Дракон и Волк глава 40

Глава 40: Родители и дети У Алисент Хайтауэр отошли воды в тот самый миг, когда в окне показался Сиракс. Холодок, пробежавший по её спине, породил в теле волны ужаса и тревоги, и именно этот удар по нервам вызвал преждевременные роды её третьего ребёнка. Будь она в ясном уме, Алисент, возможно, поняла бы, что слишком перенапряглась, готовясь к возвращению мужа и падчерицы, а также к свадьбе Рейниры с Артуром Старком в Великой септе. Известие о браке Рейниры на севере, ещё до появления Древа Сердца в Винтерфелле, потрясло её до глубины души. Одна лишь мысль о том, что Рейнира — именно Рейнира! — решилась выйти замуж перед лицом Древних Богов, тревожила сама по себе. Но последствия оказались куда серьёзнее: скандал, возмущение, негодование, грозившее перерасти в бурю. О чём только думала Рейнира? Она отвергла бесчисленных женихов, позволив потратить месяцы ухаживаний и целые состояния на богатые дары, лишь для того, чтобы выйти замуж за человека, который всё это время находился рядом. Лорды чувствовали себя обманутыми: они изливали золото и серебро к ногам принцессы, а она предпочла северянина, чуждого их вере, не предложившего ей ни богатств, ни привилегий. За закрытыми дверями одни называли это кражей, другие — предательством. Самые резкие речи звучали из уст септонов и септ. Большинство из них пребывали в ужасе, осуждая Таргариенов за новое кощунство против Веры Семерых. Доктрина Джейхейриса, позволившая примириться с кровосмешением, уже сама по себе была тяжкой ношей, но её всё же приняли. Теперь же требовать благословения на союз между женщиной, порождённой кровосмешением, и еретиком означало бросить вызов самой основе их учения. Для многих это стало последней каплей. И всё же Алисент больше всего страшило не общее осуждение, а те немногие септоны, что видели в браке возможность обратить первого в истории Старка в Веру Семерых. Это была тщетная надежда — Алисент прекрасно знала: Артур Старк никогда не склонит головы. И как только это меньшинство убедится, что его не сломить, они объединят Веру, чтобы проповедовать против унии и против притязаний Рейниры, призывая саму Алисент и её детей восстать против них. Именно этого Алисент боялась больше всего. Пока она, следуя указаниям акушерок, рожала своего третьего ребёнка, её разум продолжал играть с ней злые, мучительные шутки. Она кричала от боли и ужаса. Боль внизу живота была сильнее, чем когда-либо с Эйгоном или Хеленой, и становилась невыносимее под тревожным взглядом жёлтых глаз лютоволка Артура Старка. Алисента боялась — нет, ужасалась — и ощущала полное бессилие, словно она и её дети были обречены страдать от последствий чужих решений и чужого эгоизма. Последний толчок, выведший ребёнка на свет, сорвал с её уст самый глубокий и отчаянный крик за всю её жизнь. Он эхом отозвался в родильной палате — той самой, где когда-то умерла королева Эмма. Горячие слёзы текли по щекам Алисент, а мир вокруг стремительно тускнел. Акушерки, сосредоточенные на младенце, не обращали на неё внимания. Она хотела позвать на помощь, но силы её покинули. — Это мальчик! — воскликнула одна из женщин. Это были последние слова, которые услышала королева, прежде чем провалиться в темноту. Даже в беспамятстве разум не отпускал её. Ей снились Старки и их чардрева, холодные серые глаза Артура и его огромный лютоволк. Она видела Рейниру на Железном Троне, чей ледяной взгляд был прикован к Алисенте и её детям. Ей снилась Хелейна, кричащая, когда северяне вырывали её из материнских рук. Она видела Эйгона, своего первенца, издающего предсмертный крик, когда лютоволк и дракон сомкнули челюсти по обе стороны его хрупкого тела, разрывая его на части и оставляя на полу лишь внутренности. Она видела чардрево в королевских садах, а на руках у Артура — младенца, которого она только что родила. «Мальчик!» — отозвался