Глава 24. Истина в палочке

31 декабря 2001 г. Он вернулся домой раньше, чем ожидал, после очередной паршивой встречи с французским послом. Они неделями спорили о сделке. Несмотря на то, что это был канун нового года — его, черт возьми, день рождения, хотя никто об этом не знал, — им нужна была последняя встреча, чтобы обсудить детали. Французы хотели снизить налоги на магические товары, ввозимые в Британию, а ему нужна была их поддержка в его попытке свергнуть нынешнего лидера Европейского магического союза, грозную немецкую ведьму Анджелику Меркато. Сделка едва не сорвалась, но все пошло в гору, когда Волдеморт выхватил палочку и раздал серию Империо, в результате чего французы передали ему права своей страны на ведение переговоров в Европейском магическом союзе. Кингсли Бруствер, его главный переговорщик, к тому времени твердо убежденный сторонник того, что цель оправдывает средства, включая использование Непростительных, едва успел моргнуть глазом. Устало протирая глаза — он уже столько раз ложился спать далеко за полночь, а маленький сын не давал им спать в самое неподходящее время — Волдеморт услышал голоса, доносившиеся из гостиной. Тяжело вздохнув, он сел в соседнем кабинете, чтобы не выдать своего присутствия, не готовый принимать гостей в данный момент. Он откинулся на спинку стула, закрыв глаза, и голоса из другой комнаты вторглись в комнату, почти убаюкивая его. Это были, конечно же, Гермиона — он почувствовал, как его губы растянулись в улыбке от ее оживленного голоса — и Джинни Поттер. Третий голос тоже был знаком — это была их странная подруга, Луна Лавгуд, которая была на последних месяцах беременности. Она редко бывала рядом, но их дружба казалась достаточно крепкой: Лавгуд присылала им открытки со всего света. Младенцы молчали, и он предположил, что сын спит. Его сын… При мысли об этих маленьких кулачках и этих черных, внимательных глазах, которые, казалось, следили за ним по комнате, внутри разлилось теплое, приятное чувство. И о его ведьме, мучительно переживающей роды, а затем первые болезненные кормления и последовавшую за этим нехватку сна. Несмотря на гормональный дисбаланс и, казалось бы, случайные вспышки слез и радости, она чувствовала себя прекрасно, и Волдеморт обнаружил, что очень гордится ею. После смерти Поттера и заключения Уизли в Азкабане он и Гермиона жили в доме номер 12 на площади Гриммо, составляя компанию Джинни Поттер. Две ведьмы поддерживали друг друга в горе и во время беременности, и, к своему удивлению, он понял, что Джинни Поттер ему действительно нравится. Она была умной и смелой, но самое главное заключалось в том, что Гермиона нуждалась в своей подруге после потери Поттера и Рона Уизли. Джинни Поттер стала полезна. Вспоминая первые дни своей полной победы, он устало улыбнулся. Его речь на похоронах Поттера тронула весь волшебный мир. Проявление сострадания и милосердия по просьбе убитой горем семьи Уизли, приговорившей Рона Уизли к пожизненному заключению в Азкабане вместо поцелуя дементора, еще больше укрепило его репутацию как в глазах общественности, так и среди членов Ордена Феникса. «Милосердный правитель». Они были очень далеки от истины. «Правда, странно», — размышлял он. Узнать, что он любит Гермиону и заботится о своей маленькой семье, а затем смириться с тем, что ему нравится Гарри Поттер, и даже скучать по нему — все это до сих пор казалось чем-то непостижимым. Будь обстоятельства иными, он бы предпочел оставить Поттера в живых и использовать Уизли для других целей. В конечном итоге весь этот опыт пошел ему на пользу. Волдеморт был уверен, что сделал правильный выбор. Освоение новых для себя чувств также помогало ему лучше, богаче имитировать эмоции. Более того, он стал еще лучше манипулировать людьми, просто добавив к своей игре больше реального жизненного опыта. Как бы то ни было, люди его любили, позволяя ему протаскивать самые спорные решения через Визенгамот, поскольку этого либо не замечали, либо просто закрывали на это глаза. Ровный гул голосов, доносившихся сквозь открытые французские двери, успокаивал, хотя что-то тревожило его в глубине души. Зевнув, Волдеморт