Часть 2

Воздух здесь душный, спертый, застоявшийся, иногда примешивается к нему слабый аромат чего-то неестественного, но явно разлагающегося. А еще — ей хочется пить, просто нестерпимо. Голова идет кругом, и сил подняться со своего места попросту нет. Как будто бы пребывая очень далеко, она слышит, как со скрипом открывается замок тесной клетки. Ребенок, одетый в грязное коричневое платьице, попросту не знал, сколько времени провел в заточении. Последним, что она помнила, была адская, разрывающая голову боль и… лицо мерзкого, уродливого старика, деформированное так, что в нем не сразу можно было признать человека. А потом — темнота и тишина, тишина такая, что барабанные перепонки начинали болеть. Лишь где-то вдалеке как будто бы капала вода, мерно отстукивая секунды, проведенные в заточении. Она не знала, найдут ли ее вообще. Все, что она видела из-за прутьев клетки, казалось ей затяжным тревожным сном, многие детали которого уже не пугали ее, а всего лишь казались плодом воспаленного воображения. Она видела только краем глаза, как уродливый, воняющий телесными выделениями стражник, монстр без грамма человечности, расхаживал по комнате капитана взад-вперед. Тогда ребенок попытался лечь и не двигаться, притворившись мертвым, но она не интересовала белесого мутанта, чей огромный половой орган, казалось, мешал ему ходить. Спустя некоторое время, когда она уже окончательно обессилела от недостатка еды и воды, она услышала приближающиеся легкие, осторожные шаги, явно принадлежавшие человеку, но у нее не было сил поднять голову и взглянуть на него. До ее ушей донесся звук ковыряния замка каким-то острым предметом. Бессмысленно. Замок не поддался тонкому лезвию чужого кинжала. Она едва нашла в себе способность повернуться и посмотреть на того, кто попытался достать ее из клетки, на своего возможного спасителя… или убийцу. Нет, не с добротой на нее смотрел тот, кто попытался вскрыть замок, а затем забросил это занятие с досадой. В болезненно истощенной руке он держал маленький, покрытый странными и зловещими символами церемониальный нож. — Твою мать, да кто же это с тобой сделал?! А потом раздался щелчок замка, и дверь ее клетки распахнулась, после чего пара сильных мужских рук выволокла ее наружу. Пожалуй, нельзя было не сказать, что Кахара был абсолютно шокирован состоянием найденного ребенка. Он быстро вынул из сумки флягу с водой, поднеся ее к губам девочки, словно инстинктивно понимая, что еще немного, и она совсем умрет от банального обезвоживания. Девочка немного встрепенулась, как после долгого сна, когда ощущение пыли и сухости во рту медленно принялось исчезать, и рот заполнила сырая жидкость. Наемнику показалось, что он никогда не волновался за кого-то так сильно в последние годы. Как будто бы незнакомая рыжая оборванка была его собственной дочерью или младшей сестрой. Ее состояние и впрямь оставляло желать лучшего. Кахара придерживал ее одной рукой, сидя рядом с ней. Она явно была слишком ослаблена и не могла стоять. Наемник точно знал, что у детей не должно быть таких мертвенных, воскового цвета лиц. Он не помнил, сколько времени провел, пытаясь привести ребенка в чувство, похлопывая ее по щекам, то и дело давая ей глотнуть воды, чтобы та немного оживилась. И когда это наконец произошло, Кахара с облегчением достал для нее немного сыра и хлеба, чтобы дать ей окончательно восстановиться. Девочка несколько удивленно жевала предложенную еду, то и дело поглядывая на своего спасителя. Кахара наблюдал за тем, как ребенок ест. Немного отмыть ее от грязи — и будет хорошенькая девчонка, совсем не похожая лицом на крестьянских детей, которых наемник уже не раз встречал на своем пути в окрестных деревнях. Он дружелюбно улыбнулся ей, и впервые за долгое время она не испугалась чужой улыбки, чувствуя безопасность. Он вспомнит этот момент еще множество раз, но уже потом, когда их путешествие затянется на целую вечность. Он будет вспоминать это, сидя на привале у дымящегося костра, чей дым уходил в белое, затянутое светлыми облаками небо. — У тебя имя-то есть? — недоумевающе пытался поговорить с ней Кахара. Девочка то молчала, не реагируя и продолжая пристально на него смотреть, то отрицательно мотала головой на его вопросы. — Что, язык проглотила? — пошутил наемник, вставая с колен и помогая