откуда-то женский голос. Глаза Алисенты расширились от ужаса, когда белое дерево ожило и кора его раскрылась. Она закричала, осознав, что Старк бросил её ребёнка в пасть дерева. Она потеряла всех своих детей. Все её жертвы оказались напрасными. У неё отняли всё, что было дорого, — ради чего? Ради того, чтобы Рейнира и Артур могли поступать, как им вздумается, не думая о последствиях. Она была обречена на страдания и не в силах помешать им низвергнуть королевство в хаос. Она не могла защитить своих детей. Отец был прав: она слишком слаба, чтобы действовать. И тогда она проснулась. Покрытая потом, с прилипшими к коже волосами и влажными простынями, она едва могла открыть глаза — они жгли от соли. Измученная, она с трудом поднимала руки, будто кости заржавели, а тело стало тяжелее, чем когда-либо. И всё же она попыталась сесть. Но едва поднялась, как острая боль пронзила низ живота, и, что было страшнее, она увидела: у изножья кровати, в её комнате, мирно спала Рейнира. Алисента вскрикнула — от изумления, страха и воспоминаний о ночных кошмарах. Её руки подкосились, и она снова рухнула на подушки, тяжело, судорожно дыша. Рейнира проснулась с резким вздрагиванием и чуть не опрокинула стул. Увидев открытые глаза Алисент, она вскочила и бросилась к ней, но королева в ужасе отпрянула. — Тсс, всё в порядке, — прошептала принцесса, подхватывая её под руки, чтобы помочь приподняться. — Ты в безопасности. С твоим сыном всё хорошо. Только не перенапрягайся. Тот самый холодок, что вызвал у неё преждевременные роды, вновь пробежал по спине Алисент, когда руки падчерицы коснулись её. Она снова ощутила себя бессильной, во власти чужой воли. — М-моя малышка… — пробормотала она, вспомнив чардрево из кошмара. — С твоим сыном всё в порядке, Алисент, — мягко, но твёрдо сказала Рейнира. — Он здоров. Мейстер уверяет, что он сильный. Алисента, пожалуй, вздохнула бы с облегчением, если бы эти слова не исходили именно от неё. — Король…? — Он отдыхает, — ответила Рейнира, прикусив губу. — Перелёт с севера на драконе был легче для него, чем морское путешествие, но, когда мы высадились, он был совершенно измотан. Мелос сказал, что ему необходим покой для восстановления. Он даже не знает, что ты уже родила. Сердце Алисент сжалось. Она тоже не видела своего ребёнка. Она хотела спросить о нём, но понимала, что Рейнира сама приведёт его. Ей нужен был кто-то другой, тот, кому можно доверять. — Мне нужно в уборную, — тихо сказала она. Рейнира удивлённо подняла брови: — Я позову твоих служанок. Она так и сделала, но, к негодованию Алисент, не ушла далеко: задержалась у двери, пока та не закончила, и вернулась, когда королева велела привести её сына. Почему же она не оставит меня в покое? — Рейнира… тебе не нужно оставаться. Со мной всё будет хорошо. Мне просто нужен отдых. — Знаю, — быстро ответила принцесса. — Знаю, что я здесь бесполезна. Но… мне нужно кое-что тебе сказать. Ты достаточно сильна, чтобы поговорить? Алисента не желала беседовать. Она жаждала лишь одного — обнять своего младенца и забыть о хаосе, который принесла в её жизнь эта девушка. Клянусь Семерыми, я даже имени ему не дала! Мой сын безымянен! У меня живой ребёнок, и у него нет имени! Она раскрыла рот, чтобы извиниться, но в этот момент служанка вернулась с младенцем. Облегчение нахлынуло на Алисент, когда она протянула руки, чтобы взять его. Он спал. Её руки ослабли после родов, но ей было всё равно. Это был её мальчик, её второй сын. В кошмарах она видела его проглоченным чардревом — теперь же могла прижать его к груди, ощутить дыхание, убедиться, что он жив. Он был прекрасен: волосы сияли серебром и золотом, как у отца, — настоящий принц Таргариен. Её сын. Её идеальный, любимый мальчик. Она подняла глаза, собираясь попросить воды, и заметила, как дверь за служанкой мягко закрылась. Та, должно быть, решила, что