Айан. Почему воздух такой приторный?

Север простирался надо мной блеклой пеленой, он яркими вспышками играл по небу, а сильные снегопады порой сменялись черной пургой, беспросветной и громкой. Север играл в щелях от окон, морозил щеки и слезил глаза, но никогда ещё он не вызывал у меня чего-то более, нежели просто восхищение. Я бродил по сугробам, проваливаясь в них по бедра, валялся под хвойными деревьями, ветви которых серебрились и переливались всеми цветами радуги. И я ненавидел тех, кто имел совесть сказать, что север не имеет цвета. Что он лениво белый, порой даже серый, а во время метелей непроглядный и мерзкий. Я бродил по не прочищенным дорогам, поскальзываясь с каждым шагом и дыша морозным воздухом, ловил мокрую вьюгу в обледеневшие глаза, смахивал с ресниц иней и жался в теплые одежды. Иногда краем уха слышал, как завязнет в снегу автомобиль и как жмет на газ водитель, пытаясь вызволить шины из цепких лап севера.  Я жил здесь всю жизнь и не видал другого места. Но я был уверен, нет ни одного города, ни одного пляжа и ни одной планеты, где было бы лучше, где было бы просторнее и свободнее. Наша юрта распластался на отшибе у оврага, прикрытая деревьями и убаюканная вечной мерзлотой. Я подолгу сидел у камелька, грел красные руки и спал прям на полу, и ни разу за все это время мне не было холодно. Ребят приносило сюда, как мне иногда казалось, ветром. И только Гераски умел играть на хомусе. Мы засыпали под космические звуки и слушали, как тихо жгутся в топке бревна.  Но так было редко. А зачастую я пропадал в городе. Холодном безмолвном городе. Ходил по убранным идеально белым улочкам, покрытым туманом, над которыми висли такие же белые провода. Заблудиться было несложно, особенно по ночам, когда видимость была нулевая, а ты помнил местонахождения дома только мышечно. И все равно я любил север, каким бы он передо мной бы не предстал.  Север был мной. Я начал это понимать задолго до того, как появился в юрте. И мне нравилось осознавать, что я чем-то выделяюсь из толпы, пусть не внешностью, но способностями уж точно. И клал я болт на то, что на людях я свои способности показывать не мог. Я знал только себя и тех, кто находился со мной в юрте, и для меня выходцы из нашего рода способностей заканчивались. Но нет, я ошибался, и признался в этом окончательно, когда встретил того, которого смог вычислить сразу же, стоило этому человеку переступить порог моего дома.  Я стоял у домофона и искал подходящие ключи. В огромных варежках это было делать неудобно, а из карманов валилось все ненужное, от сухой мандариновой кожуры, спрятанной туда ещё прошлой зимой, до фантиков от дешевых конфет. В подъезде я постучал ботинками и было направился вверх, как мне навстречу вышли два крепких мужика, тащащих диван и то и дело коротко и тяжело вздыхая. Сразу же за ними отправилась приятная на вид, но уставшая женщина с двумя огромными сумками, одна ручка из которых была оторвана, а дверь ей придержал парень моего возраста, вероятно, её сын.  Мне редко когда с первого взгляда нравились люди, но этот парень был исключением. Даже если не брать в счет его порядком изнеможенный вид, чуть прикрытые глаза, под которыми расцветали спелые синяки, он держался слишком уверенно. Скорее всего, чтобы не навредить маме, которая и без того казалась почти убитой. Он лишь мельком взглянул на меня и сразу же забыл, потому что сам был сосредоточен на валящихся у него из рук пакетов. На лице, бледном, как снег под самым ярким солнцем, выступали ярко выраженные вены, за завитками которых я даже успел проследить, прежде чем парень успел меня обогнать.  — Подождите, девушка! — начало за меня моё эго, и я взбежал по ступенькам, сразу же начав выхватывать из цепких пальцев тяжелые сумки. — Давайте я вам помогу.  — Ой, спасибо! Нам недалеко, на третий этаж.  Меня озарила свежая улыбка, отчего сухие и покусанные губы, кажется, треснули. Все таки давно я не улыбался…  — На третий? Так мы ж с вами соседи, получается! А я думал, появится ли кто в той квартире, иль нет.  — Вы что, один живете?  — Приходится. Учусь, а родители загородом.  — Ну надо же, совсем ещё ребенок!  По пути на третий этаж эта дама просветила меня чуть не не во все аспекты её личной жизни, начиная с того, что все мужики козлы, особенно её бывший муж, заканчивая тем, как они с сыном экстренно искали свободную и недорогую квартиру, чтобы съехать туда как можно скорее. «Как можно скорее» — звучало странно, учитывая размер дивана, который занесли мужики. Хотя не мне судить, может этот диван — самая большая ценность семьи, и вывозить нужно было в первую очередь.  Скромный сын дамы краснел с каждым её словом, а я любовался тем, как его белое лицо багровеет и едва сдерживал уже искреннюю, не натянутую улыбку. Он неуверенно переступал с ноги на ногу, ненадолго останавливаясь, чтобы размять ладони, на которых отпечатались ручки от пакетов. Он даже не думал затыкать болтушку мать, хотя явно хотел.  «Славный малый», — подумал я и занес в пустую пыльную квартиру сумки.  — Спасибо вам, наш новый сосед!  — Спасибо. — Эхом повторил за ней парень и протянул мне болезненную и вялую руку. Я крепко пожал её и подивился её хлипкости, будто надави я сильнее, та бы раскрошилась в порошок.  — Всегда пожалуйста. Есть ещё вещи?  — Нет, нет. Мы все занесли. Только вот, у нас даже чая нет вас напоить.  — Что вы, не стоит! Вы лучше сами приходите, когда расположитесь. — Ответил я, вспоминая, что осталось от маминого пирога, который она привезла позавчера. Семейка мне нравилась. Новый сосед выглядел как ангел, лицо которого можно было испортить, если неумело обратиться с его чуткостью. Но я уже давно не велся на ангельские рожицы, в особенности на те, которые были не похожи на меня. Парень хоть и северянин, но скорее европейский.  — Егор, закрой машину, пожалуйста, — улыбнулась ему мать, кидая в слабые руки маленькие черные ключики. Егор кивнул ей в ответ и медленно пошел по лестнице, я же в свое время не упустил возможности пристроиться к нему, идя почти плечом к плечу.  — Зря ты подсел ей на уши, — кинул мне он, когда дверь подъезда с треском открылась, разбив на навесе тонкую блестящую сосульку. — Она ж теперь от тебя не отстанет.  — Ну и ладно.  Когда Егор закрыл миниатюрную бордовую ладу, он сунул ключи в карман куртки аляски, облеплявшей худое тело, и вдруг замер напротив меня, морща от холода красный крючковатый нос.  — Зачем ты пошел за мной? — спросил он, сощурив глаза и глядя ими на меня с явным неодобрением, будто с этого момента он разгадал меня всего, изучил вдоль и поперек, заглянув в прошлое и вычислив все мои нестандартные способности.  И тогда я вдруг понял, что попался на его удочку. Что он сильнее меня. И что сколько бы я не пытался внушить ему то, что обычно у меня получилось провернуть с другими людьми, с ним у меня этого не получится. Он прогадал меня, разузнал наперед все мои действия, и просто без слов предупредил, что с ним такие шутки плохи.  — Просто познакомиться. — Ответил тогда я, заметив, что Егор переживает и даже трясется. Он улыбнулся, показав красные десны, и прошел мимо, толкнув меня плечом, и сквозь куртку обжег горечью своей силы.  