девочке встать. От его слов она вздрогнула, вновь завертев головой. Кахара тут же понял, что с ней, возможно, что-то случилось не по ее вине. В конце концов, это мерзкое, грязное, воняющее смертью место не могло щадить слабых. Тем более детей. Девочка осматривалась по сторонам. Кахара ободряюще похлопал ее по плечу, почти что по отечески показывая ей, что теперь она может ни за что не волноваться. Комната, видимо, принадлежавшая когда-то кому-то из военных высших чинов, все еще сохраняла следы присутствия здесь самых обычных людей, а не мутировавших ужасных тварей. На стене висели два отсыревших флага королевства Рондон, которые наемник содрал оттуда и парой движений разорвал на полоски ткани. Теперь их путь лежал глубоко во тьму. Кахара не знал, как ему объяснять ребенку все то, что здесь происходит — он не мог, в конце концов, объяснить это самому себе. Как только он впервые столкнулся со здешней стражей, а точнее, с тем, что ей когда-то было — к нему пришло осознание того, почему для вызволения неизвестного командира в тюрьму отправили кого-то вроде него, а не отряд королевской армии. Свободная, но ни к кому не привязанная здесь душа, о которой вспомнят в случае его гибели разве что в рондонском квартале красных фонарей. Тюрьма встретила его мраком и нарастающим ощущением первобытного ужаса. Издалека этот замок показался Кахаре обычной, но весьма крупной темницей. Он было ожидал, что столкнется здесь с такими же, как и он сам, желающими поживиться тем, что осталось от расположения здесь военных частей королевства Рондон. Однако то, что он увидел, показало ему, насколько же на самом деле он не был готов к этому заданию. Отступать, впрочем, было некуда. В какой-то момент Кахара подумывал вернуться назад, желая лишь сохранить собственную шкуру. Но туман за ним словно сомкнулся, закрывая проход обратно во внешний мир. Наемник остался один на один с творящимся вокруг кошмаром, и как только он в полной мере осознал это, на него нахлынуло чувство болезненной легкости и обреченности. Ему оставалось лишь двигаться вперед, и вот… он нашел что-то по-настоящему невинное, что-то, чего не должно было быть в этом адском месте. Кахара обнаружил запертого в клетке ребенка. Девочка держалась хорошо. Кахаре же с каждым мгновением, проведенным здесь, казалось, что стены вот-вот сомкнутся вокруг него и задушат. Он держал в одной из рук факел, а в другой — свой скимитар, будучи всегда наготове. Первый этаж легко выпустил их, и Кахара потратил некоторое время на то, чтобы обшарить ящики, разбросанные по коридорам. Иногда в них можно было обнаружить следы того, что здесь еще недавно действительно кто-то был. Кто-то разумный и определенно принадлежащий к человеческому виду. Он разделил с девочкой кусок мясного пирога, которым бы побрезговал в любое другое время, ведь обнаружил его, обшаривая труп недавно убитого тюремного стража. Но в условиях подземелий Страха и Голода еда была, пожалуй, чем-то куда более важным, нежели золото и серебро, которые, по слухам, здесь можно было в избытке отыскать. — Тоже дерьмово чувствуешь себя, да? — небрежно спросил у девочки наемник, держа в руке надкусанную половину пирога. Он говорил про неестественный и порой становившийся невыносимым голод, словно высасывающий все силы. Девочка, которая была очень занята прожевыванием своего куска холодного угощения, понимающе покачала головой, соглашаясь с ним. Дверь, ведущая во внутренний двор, со скрипом открылась, выпуская мужчину и ребенка наружу. Здесь было действительно очень светло. Настолько, что белый свет сразу же начал болезненно резать глаза. Кахара некоторое время недовольно щурился, давая привыкшим к мраку подземелий глазам немного отдохнуть от пронизывающей каждый угол тьмы. Он осмотрелся, первым делом увидев ряд висевших в петлях и уже начавших разлагаться вздувшихся и позеленевших человеческих тел… Девочка немного испуганно поглядывала в их сторону, когда легкий, едва подувший в их сторону ветер донес до ноздрей запах гниющей плоти, к которому Кахара, впрочем, уже привык. — Ты что, боишься? — удивленно спросил он жмущуюся к нему девочку, когда та принялась цепляться за его штаны, — Не бойся. Они… были плохими ребятами. Теперь они никому не причинят вреда. Слова наемника немного успокоили девочку, которая