королеве и принцессе нужно остаться наедине. Идиотка! — мысленно выругалась Алисент. — Рейнира, я хочу пить. Принеси мне воды. Падчерица кивнула и подчинилась. Утолив пересохшее горло, Алисента прочистила голос: — Извини, но я… — Я беременна. Алисента моргнула. Раз. Другой. Мысль завертелась в голове вихрем. Рейнира… беременна. — Последние недели я чувствовала себя плохо, — призналась принцесса. — Мейстер сказал, что всё указывает на беременность. Семя Артура, наверное, быстро пустило корни после нашей первой брачной ночи… или даже в саму ночь. Я просто… я не знаю, что делать. Артур пока не знает, и я в ужасе. Как ты справляешься? Гнев вскипел в Алисенте — чувство, которое она давно не испытывала. Вот она лежала в постели после мучительных родов и страшного кошмара, держа на руках безымянного сына, отчаянно жаждала покоя. Но Рейнира, целиком поглощённая собственной будущей беременностью, отказывала ей даже в этом, ища утешения, которого сама не дала Алисенте, когда та вынашивала Эйгона. Алисента хотела закричать, велеть Рейнире оставить её и позаботиться о собственном ребёнке. Но сил не осталось. Вместо этого она лишь нежно покачала новорождённого и поцеловала его в лоб. Долгий, усталый вздох сорвался с её губ, снимая напряжение, вызванное присутствием падчерицы. Придя в себя, она прошептала, стараясь не разбудить мальчика: — Рейнира… я устала. Мне нужно отдохнуть. Я даже не дала имени своему сыну — твоему брату. Мне бы хотелось побыть с ним наедине. Сейчас я ничем не могу тебе помочь. Выражение ожидания на лице Рейниры рухнуло, словно карточный домик. В груди Алисенты мелькнул проблеск мрачного удовлетворения. Принцесса пробормотала извинения и вышла. — Поздравляю, — бросила ей вслед Алисента. В ответ она получила лишь сухой кивок. К несчастью, голос её прозвучал слишком громко, и ребёнок заплакал. Чтобы успокоить сына, она прижала его к груди. — Тсс, всё хорошо, мой сладкий. Теперь всё хорошо. Её больше нет. Имя. Ему нужно было имя. Пока муж спал, она могла сама принять решение. Эйгона назвали без её согласия; теперь у неё появился шанс. Он должен был носить имя Таргариена, достойное крови драконов. Имя, которое несло бы наследие их рода, внушало уважение лордам и народу. Назвать его Джейхейрисом было бы самым мудрым политическим шагом, прикрыв её сыновей престижем величайшего из королей Вестероса. Но, как и тогда, когда она отказалась назвать Хелену «Алисанна», сердце её не лежало к имени Джейхейрис. У того короля было множество сыновей, каждый из которых олицетворял часть его наследия. Имя Бейлон внушало опасение: так звали злополучного сына королевы Эммы. Оно казалось проклятым. Но у Бейлона был старший брат, отец принцессы Рейнис, — принц Эймон. Это имя звучало почти идеально. Алисента хотела, чтобы имя её сына было уникальным и вместе с тем величественным, чтобы оно вдохновляло будущих королей. Она слегка изменила звучание и произнесла его вслух, проверяя, как оно ложится на язык. Удовлетворённая, она позвала служанок. — Да будет известно всему королевству: король благословлён вторым сыном, принцем Эймондом Таргариеном. (-) (-) (-) «Я беременна… и никому нет до этого дела». Эта мысль неотступно терзала Рейниру, пока она шла по коридорам Красного Замка, направляясь в свои покои, чтобы скрыться от посторонних глаз и дать выход буре эмоций, переполнявшей её сердце и разум. Почти две луны миновали с её свадьбы с Артуром. Первые признаки пришли через три недели после их брачной ночи. Тогда Рейнира списывала недомогание на усталость после долгих недель, проведённых на Севере: сражение за Стеной, исповедь, сама свадьба и частые ночи, проведённые с мужем. Она решила, что ей просто нужен отдых. Возвращение на Юг, в привычные стены, должно было принести облегчение. Но всё обернулось иначе. В каждой гостинице, где они останавливались с отцом, Рейнира