Часть 1

Свое детство Кахара помнил весьма смутно. Точка отсчета начиналась на улицах Джеттаи, священного города на Востоке. Им было лет по шесть — они с кучкой беспризорников, одетых в рваное тряпье, спасались от нестерпимой жары где-то под тенью тряпичных навесов. В сухой сезон, когда все как будто было готово сгореть, их основной потребностью была вода. Их было трое, два мальчика и девочка — но любые различия между ними отсутствовали, превращая их в горстку крысенышей, детей улиц, вечно голодных, жаждущих, большую часть времени мучающихся от диареи и покрытых синяками. Перебиваясь мелким воровством, они влачили жалкое существование, с малых лет приучаясь к тому, что никто не придет забрать их из бесконечного кошмара, к тому, что единственной своей надеждой были они сами. Дым гашиша и опиума, терпкое вино с пряностями, ослепительный золотой блеск города, крупицы пыли и песка в воздухе, раздражающие глаза и легкие, храмовые огни и монотонное пение литаний, звон монет и режущие уши звуки странной музыки, исполняемой на местных инструментах, шум базаров и лязгание кинжалов многочисленных джеттайских воинов и наемников — все это перемешивалось в голове детей, потерянных для мира, но крепко держащихся за жизнь. Уже потом Кахара возненавидел здешние песчаные бури, способные содрать с человека кожу, возненавидел жгучий желтый свет яркого здешнего солнца. Лишь на закате, когда жара постепенно начинала спадать, когда здания из песчаного камня и башни с золотыми шпилями начинали отбрасывать на песок черные тени, он мог без отвращения выйти на улицы проклятой богами Джеттаи. Зато было в Джеттае то единственное, чем он с малолетства искренне восхищался. Каждый раз, когда он и его товарищи делили свои скудные награбленные припасы между собой, Кахара вспоминал, как по вечерам толпятся рядом с борделями и опиумными притонами группы наемников и бандитов. Все загорелые, как бронзовые статуи, с клинками на поясах, одетые в легкую броню и сапоги из настоящей кожи, они без тени страха обсуждали свои планы по наполнению золотом своих карманов. И оно действительно водилось у них в избытке. Они могли пить столько вина, сколько в них влезало, они проводили вечера в компании изящных, увешанных драгоценностями девушек, они не боялись никого и ничего, готовые забрать силой все, что им было нужно. Уже тогда Кахара ясно определился с тем, кем бы ему хотелось быть, когда он станет самую малость постарше. Да и лучшей дороги в люди для него не было — батрачить на стройке очередного храма в адскую жару или уныло зазывать прохожих купить свое жалкое барахло, сидя весь день под навесой, Кахара не желал. Короткая, но яркая жизнь, полная приключений, сражений и всевозможных развлечений, была его заветной мечтой, но для роскошного существования нужно было золото. Мальчик, вдохновляясь примером бандитов и старших, более сильных и более злых беспризорников, очень скоро приноровился дергать у прохожих кошельки с монетами, а не воровать с прилавков хлеб и фляги с кислым вином и водой. С чужим кошельком в руке, весь грязный и босоногий, попался разъяренной толпе его закадычный друг, третий и самый слабый из их маленькой группы, чьего имени он уже не помнил. Беспризорник ничего не понимал, когда его тащили на наспех сооруженную виселицу, и только боги знали, что потом стало с его телом — Кахара не знал и не хотел знать. Асуджей звали его вторую спутницу. Асуджа обладала бездонными черными глазами, большими, как у серны, что водились в горах. Она обычно просила милостыню на базарах, и когда двум мальчикам не удавалось раздобыть ничего, она всегда приносила им монеты после того, как долго умоляла о подаянии тонким детским голоском. Кахара боялся себе в этом признаться или же просто этого не понимал — но к Асудже, к этому оборванному, запуганному существу, чьи смуглые ноги были всегда изранены о камни, он испытывал необъяснимую нежность, тщательно им скрываемую. Обучить ее воровать он отказался, считая это делом, достойным только