теперь, впрочем, все еще с опаской поглядывала на тех, кто занял свое место на виселице когда-то. Кахара же отметил про себя, что растительность, которой тут было вполне достаточно, как будто бы… не была живой. Он не мог точно определить, что именно было не так, да и не особо хотел. Слишком уж много странностей он уже успел отметить в этом месте за короткое время своего путешествия. Но все же наемник не мог понять, что именно заставляло растущую на земле и вполне мягкую траву приобрести ядовито-зеленый оттенок. Он никогда не встречал ничего подобного даже в пустыне, где от нехватки воды местные растения сильно деформировались и покрывались острыми колючками. Кахара обернулся в последний раз, глядя на оставленный ими позади первый этаж. Их спуск продолжался, и им оставалось только гадать, что вообще может ждать их впереди. Однако, теперь Кахара не знал, было ли ему легче или хуже. Гнетущее чувство ответственности за жизнь невинного ребенка, ставшего жертвой неведомых обстоятельств, перемешивалось с ощущением надежды о том, что в этом подземелье он не брошен сам себе на произвол судьбы. Что здесь вполне может быть и кто-то пребывающий в здравом уме, способный, возможно, отправиться вместе с Кахарой и его новой спутницей в самое сердце тьмы. Еще одна дверь, на этот раз куда более массивная и тяжелая, распахнулась перед ними, открывая их взгляду второй этаж. Кахаре здесь моментально не понравилось, хоть тут и не столь сильно воняло дерьмом и гнилью, как на первом этаже. Его факел осветил пространство вокруг, оставляя отблески на все таких же массивных каменных стенах. Девочка с опаской осматривала открывшийся перед ними проход и низкие ступени, которые вели, кажется, в церемониальный зал, пропитанный безмолвным страхом. Стены зала источали ощутимый холод, насквозь пронизанные энергией кровавых обрядов и нечестивых песнопений. Тусклый свет свечей, горящих в железных канделябрах, едва освещал помещение, заставляя всех присутствующих отбрасывать длинные, шевелящиеся тени на каменный пол. Культисты в одинаковых черных одеждах толпились вокруг высокого инфернального объекта, к которому гвоздями был прибит все еще живой изможденный человек с налысо обритой головой. Они готовились к жертвоприношению, и звук их заунывных завываний эхом разносился по коридорам. Их неспешные движения наполняли зал ожиданием чего-то ужасного… Кахара ненавидел лицемерных и молчаливых святош всю жизнь — омерзительная для него сцена заставила его поморщиться и одернуть девочку пойти за ним в другую сторону, где они, впрочем, явно могли найти что-то, что пригодится им при дальнейшем спуске. Где-то на первом этаже Кахара вроде как видел ритуальный круг, выгравированный в камне, напоминающий о зловещих обрядах, что все еще продолжались в глубине этих залов. Площадь этого этажа явно была больше предыдущего. Они могли в любой момент заново обнаружить здесь нечто подобное. — Ты как, в порядке? — между делом спросил у нее Кахара, деловито осматривая содержимое ящиков и бочек. Девочка что-то задумчиво промычала, и наемник удивленно взглянул на нее. Это был первый раз, когда она издала хоть какой-либо звук… — Ну, вот и славно, — приободряюще ответил ей спутник, запихивая в уже изрядно полную дорожную сумку бутылку виски. Над ухом Кахары раздался до боли знакомый рев, который никак не мог издавать человек, и наемник моментально среагировал, тут же кидаясь вперед и закрывая собой девочку, которая недоумевающе прижалась к вскрытым ящикам. Он выхватил скимитар, нанеся первый удар с годами отрабатываемой точностью, и мускулистая конечность, все еще сжимающая огромный ржавый тесак для рубки мяса, полетела на землю, забрызгивая все вокруг дурно пахнущей черной кровью. Тварь заревела от боли, готовясь нанести решающий удар уцелевшей рукой. Кахара едва успел закричать девочке, чтобы та приготовилась защищаться и успела в случае чего отскочить в сторону. Его сердце пропустило удар, когда существо принялось наступать, и он промахнулся. Острый клинок из восточной стали рассек воздух, не попав по деформированной ноге. Это, казалось, только раззадорило мутанта, который что-то довольно хрипел, как будто бы пытаясь воспроизвести человеческую речь. Кахара на мгновение вслушался в слова, которые тварь столь воодушевленно прорычала. «Изнаси… лую…» Наемник