решил не обращать на это внимания, вместо этого задумавшись, не сможет ли он хоть немного вздремнуть прямо здесь. Если бы он поспал немного, то, возможно, было бы не так тяжело просыпаться от криков сына в три часа ночи. Он размял шею, чувствуя, как растягиваются узлы в мышцах шеи. Да, он вздремнет, он это заслужил. Ровно год назад он вступил в новую для себя эпоху, и теперь Британия прочно принадлежала ему, и он заложил основу для завоевания Европы, заручившись на время поддержкой Франции. Возможно, даже… Он резко распахнул глаза, когда слова ведьм насторожили его. О чем они говорили? Волдеморт сосредоточился, вникая в разговор. — Заклинание на меня не действует, — твердо заявила Луна Лавгуд. — Это потому, что ребенок еще не родился, или потому, что я неправильно его накладываю? Возмущенная Джинни Поттер воскликнула: — Луна! Ты хочешь сказать, что до сих пор не знаешь, кто отец?! Лавгуд усмехнулась. — Не удивляйся так, Джинни! Я просто наслаждалась жизнью. Хотя, честно говоря, я понятия не имею, кто отец, и даже волшебник он или маггл. В Гоа был такой праздник любви на солнцестояние, знаешь ли, и было такое хорошее настроение, столько волшебников и магглов общались, и… — Пожалуйста, никаких подробностей, — умоляла Джинни. Гермиона вмешалась: — Мы бы с удовольствием послушали о твоих подвигах в другой раз, Луна, но сейчас мы обе застряли в молоке и подгузниках, так что секс — это самое последнее, что о чем мы бы хотели говорить… — Я вообще больше никогда не буду заниматься сексом, — прервала ее Джинни Уизли мрачным голосом. Последовала короткая пауза, и то, что сказала Гермиона, было именно тем, что вывело его из задумчивости. Ее голос был властным и поучительным: — Луна, я покажу тебе заклинание. Конечно, оно не подействует на плод в животе, все это знают, но позволь мне продемонстрировать. Джинни?.. — Нет, не на маленьком Джеймсе, — поспешно сказала Джинни, ее голос дрогнул. — Не могу смотреть на его имя, оно только заставляет меня… — Конечно, — успокаивающе сказала его жена, а затем отчетливо произнесла: — Ревелис Патронаж. Волдеморт застыл на стуле. В гостиной воцарилась гробовая тишина. Кратковременное потрясение быстро прошло, и он, пошатываясь, двинулся вперед, к открытой двери, чтобы заглянуть в комнату и посмотреть, как отреагирует его ведьма. Она сидела на диване, ее лицо было пепельно-белым, рот приоткрыт. Малыш Поттер ворковал на своем коврике, а другие ведьмы безучастно смотрели на результаты ее заклинания, висящие пылающими буквами над колыбелью сына. Люлька тихонько покачивалась под специальным заклинанием, малыш поднял маленькие ручки к голове. Приведенные выше слова наглядно и правдиво продемонстрировали имена предков их сына… Гермиона Джин, урожденная Грейнджер, Риддл — Том Марволо Волдеморт Риддл Меропа, урожденная Гонт, Риддл — Том Риддл ст. Он сжал переносицу, чувствуя нарастающую внутри панику. Она не должна была узнать! Он этого не хотел! Внезапно Джинни Уизли шевельнулась, ударив кулаком по подлокотнику кресла. — Черт! Это был он, все время был он! Все эти слухи… — с горечью выплюнула она, и слезы навернулись на глаза. — А я ему верила, я его любила! Гермиона сидела неподвижно, хотя Волдеморт видел, что ее глаза стали подозрительно стеклянными. — Блядь, — Джинни снова выругалась. — Лорд Волдеморт… он всех нас трахнул, да? Лавгуд прервала ее, и в ее голосе даже в этой ситуации звучало что-то странное, мечтательное: — Нет, Джинни, он трахал Гермиону. Джинни бросила на нее раздраженный взгляд, а затем обеспокоенно спросила: — Гермиона? Милая, ты тут? Поговори с нами. Мы все исправим, дорогая, мы поможем тебе. У него сжалось сердце при виде своей ведьмы, такой потерянной, растерянной и печальной. Их сыну едва исполнилось четыре недели, и гормоны бушевали даже в лучшие времена, заставляя ее смеяться и плакать чаще, чем он когда-либо мог себе представить. А теперь… это… Приняв быстрое решение, он бросил оглушающее проклятье в сторону Джинни Уизли и Лавгуд, убедившись, что они в полном порядке и наглухую вырубились, прежде чем войти в гостиную. Туфли цокали по деревянному полу, пока он не дошел до турецкого