мужчины. За это она обижалась на него, словно сотканная из золотого света, но целиком земная Асуджа, которая неуклюже танцевала на задворках притонов под звуки доносящейся из них музыки, которая умела приготовить для нее и Кахары, рано повзрослевших, трубку с гашишем, одну на двоих — она не имела ничего общего с лицемерными милосердными матронами, знатными женами и примерными матерями. Она тоже любила его так, как может любить только ребенок, в котором нет зачатков грязной похоти. Ей подавали меньше и меньше с каждым месяцем ее взросления, но она не мечтала податься работать в бордель и уподобиться обласканным женщинам с холеными руками и с подведенными тушью глазами, ее тянуло к чему-то, о чем она сама не знала, и все же она строго слушала Кахару, который говорил ей, что девчонке нечего воровать и что она в этом ничего не может смыслить. Эта оборванка, чудом умудряющаяся сохранять свою невинность среди липкой грязи вокруг, жила настоящим, не думая о будущем, но боялась богов так, как боятся их только дети. Асуджа, вспоминал он потом много раз, Асуджа была похожа на звук музыки, который еще привязывал Кахару к его детству. Он перестал слышать ее, но еще долго гашиш возвращал ее к нему, пусть и на время. Они никогда не считали дней недели, не зная, когда именно они, как обычно, отправились на базар под испепеляющее солнце. Огромные глаза нищенки не могли подкупить столько людей, сколько когда-то, и когда с ней вкрадчиво заговорил человек в льняном халате, накинутом на плечи, в вышитой золотыми нитями тунике и с покрытыми узором из шрамов руками, Асуджа думала, что это боги помиловали ее. Кахара потом долго, бесцельно искал ее, не сразу заметив пропажу: ничего не боясь, он спрашивал у прохожих о девочке своего возраста, которая выпрашивала подаяние, сидя на одном и том же месте целыми днями. На внутреннем дворе храма после заката сжигались жертвенные останки, которые молчаливые жрецы вынесли из церемониального зала после вечерней службы во славу Гро-горота, запах горелого мяса разносился по округе, но Кахара его не слышал, будучи далеко. Вокруг словно потухал пожар, когда исчезали с улиц последние оранжевые отблески солнца. Стоял сухой сезон. Так, в возрасте одиннадцати лет Кахара, который понял, что теперь ему не с кем держаться рядом, прибился к банде молодых взломщиков. Безусловно, это были далеко не те матерые преступники, которыми он всегда восторгался, но Кахара был рад тому, что вместе с ними постигал ремесло вора. Теперь это был жилистый, гибкий и сильный не по годам мальчишка, закаленный уличными стычками и умеющий выкрутиться из любой ситуации. Очень скоро Кахара обнаружил, что опиумные притоны из числа тех, куда на досуге захаживали его подражающие зрелым мужчинам товарищи, скупают и сбывают краденые вещи. Однако все серебро и золото они оставляли себе, чтобы потом спустить его на развлечения. Их не раз пытались ловить во время очередного ограбления, и Кахара был тем, кто всегда уворачивался от рук правосудия, умело скрываясь столько, сколько было нужно, прежде чем про него бы забыли. Проведенное в нужде и лишениях детство заставляло его думать лишь о том, как ни в чем не нуждаться, и с этой задачей ему удавалось справляться все лучше и лучше. Годы шли своей чередой, он взрослел, крепчал и был готов сражаться за свое место под солнцем и дальше. Кахара начал свою карьеру наемного убийцы, когда понял, что обворовывать чужие дома ему попросту надоело. Он уже убивал раньше, и для него не составило труда вступить в ряды тех, кому за это неплохо платили. Привыкший делать любую грязную работу, чтобы обеспечить себе комфортное существование, Кахара имел и другую цель, которой он тоже всеми силами стремился достичь. Но для этого ему, разумеется, нужно было золото. Наемник не был дураком, понимая, что на Западе оно решает не меньше, чем на увязшем в коррупции Востоке. Рассвет наступал рано, заливая улицы города золотисто-розовым светом, и Джеттаю вновь наполняли в полной мере и шум, и галдеж. Корабли