с легкостью увернулся от неуклюжей руки, попытавшейся схватить его огромной и потной ладонью, одним махом срубив омерзительный отросток, который свисал из-под набедренной повязки стража. Существо на мгновение растерялось, в этот раз не издавая недовольного рева, и он тут же нанес решающий удар. Голова монстра покатилась по каменному полу, пока огромное тело рухнуло, истекая кровью и распространяя неприятный запах по коридорам. Сердце Кахары бешено колотилось, пока он пытался перевести дух от внезапности момента. Да, в этот раз им двоим крупно повезло благодаря его быстрой реакции, приобретенной в многочисленных сражениях. Однако… он был просто человеком, пусть и весьма умелым бойцом. То, что обитало здесь, давно утратило всякий человеческий облик и рассудок, приобретя неведомую, разрушительную силу, которая толкала здешних тварей на ужасные, находящиеся за гранью понимания вещи. Наемник понимал, что в следующий раз им может так не повезти, если они не будут начеку. В конце концов, от него зависела жизнь пусть и чужого ему, пусть и незнакомого, но ребенка. Кахара подошел к девочке, пытаясь успокоить все еще бьющееся от прилива адреналина сердце. Она цеплялась руками за ящики, глядя в пустоту своими огромными зелеными глазами. Детский взгляд, невинный и испуганный, но не по годам осмысленный, всколыхнул в нем воспоминания, которые, казалось, давно стерлись из его памяти. — Знаешь, — задумчиво проговорил наемник, — когда-то я не смог уберечь от беды одну девочку. Кахара встал на одно колено рядом с рыжеволосой девочкой, молча сжав ее в крепких объятиях, пытаясь сделать все, чтобы отвлечь ее от только что развернувшейся перед ней ужасной сцены. Он вспомнил Асуджу, вспомнил, как в последний раз оставил ее на рыночной площади. — Но теперь я могу защитить и тебя, и себя, видишь? — он взглянул ей в глаза и улыбнулся, зная, что в этот момент выглядел, как настоящий бандит, которым он и являлся. Кахара никогда не пытался быть, как благородный герой. Никогда не хотел им быть. Никогда им, в общем-то, не был. Но теперь, в конце концов, у него была семья, оставленная в мире за пределами подземелья. И эта девчонка, которую, видимо, послала ему судьба, чтобы научить чему-то их обоих. — Давай мы выберемся отсюда, и я возьму тебя с собой в город? — наемник помог ей подняться и идти дальше, — Там есть куча всего интересного, знаешь? Он вел ее дальше по коридору, оставив позади изрубленное на куски тело стража и занимая девочку историями о королевстве Рондон. Кахара, осмотрев ее хорошенько, подумывал, что она была ребенком кого-то из горожан. Платье на ней не напоминало одежду деревенщин, хоть и выглядело теперь, как грязные и мятые лохмотья. Наемник ломал голову, думая, что же все-таки случилось, что в эту тюрьму приволокли ребенка. Неужели она что-то украла и попалась городской страже? Вряд ли. Ей было не так уж и много лет, да и она наверняка оказалась бы в петле за подобный проступок. Во всех королевствах законы для несчастных уличных воришек были одинаковы, везде некому было за них заступиться. Что-то шевельнулось внутри Кахары при мысли об этой несправедливости. Он крепче сжал маленькую ладонь девочки в своей, когда перед ними показался проход, ведущий, видимо, в библиотеку. — На кой черт в тюрьме библиотека? — проворчал наемник себе под нос. По правде говоря, Кахара не видел особого смысла в чтении. Более того, единственный вид недавно начавших печататься на массивных станках изделий из бумаги, который мог действительно его заинтересовать дольше, чем на пару минут, был брошюрками, которые обычно продавались на рынках и содержали скабрезные куплеты, сдобренные откровенно непристойными иллюстрациями. Здесь же царил полумрак, в котором что-то читать Кахаре тем более не хотелось. Высокие стены тут, впрочем, не столь сильно казались удушающими, как это было в других помещениях, зато по углам и на потолке висела толстым слоем паутина. Тусклый свет пары горящих настенных свечей бросал трепещущие тени на массивные стеллажи, сделанные из темного дерева. Многие из них уже словно начали гнуться под тяжестью древних фолиантов и рукописей, большинство из которых были повреждены сыростью. Запах плесени и старой бумаги пронизывал воздух, а где-то в другом конце зала слышен был шорох страниц, словно книги