ковра, что приглушил его шаги. Ее голова повернулась к нему слишком медленно, слишком вяло, а глаза были полны боли. — Поговори со мной, Гермиона, — умолял Волдеморт, — скажи что-то. Сердце бешено колотилось, и ему почти становилось плохо от напряжения, пронизывающего все тело. Он не мог ее потерять. Она была ему нужна. Она принадлежала ему. Медленно придя в себя, Гермиона подняла на него свои большие темные глаза, на ресницах блестели слезы. — Что мне тебе сказать? — осуждение в ее голосе заставило Волдеморта поморщиться. — Я люблю тебя, — поспешно сказал он. — Я не тот, кого ты помнишь по войне. — Кто же ты тогда? — спросила она шепотом, ее глаза все еще горели той ужасной болью и тем, что он распознал как разгорающийся гнев. — Я — не он, — настойчиво повторил Волдеморт, прежде чем рассказать ей о себе, о себе двадцатидевятилетнем, прошедшем через ритуал, который перенес его на много лет вперед, оставив в прошлом сходящую с ума оболочку. — Значит… — скептически начала Гермиона. — ...Ты — это ты, и тебе двадцать девять, и ты — не то… что мы победили? — Вообще-то, — вдруг поправил он, отважившись на легкую улыбку, — мне сегодня тридцать. — Поздравляю, — автоматически сказала Гермиона, прежде чем скривить губы в гримасе. — Что он подразумевал, этот твой ритуал? Кто-то умер ради его свершения? Волдеморт лишь моргнул. Да, несколько человек умерли, но… Он не хотел ей об этом говорить. Она бы это плохо восприняла. Видимо, его реакция была достаточно красноречива, потому что ее плечи поникли, и она устало сказала: — Ты все тот же, что и тогда, в пятидесятые, не так ли? Два крестража за плечами, и Мерлин знает сколько убийств. Он беспомощно развел руками. Затем встряхнулся и подошел к ней. Ему нужно было убедить ее. Сейчас же. Гермиона отпрянула от него, даже когда он потянулся к ней. Сев рядом с ней на диван, Волдеморт протянул ей пустые руки в успокаивающем жесте, который лишь вызвал у нее презрительную усмешку. — Да ладно, я знаю, что тебе не нужна палочка, чтобы быть опасным. Правда, Том… Волдеморт? — Она выплюнула последнее имя, словно оно имело неприятный привкус во рту. — Когда я причинял тебе боль? Это же я, — настойчиво сказал он. — Я все тот ​​же мужчина, которого ты знаешь, мужчина, с которым ты спишь, мужчина, за которого ты вышла замуж, отец нашего сына, мужчина, который любит тебя. Я — это я, Гермиона, ты знаешь настоящего меня. Закусив губу, когда глаза наконец наполнились слезами, она склонила голову. Шмыгая носом, Гермиона пробормотала: — Если бы я только могла в это поверить… В тебе есть что-то большее, не так ли? Ты скрываешь от меня довольно большой секрет. — Я не чувствительный и не эмоциональный волшебник, — усмехнулся он, подойдя ближе и приподняв ее подбородок, чтобы заглянуть ей в глаза и оценить ее страдания. — И я думаю, ты это прекрасно понимаешь. Пусть мир катится к чертям, мне все равно, но ты мне небезразлична. Поверь мне, очень. Она упрямо отдернулась, не глядя ему в глаза. — А они? — спросила она, указывая на Джинни Поттер и Лавгуд. Он пожал плечами. — Джинни мне тоже нравится. Тебе нравится Лавгуд. Пока они не имеют ни малейшего представления об этом разговоре, меня это устраивает. Гермиона, я не убиваю людей, которые мне нравятся или нужны, просто так, без всякой причины. Ты можешь сама применить Обливиэйт, если хочешь. Казалось, ее ошеломили его слова, хотя он и сам не понимал, почему. Разве он пытал или убивал у нее на глазах? К тому же, для убийств ему всегда были нужны очень веские причины. Убийство двух знаменитых ведьм в собственном доме было бы крайней мерой. Ее губы дрожали, и он не мог сдержаться от того, чтобы обнять Гермиону. Сначала она сопротивлялась, а потом обмякла, и борьба покинула ее тело. Какое-то время она плакала у него на груди, обливая его рубашку слезами, а он нежно качал ее, словно ребенка. Может быть, все получится. Может быть, она примет его таким, какой он есть. Крохотная надежда зажглась в его груди, но тут же затрепетала, когда она внезапно вырвалась из его объятий, тыкая пальцами ему в грудь и требуя: — Скольких ты пытал? Скольких ты убил с момента возвращения? Скольких