были готовы к отплытию, в портовой части города, лежащей близ беспокойного моря, царил хаос — рабы разгружали и погружали на корабли товар, купцы торговались друг с другом и заключали сделки, портовые шлюхи хватали за одежду всех тех, кто выглядел хоть сколько-то прилично, мальчишки-посыльные забирали и приносили письма, а дозорные с замотанными тряпками лицами грозно наблюдали за происходящим, держа руки наготове на своих изогнутых мечах. Кахара брел по направлению к одному из купеческих кораблей. Ему пришлось изрядно долго беседовать со старым, прозорливым купцом, чтобы обеспечить себе место, не будучи членом экипажа, и старик все-таки согласился, содрав при этом с Кахары тройную цену. Торговец определенно боялся, что хитрый наемник решит возвратить себе деньги, украв часть товара с корабля, и приказал матросам следить за ним в оба. — Здравствуй, Абдулла! — Кахара развел руки в стороны и обратился в фальшиво искреннем приветствии к старику, одетому в бархатный халат. Тот лишь неодобрительно глянул на наемника, отмечая, что его висящий на поясе скимитар был отполирован так, что ослепительно блестел на солнце. — Все еще хочешь отправиться в Рондон? Я слышал об отдельных вспышках чумы в этом королевстве, — проворчал старик, стоя на мосту, ведущему к палубе, и осматривая портовую площадь, где суетились люди. Кахара снисходительно обернулся, чтобы взглянуть в последний раз на восточный порт. Он надеялся про себя, что больше не вернется в Джеттаю, попытав счастья в Европе. — Если мне судьба умереть от чумы, то так тому и быть, — вдохновленно ответил наемник, улыбаясь, — да только подохнуть в бою будет проще, чем от этой заразы. Кахара давно рисовал себе картины того, какие перспективы откроет ему жизнь в Европе. Поговаривали, что восточные наемные убийцы высоко там ценились за мастерство и годами оттачиваемые навыки. Наемник раздумывал, что неплохо было бы выполнить пару заказов каких-нибудь высокопоставленных рондонских чинов, чтобы обеспечить себя дальнейшим капиталом и известностью. Еще больше Кахаре хотелось испробовать на вкус добрых европейских вин и взглянуть на то, каковы будут в деле местные шлюхи. Кто-то из товарищей говорил ему, что огненно-рыжие женщины трахаются, как бешеные, но на Востоке таких не водилось. — Как знаешь, — все так же недовольно ответил ему старик, — скоро отплытие, так что торопись. Кахара многозначительно улыбнулся ему в ответ, демонстрируя отсутствие одного из передних зубов. Наемник не стал оборачиваться, направляясь в поисках своего места в деревянной сырой каюте. Вопреки ожиданиям, матросы поприветствовали его, а приметив у Кахары запас гашиша и вина, и вовсе оказались расположены к диалогу, как никто другой. Он коротал время, раскуривая гашиш через трубку вместе с компанией матросов, слушая их истории и рассказывая свои, которых у него было много. Джеттая отдалялась все сильнее и сильнее от них. Он решил, что попытается провести так все время в дороге, которая обещала быть длинной, если провидение, конечно, не решит, что их кораблю суждено затонуть. Корабли всегда были единственным методом путешествия на другие континенты. Они плыли туда и обратно неделями, в зависимости от того, как ветер укажет путь и как он погонит плывущее судно. Запах моря и соли, въевшийся в деревянные стены, не особо нравился Кахаре — но на такие неудобства ему было все равно. Бывало и хуже, в конце концов. Кого вообще это волнует, когда впереди новые горизонты? Но уже спустя неделю абсолютно одинаково проведенных в дороге дней наемник совершенно вымотался. Вечером в каюте корабля, дрожащей от качки, пропахшей сыростью и тухлой рыбой, два матроса, чьи тела воняли солью и потом, вели разговор. Весь гашиш был уничтожен за пару дней, и теперь членов экипажа, включая Кахару, мучала легкая абстиненция. Наемник, впрочем, переносил ее с легкостью. Он всегда был сильнее своих ровесников, а сейчас, в расцвете сил, ему и вовсе было совсем не сложно игнорировать такую неприятность, как головная