Love/Hate

      Том нежно касался её тонких запястий, будто изучал карту забытых дорог на пергаменте. Том Реддл был единственным, кому Нагайна позволяла дотрагиваться до себя.       Её губы — алые, подобно вину из бузины, оставляли на его шее следы, напоминающие древние руны. Том же впитывал её магическую ауру, как пергамент впитывает чернила, — жадно, без остатка. Но он даже не замечал, как чары Нагайны прорастали сквозь его рёбра, оплетали сердце тонкими корнями и расцветали чёрными розами в его лёгких.

***

      Том ненавидел её.       Ненавидел за то, как её пальцы, холодные и цепкие, проникали сквозь броню его рассудка, разбивая внутренний лёд, промёрзший за долгие годы. Ёе прикосновения оставляли ожоги, но Том не мог отстраниться, потому что только с ней его сердце, — мёртвое и пустое, вдруг начинало содрогаться в груди, словно воскрешённое тёмными ритуалами.       Она выпивала его, каплю за каплей, вытягивая душу, словно змеиный яд из раны. И он позволял. Потому что без Нагайны — мир становился адом. Каждое утро без её дыхания на своей шее было пыткой, каждый вздох без её присутствия — мукой.       Нагайна сводила Тома Реддла с ума.       И он любил её за это.       Любил так же яростно, как ненавидел. Любил, потому что в её объятиях он горел, а в огне этом — на миг — чувствовал себя живым.