после того, как стал Министром? Сколько на тебе непростительных? Волдеморт застонал, уткнувшись лицом в ладони. — Зачем тебе это знать? — Мне нужно знать, как много ты от меня скрываешь, — резко сказала она, сжав губы и скрестив руки на груди, полной молока. — Ладно, — сказал он, почувствовав легкий укол раздражения. Это было неправильно, нужно было сдержаться, это было слишком важно. Вздохнув, он откровенно признался: — Я убивал. Я пытал. Я часто использую непростительные, может, не каждый день, но хотя бы раз в неделю. Довольна? — Довольна? — ее голос стал громче, и она фыркнула. — Довольна?! — Да, — ответил он. — Причина, по которой я тебе не говорил обо всем, была именно в этом. Я никогда не причиню тебе вреда, Гермиона, я люблю тебя и защищу тебя и нашу семью от всего. Скажи мне, дорогая, что бы ты подумала обо мне, если бы знала все с самого начала? Она горько рассмеялась, чуть задыхаясь. — Что подумала бы? Подумала бы, как снова убить тебя, конечно, но воспринимать как мужчину… Никогда. — Именно, — сказал Волдеморт, схватив ее за руку, медленно поглаживая пальцами ее ладонь и оставляя легкие ласки вокруг ее запястья. — Я видел тебя в газетах до того, как встретил тебя. Ты была такой прекрасной, такой интригующей, и я сразу понял, что ты мне нужна. А ты бы даже не посмотрела на меня, правда же? Зачем мне рассказывать об этом всем тебе? Зачем вообще хоть кому-то рассказывать? Это было новое начало, возможность добиться большего, чем прежде, не так ли? Он позволил своему голосу звучать как можно соблазнительнее, прошептав: — Гермиона, ты научила меня любить. Ты научила меня чувствовать. Разве это ничего не значит? Ты сделала меня лучше. Ты приручила меня. Я не собираюсь уничтожать мир. Я собираюсь спасти его и сделать мир лучше для тебя, для Дельфи, для нашего сына. Она сглотнула, и на мгновение он подумал, что завоевал Гермиону обратно. Подумал, что завоевал свою Золотую Девочку. Но затем она захныкала. — О боги, Гарри… Рон… Ты и это подстроил, да? Ты, чертов монстр! — глаза ее засверкали, и его надежда угасла. Волдеморт замер, руки его были напряженно опущены вдоль тела, и тут, ясно как день, он понял, что теряет ее. Гермиона Грейнджер не позволит себе стать счастливой женой Лорда Волдеморта. Слишком много боли, слишком много страданий, слишком много потерь… — Я люблю тебя, — прошептал он. Ее глаза вспыхнули, и она прошипела ему в ответ: — Ты не можешь меня любить. Я думаю, это твердо установленный факт, что ты не способен на это. Ты лжец отъявленный! — Клянусь, это правда. Я люблю тебя. — Он изо всех сил старался передать свою любовь, даже проталкивая эмоции через золотую метку на ее теле, и Гермиона вздрогнула. Слезы снова полились по щекам Гермионы. — Это ложь! Мерлин, помоги мне, ты обманул меня, убил Гарри, уничтожил Рона, разрушил все, чтобы у меня не было никого, кроме тебя, и теперь я знаю, что все это ложь! Реальность обрушилась на Волдеморта, горло сжималось от мысли, что она больше не его. Он хотел ее, это будущее, эту семью, эту власть, и понял: «Я НЕ МОГУ ее потерять». Черт, возможно, Дамблдор был прав. Любовь важна. Хотя старый болван и ошибался, ведь любовь никогда не имела ничего общего с высшим благом для всех. Она просто гарантировала, что ты и твои близкие окажетесь на вершине. В конце концов, есть только власть и те, кто слишком слаб, чтобы ее добиться, чтобы добиться счастья и процветания себе и своей семье. На несколько мгновений Волдеморт лелеял надежду, что сможет завоевать ее расположение, что ее любовь к нему окажется сильнее ненависти и страха. Но этому не суждено было сбыться. Была только власть, и он, безусловно, не боялся стремиться к ней. Сжав губы, он вытащил палочку и направил ее на Гермиону. Ее карие, прекрасные глаза расширились от страха, и она ахнула, вцепившись в край детской кроватки перед собой: — И меня убьешь? Прямо у кровати нашего сына? — Никогда, — нежно признался Волдеморт. — Я никогда не причиню тебе боли, любимая. Я просто все исправлю. Я снова сделаю тебя счастливой. Улыбнувшись ей, он нанес самое точное заклинание Магии Разума, которое когда-либо колдовал: — Обливиэйт.