боль и легкая тошнота, которая, впрочем, усугублялась жуткой, постоянной тряской блуждающего в море корабля. — Чертов ветер, да куда ж это блядское море нас несет? Уже неделю, как мы в этой жиже болтаемся, а ни одного портового города на горизонте. Всё одно и то же — только эта слизь на борту. Европеец неприятной наружности сплюнул на пол. Его собственный зуб остался лежать на деревянных досках в лужице мокроты, Второй матрос оторвался от старой карты, его лицо покрывали шрамы и грязь, а руки ощутимо пахли рыбой. — Тебе б на всё внимание обращать. Это ж наша жисть, братан. Проклятая качка, сраное говно, которые мы едим, и этот воздух, от которого рыгать охота. Кому тут еще с этой дрянью жить, если не нам? Кахара поймал на себе неприятный взгляд матроса и напрягся, хоть и сделал вид, что ничего не заметил. — Да ну нахер… Небо тут, знаешь, как будто специально для нас такое черное и вонючее, как потная срака. Ещё чуть-чуть, и я стану частью этой воды. Кахара отчасти понимал их, и тоже был не в настроении шутить и веселиться, что с ним, в общем-то, происходило весьма и весьма редко. Он попытался уйти в свои мысли. Эскапизм был куда проще, когда под рукой было хотя бы вино — но его они точно так же выпили дочиста, подарив себе, впрочем, несколько дней сравнительно крепкого сна… — Вот и я тебе говорю: мы, братан, как черви, которые ползают в этом говне, пока не сдохнут. Все! Надо успокоиться, гашиша-то у нас нема больше. Они сидели в темной каюте, слушая шум волн и ощущая, как корабль продолжает качаться. Кахара знал, что они уже скоро должны быть на месте, но время почему-то тянулось бесконечно долго. Но он и сам не заметил, как… позволил себе мечтать дальше. Весной среди домов из песчаного камня, среди облицованных белым мрамором храмов Джеттаи, среди высоких каменных стен, окружающих собой дома богачей, цвели пышным цветом лозы, и город приобретал яркие оттенки благодаря мелким цветам, опутывающим здания. В городе в этот сезон начиналось поразительное оживление. Торговцы наперебой кричали, предлагая отменный товар за полцены, женщины в синих одеяниях, совсем немолодые, с тонкими бровями и коричневыми от загара лицами, носили на головах кувшины с водой. Дети, обнаженные или одетые в тряпье, играли друг с другом в пыли и бегали проворными стайками, и то и дело раздавались ритуальные напевы культистов и песни странствующих музыкантов, играющих на причудливых струнных инструментах, и солнце освещало каждого певца, который раззадоривал толпу звуками струн и своего голоса. Шелка, парча, золотые украшения здесь продавались вместе с грубыми изделиями из глины и простыми статуэтками божеств, вылепленными умельцами. В воздухе вился букет ароматов благовоний, духов богачей, вина, людского пота и разложения — многие паломники Алл-мера, Господа Европы, которые в этот сезон добирались до храма из дальних краев, не выдерживали своего долгого путешествия, и их тела, безмолвные и уже издающие на жаре отвратительный, примешивающийся к остальным запах, иногда лежали в углах улиц и рынков. Кахара знал, что он будет наслаждаться этим временем года уже в Рондоне. Он забыл, когда последний раз так предавался мечтаниям о чем-либо. Обычно только гашиш дарил приятное отдаление от всех неудобств, связанных с дорогой в тесной каюте, где воняло немытыми телами и мочой. Кахара видел яркие сны, подобно ребенку. В конце концов, он не любил Джеттаю. Тут абсолютно всем правил даже не почитаемый на Востоке тысячелетиями бог разрушения Гро-горот, а золото. Оно было повсюду, его блеск резал глаза, будучи таким же ослепительно ярким, как и здешнее солнце. Золото было главной здешней ценностью, за золото можно было приобрести все мирские блага, которые только можно представить, и первосвященники, купцы, горожане, бандиты и правители Востока совершенно не брезговали этим, как и Кахара. Каждый проводивший здесь достаточно времени человек быстро переставал обращать на это внимание, а то и вовсе становясь частью тех, кто был жаден