вновь и вновь сгибалась над ночным горшком, проклиная собственное тело, которое отвергало всё, кроме воды и ненавистной каши. Лишь по возвращении в Драконье Логово, когда мейстер Мелос занялся больным отцом, Рейнира решилась поделиться с ним своими симптомами. И хотя Мелос не обладал опытом, равным мейстеру Рунцитеру, он без труда определил причину: она носила ребёнка Артура. Рейнира оцепенела, потеряв дар речи. Она должна была догадываться — ведь они с Артуром, безусловно, немало старались, — но сама мысль о беременности пугала её до глубины души. Осознание этого вызвало бурю в её мыслях. Она взяла с мейстера клятву молчания. Да, она была замужем, но прекрасно понимала: для многих лордов и септонов её союз с северянином оставался спорным и нелегитимным. Именно ради этого они с Артуром задумали вторую свадьбу — в Великой септе, в присутствии септона. Никто не должен был узнать о её положении. Артур должен был как можно скорее прибыть в Королевскую Гавань. Она не могла доверить столь важную новость ворону: мужу следовало быть рядом, прежде чем кто-нибудь заметит перемены в её облике. Однако тайна давила на неё нестерпимо. Когда отец, изнурённый болезнью, погружался в тяжёлый сон, Рейнира решилась довериться единственной, кто мог её понять, — Алисенте. Но выбор момента оказался жестоким. Ровно в тот миг, когда Сиракс опустилась во дворе Драконьего Логова, у Алисенты отошли воды. Её роды оказались куда мучительнее и продолжительнее прежних. Рейнира содрогалась от криков подруги и от того, как долго длились её страдания. Мысль не отпускала её: Артур был куда крупнее её отца, значит, и её ребёнок мог оказаться крупнее детей Алисенты. Это грозило затянуть муки, усилить боль… и принести смерть. Но Алисента отвергла её, и Рейнира не могла осуждать подругу. Если бы Алисента пришла к ней сразу после родов, прежде чем успела подержать младенца на руках или дать ему имя, Рейнира, вероятно, поступила бы так же. Но теперь она осталась одна — абсолютно одна. Шагая по коридорам, с трудом удерживаясь, чтобы не коснуться живота, она ясно чувствовала на себе их взгляды: пристальные, прожигающие, полные презрения, гнева, отвращения, зависти и насмешки. Казалось, глаза каждого придворного светились этими чувствами. Они улыбались, склоняли головы, желали ей доброго дня, некоторые даже поздравляли с северной свадьбой, утверждая, что с нетерпением ждут её «настоящего» брака в септе. Но, боги, то, что Рейнира видела в их глазах, вызывало в ней дрожь и холод, грозивший пробраться в самую душу. Ей нужно было добраться до своих покоев, запереться там и усмирить бушующую внутри бурю. Она не могла позволить себе оставаться беззащитной, уязвимой, с младенцем под сердцем, которого предстояло оберегать. Она отчаянно нуждалась в муже. Но судьба оказалась жестока. На пути ей встретились трое мужчин, о которых она почти забыла, — те, кто никогда не был ей особенно приятен, но, в отличие от неё, не забыли. Оуэн Фоссовей, Адриан Тарбек и Амос Харлтон: ричмен, вестермен и речник. Три отвергнутых жениха из трёх разных земель — и теперь три врага, чьи глаза полыхали оскорблённой гордостью и унижением. Лишь присутствие сира Гаррольда Вестерлинга удерживало их от открытой грубости, но едва прикрытое презрение ясно давало понять: они не простят и потребуют расплаты. И Рейнира их не винила. Она ведь и вправду использовала их, чтобы скрыть свои истинные чувства, пока горевала по Артуру. Они вложили немало сил в её расположение, а она отбросила их ради голоса сердца и улетела на Север. Поступок, который некогда казался ей славным, ныне многие называли «жалким». Ещё хуже было то, что её подвиги за Стеной при дворе сочли не подвигом, а жестокостью. Люди суда твердили, будто она попросту сожгла несколько десятков беззащитных дикарей. Кровь Рейниры закипала. Беззащитные? Голые? Они живут за Стеной, олухи! Разве