аккуратными. Я никогда ранее не видел настолько аристократичных по всей своей натуре людей. Я дивился, как можно настолько ровно держать спину, хотя та скрывалась под слоями шерсти. Сама судьба велела бежать за ними, по пути расстегивая шубку, и когда я оказался внутри, Главная сразу же схватила меня за плечо, повернув лицом к гостям, и тогда я ахнул.  Они оба были такими же. Будто с моего народа: большеглазые и светлолицые, только это их ничуть не смущало, они не пытались сузить глаза и закрыться от остальных, чтобы не спровоцировать лишние взгляды, они напротив подчеркивали свою непохожесть, ярко улыбаясь во все зубы.  Женщина почти плакала. Она присела на корточки и аккуратно коснулась моих рук, боясь их повредить.  — Привет, малыш. — Сказала она с добротой, с которой ко мне ранее никто не обращался. Кусочки снега, осевшие на шарфе, сыпались на пол, как ледяной дождь, и таяли под ногами. Я потер кулаками застланные инеем глаза и открыл их пошире, пытаясь разглядеть неизвестную полностью.  — Здравствуйте. — Отчужденно ответил я и почесал варежкой нос.  Главная возвышалась над нами как-то злобно, будто боялась сказать лишнего. Она отвела мужчину в сторону и начала что-то очень активно ему рассказывать, бурно жестикулируя и то и дело возвращаясь вниманием к нам.  — Нам сказали, тебя тут не любят.  Я вздохнул, стягивая с себя дущащую одежду и вешая ее на дряхлые и ломкие вешалки. Когда я остался в одном свитере и теплых штанах, женщина испуганно поджала губы.  — Ты очень худой.  Она наверняка знала, что, если снять оставшуюся одежду, от меня останутся только кости. Но меня уже сейчас раздражала жалость и меланхолия, пылавшая в ней, стоило ей повстречать меня.  — Я нормальный. — Ответил я и переобулся в старые кеды, с трудом сунув в них ноги, одетые в шерстяные носки. Те задрались на щиколотке, и шерсть неприятно покалывала.  Вскоре позвали и её, и оба моих родных скрылись в нашем любимом кабинете, у которого я долго высился с желанием прислонить ухо, дабы услышать хотя-бы отголоски фраз, но пересилил себя и вернулся в комнату.  — Как Куо? — Бэтэ опустил книгу и обнажил зубы. Я ничего не ответил.  — Вы видели, кто приехал? — послышалось с соседней кровати, и Хаан перестал ковырять в носу и открыл занавески. — Похоже, забрать кого-то.  — Они одного лица с Пучеглазым. Вдруг, за ним?  — За мной? — удивился я, и то ли от страха, то ли от голода, но живот заурчал. — Смеешься? Он с нами навечно. Такого как он не забирают. — Бросил в ответ Бэтэ, ожидая от меня очередного вброса, за который можно будет накинутся.  — А ты тут ненадолго.  — В смысле?  — Ты сдохнешь скоро. — Пожал плечами я и вытер под носом текущие сопли. Бэтэ в непонимании скрылся обратно за книгой, в этот раз никак не отреагировав, но мне почему-то показалось, что пальцы его задрожали. Я не понял, что стало причиной такой внезапной напавшей тишины, и уже было пришел в себя, как Хаан пнул меня по ноге, заставив смотреть на себя.  — Верни слова назад.  — Что?  — Повторяю, — он приблизился почти вплотную, и на таком расстоянии я мог разглядеть тонкую вену на виске. — Верни слова назад.  Дверь распахнулась, являя перед нами Главную. Одним движением трости она отпихнула от меня Хаана и взяла меня за руку.  — Что здесь творится?  — Егор желал Бэтэ смерти.  Главная явно разозлилась. Об этом свидетельствовала жестокость и навязчивость ее движений, когда она выудила меня из комнаты, тряхнула, и уже в следующую минуту я снова стоял перед ней в кабинете.  — Как тебе молодые люди? — Вполне приличные.  — Они заберут тебя, как появится время.  Тело моё начало таять, и я медленно спустился по стенке на пол, ненавидя этот мир каждой клеточкой.  — Не смотри на меня так. Я была открыта для тебя, но я не могу жертвовать сараем. Понимаешь?  — Зачем тогда ты забрала меня? Почему не оставила умирать на улице? Ты же знаешь, что я никому не нужен.  Вместо ответа она отодвинула маленький шкафчик с грохотом, вызволила оттуда старый сверток и всучила мне.  — Читай. — Прохрипела она, пока держала в дрожащих пальцах бумажку. — Это записка, которая лежала в твоем кармане в ту ночь. Читай все.  Я больше не могу. Я любила его всем сердцем, мирилась со всеми странностями, но он не собирался с собой совладать. Он ненавидел меня. Он пугал всех в округе, у кошек дыбилась шерсть, когда он просто выходил на улицу. По ночам я слышала из его комнаты лай, но там не было собак. Он измучил меня. Заставил похудеть на десять килограмм. Он пробрался ко мне в мозг, как паразит, пустил по нему свои отростки, стал управлять сознанием. Я не знаю, откуда он взялся, но он не мой сын. Я больше не смогла. Сделайте с ним что-то. Я не хочу, чтобы он был несчастен.  — Она умерла. — Сказал я, когда прочитал последнее слово.  — Откуда ты знаешь?  — Когда ты меня обнимала в ту ночь. Моя лайка лакала чью-то кровь. А потом стало легко. Это значило, что она умерла.  — Она сбросилась с окна. Это ты знал?  Я помотал головой и порвал записку, раскрошив остатки по полу.  — Зачем ты отдаешь меня им? Думаешь, они ничего не заметят?  — Они все знают. Я рассказала. Они утверждали, что смогут с тобой возиться.  — Ты же знаешь, что они блефуют.  — У меня нет другого выбора.  — Ты говоришь это всегда.  Так уж получилось, и Главная об этом знала, но не говорила. Когда умерла моя мать, моя лайка выбрала другого человека, в которого мне предстояло проникнуть. Но Главная была сильнее. Она не подпускала меня к себе ближе, чем следовало бы. Я не мог предугадать, что будет с ней после того, как я исчезну из её жизни, взорвав мосты и спрятав все ключи и надежды вернуться обратно. Но я по любому это узнаю. Общаясь с этими людьми лицом к лицу, мой организм будто терял детские черты, и мне это не нравилось. Я хотел избавиться от таких же мерзких паразитов, заставляющих меня трезвонить по ночам и лаять, пугать этим адекватных людей. Мне это было не нужно. Все это время мной управляли как марионеткой, связывая невидимыми нитями ноги и руки, но одновременно с этим давая свободу.  — Главная… — вдруг прошептал я, схватившись за горло. Главная вскочила с места и подбежала ко мне, когда я уже опрокинулся и начал тяжело дышать. Моя лайка шла, оставляя за собой кровавые следы. Она выла, но не от боли. От злости.  — Егорушка, ты чего?  — Чердак. Пожалуйста. Срочно.  — Что?  — Беги на чердак! Беги!  Она метнулась вон, обронив по пути стопку книг, а я пытался ухватить свою лайку за хвост, старался не дать ей фору и успокоить. Но она уже кого-то разрывала, а на снег падали красные брызги. Крик, нет, вопль из коридора стал для меня последней надеждой. Я выбежал из кабинета и сразу же наткнулся на искаженного ужасом Хаана, который упал передо мной на колени и горько взвыл.  — Он мертв. Ты убил его.  Я был прав.