только до денег. Но как мог в таком оставленном богами месте, как Джеттая, родиться Алл-мер Спаситель, Господь Европы? Впрочем, Кахара знал, что только с Востока мог прийти в мир деспотизм царей, от которого и стремился освободить людей Алл-мер. Наемник плохо знал его историю, но весьма симпатизировал целям молодого бога — даже больше, чем Сильвиан, ритуалы которой включали в себя половое соитие. Здесь, в Джеттае, все шло своим чередом. Город стоял не одну тысячу лет, множество раз за это время разрушенный и множество раз восстановленный рабским трудом. По дороге в Джеттаю караваны торговцев подстерегали многочисленные бандиты и недружелюбные кочевники-жители пустынь, а воды всегда критически не хватало. Кахара мысленно прощался с жизнью на Востоке, уверенный в себе и в своих силах. Наемник давно потерял счет времени, забыв о том, что ему вообще надо было что-то есть, когда они наконец-то прибыли. Он просто лежал в одной позе на жесткой, отсыревшей деревянной скамье. Однако крики матросов заставили его очнуться от длительного сна. Только теперь Кахара понял, что ему следовало бы как следует поесть чего-нибудь горячего и выпить. В его голове роились весьма счастливые мысли о новой жизни, которой он все-таки дождался. Он потянулся, разминая развитые мышцы и суставы, и с чувством необъяснимого волнения поторопился покинуть корабль со своими немногочисленными пожитками и запасом золота. Ему не терпелось увидеть Запад во всей его красе — и он увидел. Сразу же, как только спустился на причал. Тусклый свет, едва пробивающийся сквозь тяжелые облака, кажется, был не в силах развеять вечный сумрак, окутывающий эту часть города. Улицы порта были покрыты слизью и чёрной грязью, въедающейся в обувь, и воняли гнилыми водорослями, разлагающимися рыболовными сетями и остатками когда-то свежих уловов. Повсюду валялись заплесневевшие доски, сломанные бочки для дождевой воды и кучи дерьма, которые сливались с грязью, становясь её неотъемлемой частью. Зловонный воздух, насыщенный запахом кислых сточных вод, жира и гнили, болезненно проникал в каждый вдох, и Кахара брезгливо поморщился, пытаясь вдохнуть полной грудью. По сторонам стояли полусгнившие деревянные причалы, где трухлявые плиты шатко скрипели под ногами и едва держали хрупкую конструкцию, как старые зубы, готовые выпасть от малейшего нажатия. На тесных складках суши, окруженных развалинами, стояли низкие дома с покосившимися крышами, чьи стены были повреждены сыростью. Из каменных дымоходов валил серый зловонный дым, а в окнах изредка горел тусклый свет. Вокруг множились толстые слои копоти и грязи. Люди, изредка мелькавшие в окнах этих жалких лачуг, были одеты в потрепанные одежды, покрытые следами соли и ржавчины, и редко замечали чужих, чему Кахара, в общем-то, был несказанно рад. Шум и ропот, доносящиеся с портовых доков, кишащих серолицыми людьми, создавали иллюзию какого-то присутствия жизни здесь. Иногда в некоторых местах Кахара видел разлитые масло и уголь, а на некоторых доках, где готовилась свежепойманная рыба, сверкали ножи, вымазанные кровью и вонючей слизью. Наемник мог безошибочно определить таких же, как он, воров, или контрабандистов, затерявшихся в этом аду. Конечно, тут можно было увидеть тень понурых стражников, формально следивших за порядком, но их присутствие скорее добавляло опасности, чем могло кому-то помочь. Небо было свинцового цвета, монолитно нависая над этим проклятым местом, которое в глазах местных жителей давно потеряло всякую цену и благородство. Но Кахара не унывал, понимая, что королевство Рондон, судя по всему, терпит не лучшие времена. Зато теперь он не спускал глаз со своей плечевой сумки, всегда держа ладонь на рукояти скимитара. И как старик Абдулла здесь вообще торгует? Совсем рехнулся, видимо. На улицах царил хаос. Шум толпы образовали визгливые крики продавцов, протяжные жалобы нищих, далекий стук молотов кузнецов и ржание лошадей. Серые и угрюмые лица прохожих обычно скрывались под грязными капюшонами и