вы не понимаете? Как им охотиться или сражаться, если бы они были такими? Что вы знаете об аде, от которого нас защищает Стена? Наконец добравшись до своих покоев, она захлопнула дверь и повернула засов, отрезав себя от остального мира. Слёзы обожгли глаза и хлынули, как давно сдерживаемый поток. Прижав обе руки к животу, Рейнира почувствовала, как подогнулись колени, и опустилась на пол, рыдая безудержно. Она проклинала их всех — этих невежественных глупцов, злых на неё за то, что она осмелилась бросить вызов их воле. Она была беременна — носила своего первого ребёнка, их с Артуром! И всё же ей приходилось скрывать эту великую тайну ради собственной безопасности, не имея ни поддержки, ни защиты в этом проклятом замке. — Артур… — прошептала она, голос дрогнул, переплетая отчаяние и гнев. — Поторопись, пожалуйста… Я не справлюсь одна. Если ты не придёшь скоро, ты найдёшь лишь гору пепла. (-) (-) (-) Артур Старк. Это имя преследовало принца Корена Нимероса Мартелла с той поры, как он узнал о смерти сына. Он проклинал его — и вместе с ним глупость собственного наследника. Народ Солнечного Копья с жаром взывал к войне, едва весть о гибели Кайла разнеслась по улицам. Войне ради мальчишеской прихоти, ради гордыни его сына. А сам Корен втайне оплакивал ребёнка, того самого мальчика, которого держал на руках двадцать лет назад. Испытание поединком со Старком… Как его безупречный, столь многообещающий сын мог оказаться столь высокомерным? Чего он надеялся достичь? Славы? Волчьей шкуры в качестве трофея? Престижа, который позволил бы ему глумиться над Штормлендцами, Северянами и даже Таргариенами? Но что он получил в итоге? Горло, разодранное зубами дикаря. В воображении Корена вставала страшная картина: варвар закалывает его малыша, которого он когда-то баюкал на руках. Стоя в одиночестве в своём соляре, глядя на Солнечное Копьё за окном, он провёл рукой по щеке, стирая предательскую слезу. Артур Старк… Его шпионы в Королевской Гавани после смерти Кайла не переставали слать донесения о северянине. И всё же, несмотря на происхождение от Королей Зимы, Артур не обладал реальной властью: не будучи наследником Винтерфелла, при дворе он оставался лишь послом Севера. Он вошёл в Красный Замок без свиты, но поднимался по служебной лестнице быстрее любого игрока, не связанного с домом Таргариенов. От советника — до наследника Десницы Короля, только чтобы затем впасть в немилость, предстать перед судом за покушение на изнасилование и быть оправданным самой предполагаемой жертвой. После турнира, прокатившегося эхом по всем Семи Королевствам, он сложил полномочия Десницы. И всё же принцесса Рейнира улетела на Север, сразилась с одичалыми за Стеной и вышла за него замуж, ошеломив всё королевство — вместе с самим Кореном. — Похоже, боги благоволят этому человеку, — мрачно произнёс он, глядя на Солнечное Копьё. — Противостоять ему теперь опаснее, чем когда-либо. Корен вынашивал планы мести с тех пор, как узнал о гибели сына. Он мог бы действовать — если бы не вороновое письмо от Рикона Старка, Стража Севера и дяди Артура. В послании говорилось о отравлении Рикона и его медленном умирании, и — что ещё более важно — утверждалось, что он не жаждет мщения за свою смерть. В письме упоминалось также подложное послание, написанное женским почерком и отправленное в Винтерфелл якобы от его имени. Намёк оказался ясен, хотя Корен не был уверен, не разыгрывает ли его сам Рикон. Страж настойчиво советовал скрыть конфликт между Старками и Мартеллами, дабы избежать войны из-за глупой выходки двух мальчишек. Эти слова, какими бы суровыми они ни были, задели что-то в душе Корена и несколько смягчили его ярость. Но известие о браке Артура и Рейниры пробудило в нём не столько жажду мести, сколько стремление к правосудию. Почему один его сын должен был погибнуть, а другой — процветать? В