В тот вечер я надеялся, что мне показалось. Что я просто сильно устал, написал три контрольных за день, замерз на улице и выкурил слишком много сигарет, задурманивших моё сознание. Я на том и порешил, спокойно лег спать и закрыл глаза, вот только образ этого вялого мальчишки не выходил из головы. Ну не могло же такого произойти, не могла одна его фраза выбить меня из колеи.  Однако, как оказалось позже, могла. И десятники сотен его последующих фраз тоже. Мы выходили из дверей, обменивались парочкой незамысловатых слов, и каждый раз меня бросало то в жар, то в холод. Он смотрел сквозь меня, смотрел в душу, которой не было. И меня то тянуло к нему необычайной силой, то отталкивало с ещё большей мощностью. Я с каждой встречей с ним все больше задерживался в дверях, чуть дольше изучал его легкую воздушную походку, пытаясь найти в нём то, что так быстро нашел он во мне, и не находил. Как-то раз мы встретились по пути со школы. Егор был на домашнем обучении, и тут ему повезло. Я курил из последних сил, позволяя голове становиться тяжелой, когда увидел выходящего из магазина Егора, разворачивающего по пути маленькую упаковку с жвачкой. Он меня заметил, и я лишь быстро взмахнул тонкой покрасневшей от холода рукой, и отправился дальше, а он вдруг решил, что хватит меня терпеть, и в то же мгновенье прижал меня к стене дома, надавив ладонью на грудную клетку, которая могла разбиться под его тяжелой хваткой. Он был взбудоражен, волосы мои стояли дыбом, а я под его навесом и бровью не повел. И как-то меня рассмешило все это, наверное потому что я сразу понял причину такой резкой вспышки ненависти.  — Ну? — безразлично спросил я. — Будет какая-то кульминация?  — Что ты творишь? — прошипел сквозь зубы он.  — Живу. Слушай, если твоя мамка нас из окна увидит, она перестанет мне серенады петь. Так что отпустил бы ты меня, или хотя бы переместился на метров пять.  — Меня моя мамка сейчас в последнюю очередь волнует. — Ответил он, злясь на себя все больше, что не может вывести меня на чистую воду. Я пожал плечами и опустил голову, демонстрируя, что все эти детские шалости мне порядком надоели.  — Ты меня не удивишь своими причудами. Я чую их за километр. — Сказал я и пронаблюдал за расширяющимися зрачками.  — Каким образом?  В следующее мгновенье он скорчился от боли, пронзившей его живот, будто в него только что вонзили нож. Я досконально знал это ощущение, когда острая горечь разливается по венам, и также громко ударяет в голову. Он все понял. Он ведь умный мальчик. Спустя пару секунд я снял с него боль, и она прекратилась также быстро и резко, как началась, и он в недоумении уставился на меня, невинно вырисовывающего на припорошенной снегом трубе снежинки. Я палец о палец не ударил. Мои руки были сжаты за спиной точно также как и минуту назад.    — Ты не особенный. — Только лишь сказал я и ловко вылез из мертвой хватки, которая оказалась до безумия слабой. — Я такой же.  Долго он смотрел мне вслед, и с тех пор он навеки поселился в этом недоумении. Я разбил его романтику, разбил его чувство совершенства. И даже жалко где-то в душе его обиду, зная, какой путь он проделал, чтобы смириться со своей судьбой, я проникался уважением, ведь в свое время я был на грани ужасного.  Лес раскрылся передо мной как на живой картине. Черный, лишь иссиние силуэты деревьев неподвижно извивались, образуя четкие углы и кресты. Я смотрел поодаль, надеясь не увидеть в темных закоулках ни души, но волноваться было незачем: здесь почти никогда никто не ходил, а если кто-то и удосужится заметить меня, он не придаст особого значения. Для него я окажусь иллюзией, человеком за гранью его сознания. Возможно, он подумает, что сходит с ума. Людям чаще поверить в свою ненормальность, чем в реальную картинку и в то, что все вокруг ненормальные кроме него самого.  