шляпами. На углах улиц виднелись ржавые металлические вывески мануфактур и лавок, половина из которых обрушилась, а те, что остались, качались на сухих нитях, скрипя под лёгким ветром. Воздух здесь был пропитан запахом болезни, и едва ли кто-то решится зайти в темные лавки, где из-за грязных витрин можно лишь разглядеть тусклый свет свечей и зловещие тени. Временами можно было услышать крики и звуки ударов. Стражи в этом районе было на порядок меньше, чем в порту. Кахара был совершенно не удивлен тому, что в Рондоне уже бушевала местами чума. Ему, впрочем, не особо нравилась перспектива того, что она в любой момент может проникнуть и в столицу. Узкие, изогнутые переулки, вымощенные древними камнями, были покрыты липкой слякотью, которая хлюпала под ногами так, словно сама улица тянула к себе. Здесь не было ни свежего воздуха, ни солнечного света — только вонь разлагающегося мусора, обильно поливаемого дождем, и этот мусор скапливался у обветшалых стен домов. Здания, потрёпанные временем, поддерживали изъеденные червями балки. Деревянные окна местами были выбиты, а те, что остались целы, были заляпаны толстым слоем копоти и грязи, словно само стекло давно забыло, что значит прозрачность. Запахи здесь были отвратительными, как… нет, Кахара хоть и хотел было сравнить это в своей голове со старой шлюхой, но понял, что даже она бы пахла на порядок лучше. Смесь гниющего мяса, человеческого пота, мочи и прогорклого масла, и еще множество составляющих, различать которые наемник совершенно не хотел. Шел дождь, образуя повсюду на земле лужи, полные мутной воды, в которых плавали обрывки бумаги, тухлые овощи и грязные тряпки. Кахара завернул к первой же попавшейся таверне. Чертовски хотелось есть. Наемник появился в дверях, моментально привлекая к себе внимание. Его походка была уверенной и легкой, как у человека, привыкшего к долгим путешествиям. Кахара знал, что вошел в таверну в полном боевом облачении, в джеттайском кожаном доспехе, а на его поясе висели дорожная сумка и скимитар с едва заметными следами битв, так что он, да еще и с его своеобразной внешностью, должен был привлечь внимание. Он пригладил рукой черные, растрепанные волосы и оценивающе окинул взглядом зал на предмет потенциальной опасности. Внутри было тепло, но слегка душно за счет огромного камина в углу, где тихо потрескивали дрова. Огонь, играя языками пламени, освещал таверну, создавая на стенах причудливые тени. Стены, покрытые деревянными панелями, местами облупились, но сохраняли свою стойкость, скрывая следы времени. В центре зала стояли тяжёлые деревянные столы, обитые простыми, но прочными скамьями. Здесь было множество людей — торговцы, местные жители, бродяги и всякого рода проходимцы. Таверну украшали несколько выцветших картин и гобеленов, изображавших сцены сражений. Воздух был густым от запахов жареного мяса, пряных трав, дешёвого вина и крепких спиртных напитков, и шум голосов, смех и звуки пьяных песен сливались в единый гул. У входа стоял пожилой хозяин, с седыми волосами и морщинистым лицом. Его глаза были проницательными, словно он знал все секреты посетителей этого места. За ограждением громоздились бочки с вином и дымящийся котёл с похлёбкой, да мерцало пламя от плиты, где сажали на вертел мясо. Хозяин, заметив его, подмигнул и кивнул. Кахара моментально понял, что со стариком лучше быть аккуратнее, но виду не подал, сохраняя маску беспечности. — Странник, — сказал он громко, наливая для Кахары кружку темного пива. — Дорога, видно, нелёгкая, а ты, похоже, не из тех, кто теряется в пути. Наемник улыбнулся, взял у него пиво и обтер лоб тыльной стороной запястья, словно смахивая с себя усталость. — Да, дорога была долгой. Но ты прав, — ответил Кахара со своей обычной хитрой улыбкой на губах, поворачиваясь к хозяину. — Не первый раз в пути, так что всякое случается. Но вот, похоже, здесь мне… точно будет по вкусу! Он огляделся вокруг, сел за ближайший стол и сразу же заговорил с соседями — двумя громкими