пятьдесят два года положение Корена как принца Дорна требовало расчёта и осторожности. Он потерял одного ребёнка и не намеревался терять другого. Ему следовало встретиться с той, что была заперта в самой высокой комнате Башни Копий, где она не могла совершить опрометчивого поступка — например, убить Стража. Через несколько минут после его приказа перед ним появилась дочь, Эсмера. Один лишь взгляд показал: уединение отнюдь не смягчило её; она смотрела на отца так, словно он был помехой, позором для семьи и для него самого. Это ранило его глубоко. — Оставьте нас, — сказал он стражникам. Оставшись наедине с Эсмерой, он нахмурился, голос его стал суровее. — Не смотри на меня так, Эсмера. Ты же знаешь, как глупо вела себя. — Избавь меня от нравоучений, отец. Старик уже умер? — язвительно спросила она. — Если и так, то я не слыхал. Нет, я вызвал тебя, чтобы сообщить: принцесса Рейнира вышла замуж за Артура Старка и взяла его в супруги. На мгновение презрение и ненависть в её глазах сменились на растерянность и шок. — Отомстить за брата теперь станет куда сложнее, — пробормотала она. — Если мы убьём Артура Старка, гнев Семи Королевств обрушится на Дорн в самое сердце. Сейчас это того не стоит. Её гнев вспыхнул снова, ещё ярче. — Не стоит? Мой брат мёртв — МЁРТВ! Его убил дикарь, разорвавший ему горло зубами! Как ты можешь оставаться таким спокойным? — Потому что я должен думать и о других детях, — ударил он в ответ, устав от её узкого видения. — Как, по-твоему, отреагирует Рейнира, если мы убьём её мужа? Она будет так же безумна от ярости, как и ты, и не остановится ни перед чем ради мести. Мстить за Кайла сейчас — глупо и бессмысленно; мы потеряем гораздо больше, чем приобретём. Тебе стоит благодарить Рикона, что он не захотел мщаться, иначе мы уже были бы втянуты в войну. — Ох, да ладно! — усмехнулась Эсмера. — Королевства всегда презирали друг друга, а Север — больше всех. — Они презирают нас сильнее, чем кого бы то ни было, — процедил Корен. — И когда им это выгодно, они объединяются. Нам нельзя давать им повода слиться и ударить по нам. Ты, глупая девчонка, хочешь проливать кровь любой ценой. Скажи мне честно: стоит ли месть за Кайла жертвовать братьями и сёстрами? Гнев Эсмеры вспыхнул с новой силой; она сжала кулаки так, что в пальцах выступила кровь. Корен в отчаянии наблюдал за падавшими каплями — мать Ройна, спаси меня, эта девушка следует велению сердца, не думая ни на секунду. — Ты вернёшься в свою комнату и останешься там, пока не остынешь и не начнёшь рассуждать здраво, — проговорил он хладно. — Предупреждаю тебя, Эсмера: если ты обманешь меня, прикинувшись покорной, а потом вновь предашься своим порывам за моей спиной, я лишу тебя наследства и вышлю в Эссос. Поняла? К её ярости примешался страх — и он надеялся, что этого пока будет достаточно. — Ты собираешься лишить меня прав и отдать ещё одного ребёнка за то, что я лишь требую справедливости для брата? — прошипела она. — Нет, — отрезал он. — Я вышлю тебя подальше от Дорна и от твоих братьев и сестер прежде, чем ты пожертвуешь ими ради мимолётного удовлетворения. Если ты не видишь собственной глупости, ты не достойна управлять нашими землями, раз так легко их губишь. С этими словами Корен позвал стражников и велел проводить дочь обратно в Башню Копий, молясь про себя, что она одумается. Её гнев не ускользнул от него — он тоже его чувствовал, но скрывал лучше, не позволяя эмоциям затмить рассудок. Бдительность была необходима; иначе он мог потерять всё, и его сын никогда не обретёт покоя. Корен знал терпение — этот урок он выучил ещё со времён Мерии Мартелл. Он не сумел в полной мере привить его дочери, но верил, что со временем она усвоит. Артур Старк заплатит — возможно, через десятилетие, возможно, уже после смерти Корена, — но заплатит. Север не единственное королевство с долгой памятью.