Меня вызывали туда в срочном порядке. Скорее нет, вызывался я. Закрыв глаза, нажав на нужную кнопку, услышал звон, свидетельствующий о срочном вызове. Нужно добежать до мирового дерева, самое высокое из всех, что были в лесу, которое обычному человеку кажется странным, нестандартным для наших просторов. Оно оказалось передо мной быстрее, чем я на то рассчитывал. Я смотрел на его витающие в облаках самые высокие листья, чувствовал шевеление корней под ногами. Маленькое дупло, куда бы не пролез человек, для меня оказалось огромным и удобным, и в следующее мгновенье яркое солнце ударило по толстым векам.  Мне мягко и нежно проводят пальцами по затылку. Митя свободной рукой помешивает в кастрюльке что-то подозрительно пахнущее мерзкой травой, и пока что из всех собрались только мы. Железная палочка бьет по дну кастрюли, эхом взлетая к вершине шатра, как перемешанное дыхание нас обоих. Это дыхание, этот шум и ненавязчивый холод — то, что я зову домом, где я живу настоящим и где хоть и воняет, но по-доброму. Пальцы дальше продолжают нанизывать мои кудряшки, острые ногти чуть царапают кожу, но я не ною, а потихоньку просыпаюсь, мурлыча под нос и слушая щебетания Мити под ухом.  Он тоже напоминает мне Егора. Я уверен, из той жизни, из которой он явился, он принес много недоумений касательно своей принадлежности. У нас здесь все перемешано, и ни один из нас уж точно не точная копия другого.  — Ты устал. — Говорит Митя, пока моя голова покоится на его худом колене. — Подготовка с среднего мира тебя изрядно выматывает.  — Но она мне нужна. — Изнеможенно отвечаю я. Когда мы покинем юрту, мне придется остаться жить там.  — А мы его покинем. — Митя вздыхает, но не задает вопрос, о котором мы оба догадываемся. Зачем нам юрта, если мы так или иначе о ней забудем?  Нам не отвечали уже очень давно. И, скорее всего, так и не ответят.  Проходит не больше десяти минут, когда все собираются. Гераски с ненавистью толкает Митю в бок, когда тот приближается к нему более чем на пару сантиметров, Оля наблюдает за всем этим с презрением и даже завистью, а Куо разглаживает шерсть лохматой Герды, чья голова мирно покоится на её коленях.  Басит появляется последним. Безразличный и отстраненный, он занимает свое ложе и устало проводит ладонью по пыльному очагу. Мы с Митей и Гераски по турецки сидим на небольшом матрасе, покрытым узорчатым одеялом, почти лежа друг на друге и то и дело зевая от усталости. Басит греет у камелька большие ладони, пока не решаясь начать.  — Я жду, когда Айан начнет.  Чуть напрягшийся под моим плечом Митя неприлично направляет свои скучно-серые глаза на меня. Он, юркая и резвая лошадка, никогда не способен замереть хотя бы на секунду, ждет новой ссоры, нового шока, поразившего всю юрту.  — Мне кажется, мой новый сосед один из нас.  — Как ты это понял? — спрашивает Басит.  — Я почувствовал. А он почувствовал меня.  — Ты же знаешь, что наша юрта уже сформировалось. Здесь не может быть новеньких.  — Как его зовут, Айан? — Куо дергается и перестает гладить Герду. Тонкий подбородок начинает быстро дрожать, когда я называю имя. Я сразу понимаю, что не от холода, сочившегося из двери, Куо так дрожит, а знает она явно больше меня, вот только молчит уже около минуты.  — Она же сейчас расплачется. — Морщится Гераски и в очередной раз пихает Митю. — Да ты когда-нибудь отцепишься от меня или нет? — белое лицо, чуть сплющенный маленький нос и совсем узкие глаза, уже чем мои, которые почти никогда не моргают. Митя, искренний и тонкий, любит его и остальных всем сердцем, и совершенно не обижается. Лишь отсиживается подальше от Гераски и обнимает костлявыми руками колени, подпирая одним из них щеку. Никто и не думает меня слушать и вникать в смысл сказанного. В соседнем углу Оля, некрасивая и щекастая, расчесывает волосы-мочалку, которые электризуются и топорщатся во все стороны. Двумя словами, творится балаган, как на уроке скучного учителя, пытающегося обратить хотя бы малейшее внимание на себя и свой рассказ. И никакого общего обсуждения не существует. Куо вся издергалась. Сидит, как последний псих, пытаясь совладать с собой и перестать совершать навязчивые движения плечом.  — Мне кажется, я знакома с ним. — Говорит она тонким голосом, будто боясь и сомневаясь, а можно ли вообще нам это слышать. — И где ты его видела? — Басит вздыхает, из-за чего все вокруг понимают, что ему абсолютно плевать.  — Я уже не помню. Это было ой как давно.  — Ну и дура. — Гераски закидывает ногу на ногу, но не успевает устроиться удобнее, потому что оказавшийся снизу у матраса Вова пережимает ему горло, на что Гераски бьет ему локтем по носу, и в следующую секунду на шерстяной ковер брызгает кровь.  Быстро, однако, он разбил ему нос. Басит швыряет Гераски в сторону, где его за подмышки уже пытается оттащить Митя, а поехавший разумом от шока Вова утирает белым рукавом нос, а другой рукой пытается заправить за ухо приклеенные к потному лбу волосы. Я на все это смотрю с досадой, что Гераски замечает, и по-дружески и одновременно с ноткой стеба бьет меня по плечу.  — Не обесуй, друг, он первый полез.  Красная Куо, понимающая, что все произошло из-за неё, из последних сил цепляется за холку Герды, не давая ей вступить в уже закончившуюся драку. По щекам действительно начинают литься слезы, и Оля заботливо обнимает подругу за плечи, разглаживая пальцами аккуратно вплетенные в толстые косы красные ленты.  Так заканчивается (порой и начинается) любое обсуждение. Иногда Гераски крутит пальцем у виска, когда я распинаюсь о любви к юрте, и говорит, что он скорее наведается в преисподнюю, нежели проведет здесь остаток своих снов. Но я знал, что хуже места, чем корни дерева не найти.  Когда все кроме нас с ним теряются в материальном мире, Гераски ещё долго пришивает к любимой кофте, порванной Вовой, заплатку, то и дело бурча себе под нос и изредка поглядывая на меня.  — То есть, если я приведу его к нам, вы его не примете?  — Басит же сказал, — отвечает тот и матерится, когда колется иголкой, и начинает трясти кистью. — Если его здесь нет, значит уже не будет. Юрта уже сформирована.  — Но он же должен принадлежать хотя бы одному измерению. Он не может быть простым беспризорником.  — Поговори с ним и узнай получше. Но если честно, — Гераски оборачивается на дверь, за которым самой последней скрылась копна волос Оли, и сглатывает. Кадык нервно дергается, и Гераски ползет ко мне, перед этим аккуратно уложив иголку на кусочек ткани. — Если честно, меня порядком достала твоя зацикленность на юрте.  — Я знаю. — Грубо отрезаю я, но понимаю, что Гераски уже не остановить. Он смотрит наверх, где тонкие досточки по кругу собираются в центре, словно над нами открыли огромный белый зонт, трет глаза от яркого света, пронизывающим тканевые стены юрты, и медленно начинает изучать остальное убранство, оценивая, предполагая, что может меня так цеплять. Наши фотографии плохого качества, расклеенные где попало, на одной из которых грязный и злой Гераски впервые пьет Иван-чай. (его заставила Оля) Расписанный красными цветами шарф с золотой бахромой, аккуратно повешенный на доски, веревочный бак с пледами, которые уже давно были растасканы по всем уголкам и небрежно валялись где попало, красный закол, тоже почему-то висящий так, будто это украшение, а не обычное приспособление для ловли рыбы. Он ни разу и не снимался оттуда, хотя Митя как-то раз строго настрого запретил его выкидывать, обещая, что хотя бы раз сходит на рыбалку. Это произошло около года назад, но рыбалки так и не случилось. В моей голове не укладывается, как при наличии всего этого Гераски может искренне ненавидеть нашу юрту.  — Идеального мира не существует, Айан. Ты это себе придумываешь, чтобы убежать от реальной жизни. А все твои проблемы — всего лишь тупики ограниченного восприятия.  — А что если вот моя реальная жизнь? А то, что происходит там, это как раз таки другая жизнь? Ты не думал над этим?  Гераски мотает головой и снова принимается зашивать кофту. Красная с белым воротником. Гераски любит её как дитя, и странно, что после того, как Вова порвал ее, он не набросился на него очередной лавиной избиений.   — Если бы это был идеальный мир, никто бы не дрался и не ненавидел бы друг-друга.  — Так может дело в тебе? — спрашиваю я, внезапно выйдя из под контроля и прекрасно давая себе отчет, что для Гераски эта фраза, вероятно, может послужить сигналом к действию. Но он даже бровью не ведет. — У тебя у единственного нет животного облика. Может это ты лишний? И вместо тебя нам нужен Егор?  — Следи за своим языком, — а потом он ещё тихо добавляет, — подонок.  — Я не подонок.  — Самый настоящий. Строишь из себя белого пушистого, ангела с несчастной жизнью и нежной кожей, а сам далеко не ушел ни от одного человека здесь, и от меня в том числе. Я ведь такой же как и ты, просто не скрываю в себе ту сучность, с которой рождается каждый. И это делает тебя картонкой, понимаешь?  — Ты думаешь, что я картонка? Что у меня нет личности и характера?  Он капает и выставляет перед лицом указательный палец, демонстрируя, что я буквально в двух словах описал его длинную мысль.  — Подумай над этим, Айан. И прекрати, в конце концов, выщипывать брови.  И само так получается, что я смотрю в зеркало. Гераски вместе со мной, игриво улыбаясь своей фирменной улыбочкой, которая появляется на нем реже редкого, и приглаживает мизинцем и большим пальцем свои густые и отросшие брови.  — Это тут при чем?  — При том, что это делает тебя ещё более ненастоящим. Все красивые люди одинаковые, ты не замечал?  — Нет красивых и некрасивых. Все люди…  Он аж шипит от приторности моих слов, растопыривает пальцы, что я пугаюсь такой бурной реакции и одновременно проникаюсь желанием треснуть по его искаженной морде кулаком.  — Попа не слипнется от таких сладостей? Что за двуличие, Айан? Говоришь, что не существует красивых и некрасивых, а сам из кожи вон лезешь, чтобы стать идеальным. А ещё, чтобы опровергнуть твои слова, могу задать тебе один простой вопрос. Ты бы переспал с Олькой?  — Это другое. — Как раз таки нет. Ты бы не переспал с Олькой, потому что она страшная, как черт. Щеки круглые, нос горбатый, как у бабы яги. А вот с сексуальной актрисой с вылизанной до невозможности фигурой и лицом переспал бы. Вы все такие банальные, обученные мнением общества, внимающие их словам, впитывающие их как губки, но стоит вам задать каверзный вопрос, вы превращаетесь в слепых котят. Теряетесь и не можете связать и двух слов. Так что расслабься, Айан. И прекрати выщипывать брови.  — Гераски натягивает на себя кофту и ещё немного крутится перед зеркалом, рассматривая швы. Затем хватает со стола хабылык, небольшую тросточку длиной не больше двадцати сантиметров, и метает её мне. Я ловлю за другой конец и опускаю её на мягкий ковер, выдыхая вместе с воздухом злость и осознание своей никчемности. Когда поднимаю голову, Гераски уже нет, зато из двери сочится ветерок, и я понимаю, что остался здесь один.