торговцами, сидящими рядом, которые все это время без устали спорили о цене товара. — А ну-ка, расскажите мне, что за новости в этих местах? — с притворным дружелюбием обратился к ним наемник, поднимая кружку, — Торговля процветает? Или, как и везде, грабители и налоги? Один из торговцев, плотный мужчина с красным лицом, взглянув на него через стакан, рассмеялся. Кахара узнал характерную жестикуляцию, которую использовали торговцы. Они были, по всей видимости, контрабандистами или скупщиками краденого, общаясь о товаре, добытом не совсем законным путем. Кахара уже тактично планировал, как можно использовать их знания о Западе ради своей же наживы. Или же… или же просто предложить им собственные услуги. — Да, мы тут вроде как все живем в страхе из-за налогов и прочих бед, — хихикнул мужчина, наклоняясь и начиная говорить тише, — Но знаешь, что самое интересное? Здесь можно недурно заработать, если правильно знать, куда направлять свой товар. Да вот только ни одна дорога не бывает прямой. Иногда нужно немного… отклониться от пути, чтобы попасть туда, где бывают лучшие сделки. Кахара понимал, к чему клонит этот человек, и многозначительно улыбнулся, облокотившись на массивный стол. — Я с этим согласен. Но уж если я… так отклоняюсь, то предпочитаю делать это с клинком наготове, — его голос звучал с легким юмором, и его лицо, которому шли восточные черты, было открытым и весёлым. Торговец улыбнулся в ответ. — И не говори. А как там дела в Восточных Святилищах? Поговаривают, у вас про чуму и не слышно. Наемник не удивился такому вопросу и вздохнул, поднимая взгляд к потолку и подпирая щеку ладонью в кожаной перчатке. — Да, чумы у нас не видать. Но это вряд ли чем-то удивляет, — сказал он с лёгкой иронией, — Надо лишь бывать в купальне почаще и не плескать дерьмо в окно. Это был весьма дельный совет, который мужчины приняли к сведению. Чума потенциально представляла серьезную опасность. Да и Кахара сам был недоволен здешним уровнем гигиены. Он определенно знал, что и сам навестит общественную баню… если ее здесь, конечно, отыщет. Старик, наблюдая за разговором, подлил Кахаре ещё пива и, усмехнувшись, добавил: — Знаешь, чем больше я вижу таких, как ты, тем больше понимаю, что важны не битвы, а то, как ты после них живешь. Так что наслаждайся временем, пока не выйдешь снова на задание. Наемник поднял стакан. — За победы и за отдых! — сказал он с улыбкой, отражавшей и его радость, и его усталость. В этот момент таверна оживилась по-новой. Кахара был доволен, чувствуя, как приятное опьянение разливается теплом по его уставшему телу. Он уже был готов к тому, что приобретет в первый же день своего пребывания здесь множество знакомств, которые потенциально могут выручить его в будущем. Он щедро расплатился золотом с владельцем таверны и бесцельно брел по ночным, ничем не освещенным зловонным серым улицам, держа скимитар наготове, пока не заметил до боли знакомые красные огни возле более-менее приличного и не такого грязного входа в одно из зданий за углом. Только сейчас наемник понял, как он желал… по-настоящему отдохнуть. Бордель, особо и не скрывавшийся в переулках города, напоминал обитель порока, скрытую от вездесущих церковников, пропитанную запахом вина и едва уловимым ароматом благовоний. Вход был скрыт за низкой дверью, ведущей в поглотивший свет коридор, где звуки протяжных песен и перезвонов чаш пересекались с пронзительным смехом мужчин и женщин. Кахаре показалось, что он словно попал в другое измерение, глядя на пусть и поеденные молью, но весьма приятные шелковые балдахины множественных кроватей, скрывающих от посторонних глаз посетителей вместе с проститутками. Только что он был на улице, чувствуя себя после этого так, словно его облили помоями. И вот — он в знакомом мире страстей и удовольствия. Впрочем, разве он этого не заслужил? Это он, в конце концов, тщательно откладывал золото ради того, чтоб попасть в чертову Европу. Это он трясся в вонючей каюте корабля, чтобы увидеть… зловоние и запустение в королевстве Рондон. В проходе к основным комнатам показался стройный силуэт совсем молодой женщины, словно сотканный из лунного света, настолько она была бледной. Ее белые, тонкие как нити паутины волосы были острижены до лопаток и небрежно уложены, и только прищуренные, тонко подведенные глаза, похожие на черные камушки ониксов, являли какой-то контраст с ее прозрачным лицом. В приглушенном красном свете она была похожа на призрака, и Кахара задумался на мгновение о том, не бесплотна ли она вовсе. Но нет, на призраках не могло быть одежды из черного кружева, их губы не могли быть темно-алыми. За ней показались еще несколько пар рук, еще несколько лиц, мелькающих прядей волос и ступней — они все воспринялись словно по фрагментам, не будучи частями единых фигур. Только белокожая незнакомка была цельным существом, обладающим на удивление осмысленным взглядом, встретить который у проститутки Кахара и не надеялся. Селеста, три слога ее имени - Селеста была похожа на сон, на мечту, ставшую явью. Ее возлюбленный платил борделю щедрую сумму в золоте, а не в серебре, за пользование ее услугами. Он пил с ней вино, щедро сдобренное специями, или курил опиум через долгую, привезенную с собой резную трубку, и тогда проститутка ложилась с ним рядом на бок, открывая его взгляду изгиб своей талии, принимаясь напевать своим мелодичным голосом популярные пошлые пьесы, которые наемник считал лаской для своих ушей. Но еще чаще связывали их нити стонов сладострастия или немой тишины. Эфемерная, обладательница хрупкого лика, существо с внешностью ангела и с судьбой жертвенного животного, Селеста любила Кахару, а он любил ее. Наемник узнал, что ее собственный отец продал ее в бордель пять лет назад, чтобы рассчитаться со своими долгами. Проститутки на Западе всегда пахли весьма своеобразно, засовывая в свое влагалище губку, смоченную в кислом молоке, чтобы не обзавестись нежеланным ребенком. Кахара каждый раз уверял Селесту, что этого можно не делать, наслаждаясь каждый раз ощущением ее тела под собой после того, как его карманы снова и снова наполнялись серебром после очередной подвернувшейся под руку работы. В ней было главным не то, как умело она могла довести его до изнеможения своими чуть пухлыми губами и языком, не то, как она со странной грацией каждый раз появлялась у порога до того, как Кахара успевал войти в бордель. Главным было то, что она жаждала встреч с ним, при этом пусть и давая ему в пользование свое тело, но любя его совершенно целомудренно, не заинтересованная в том, сколько у него монет. Наемник дал ей слово, что выкупит ее из борделя и увезет далеко от столицы, как только у него появится шанс это сделать. А дни все тянулись, и все это время они тонули друг в друге. Кахара и правда не наблюдал ничего странного, кроме разве что подозрительного пятнышка на собственном члене, которого раньше не было — не придавая этому особого значения. А затем… он заметил, что Селеста как будто немного набрала вес. Чума приближалась все ближе и ближе к столице по мере пребывания в ней Кахары. Отдельные кварталы предали огню. Люди запирались в своих домах, окуренных дымом, опасаясь заражения. По грязным, вонючим улицам сновали мрачные фигуры в птичьих масках. Предупреждения оказались не напрасны. Кахара и Селеста оказались в затруднительном положении. Наемник больше не имел денег золотом, зато имел не столь давно определенный местным лекарем сифилис: обмен был крайне и крайне невыгодным. Его новоиспеченная супруга ждала ребенка — он не знал, была ли она больна. И именно в это время, когда им обоим так нужны были деньги, в услугах Кахары резко перестали нуждаться те, кто нуждался в них раньше. Чума делала свое дело за него. Именно поэтому Кахара согласился на вызволение капитана из богом забытой тюрьмы, именно поэтому он медленно брел через туман ранней осени, который рассеивался на горизонте, открывая его виду каменный, на первый взгляд почти что обычный замок. Перед ним раскинулись подземелья Страха и Голода…