вели между собой разговоры — или же здесь был кто-то еще. Впрочем, все же внутри библиотеки царила тишина, которую порой прерывало слышное капание воды с отсыревшего потолка. Мрак и что-то неправильное, нечестивое переплелись здесь. Однако девочка, казалось, чувствовала себя весьма спокойно в этом месте. По крайней мере, тут не было слышно тяжелых шагов каких-нибудь здешних чудовищ. Кахара остановился и жестом приказал девочке не двигаться и не приближаться, как только они оба подошли ближе к человеку, который поставил книгу на пюпитр рядом с собой и читал ее, стоя в тусклом свете. Он разглядел на его груди характерную металлическую пластину с вырезанными на ней рунами. Знак жреческой власти. В профиль незнакомец был похож на набожную старую каргу, сгорбившуюся над своим молитвенником. Что-то в нем показалось Кахаре до невозможности противным, и он не мог ответить себе, было ли это связано со степенью его худобы или с тем, что одеяние жреца не включало в себя штаны. Впрочем, он выглядел как тот, кого было легко запомнить: такой же бледный, как любое изваяние в храме Господа Европы. Его глаза напоминали серую гальку, а нечесанные волосы неаккуратно падали на грудь и плечи. Жрец тьмы игнорировал их присутствие некоторое время, однако затем раздраженно поднял на новоприбывших глаза. Он ненадолго оставил чтение и начал идти, делая это так медленно, словно шаги давались ему с трудом, двигая бедрами странным образом. Кахара понял, что сдерживает тошноту, увидев, что это происходило скорее из-за слишком тонких боков человека, из-за кости, которая выпирала каждый раз, когда он приподнимал одну из ног. — Тебя не учили не пялиться на других людей? — резкий и раздраженный голос, обращенный к Кахаре, прорезал тишину библиотеки, — Впрочем, ты выглядишь как тот, кто еще… в здравом уме. На последней фразе он, казалось, немного смягчил свою интонацию, бросив взгляд на наемника и его спутницу и вернувшись к своему пюпитру с раскрытой книгой. Девочка смотрела на незнакомца с особой опаской, словно чувствуя от того что-то совсем не дружелюбное. — А ты… кто такой? — осторожничая, задал вопрос Кахара, в одиночку подходя чуть ближе. Жрец тьмы едва ли не зашипел на него в приступе раздражения. — Энки. Жрец разрушения. Твое любопытство удовлетворено? Кахара тогда оставил его позади, отыскав бутафорский книжный шкаф и совершенно случайно обнаружив, что найденная им на первом этаже ложная книга, в которой не было рецептов еды и инструкций по обращению с разного рода целебными средствами, может в дальнейшем как-то ему пригодиться. Энки проводил их взглядом на прощание, жалея о единственной вещи, которую он действительно упустил. Некий торговец в деревянной маске, который прятался на одном из этажей подземелья, предложил ему полумифическую книгу, о которой в храмах передавались из уст в уста легенды, в обмен на всего лишь одного человеческого ребенка. В храме каждый уголок был пронизан чужим страхом и болью. Вот барельефы над массивными деревянными дверями, скамьи, ровными рядами расставленные для лучшего наблюдения за церемониями, статуи демонов из черного камня, которые словно наблюдали с интересом за каждым движением всех вошедших в главный зал. Вот высокие своды потолка, украшенные устрашающими фресками, изображают старые, словно сам Гро-горот, обряды, высвобождающие наружу силы тьмы. Вот ярчайшее воспоминание о том, как возвышается перед ним массивный алтарь, вырезанный из цельной глыбы, обрамленный ритуальными узорами, по которым словно струилась неведомая сила. Запах пролитой здесь крови навечно въелся в каменные стены храма, раз за разом затихающего в ожидании следующей жертвы. Таким он запомнил свой дом, где родился и вырос. Их с Нинки с самого детства готовили к тому дню, когда им придется сражаться друг с другом, воспитывая в них дух соперничества, который его сестра полностью принимала, заранее видя в себе победителя. Матери они никогда не знали, а отец, когда оба близнеца еще не покинули колыбели, отправился в паломничество на далекий континент и навсегда пропал. Нинки росла активной и излишне жизнелюбивой для человека, которому в будущем предстояло стать жрецом тьмы. Может, ее не интересовали в достаточной мере священные тексты, но этим она, по крайней мере, не отличалась от всех остальных детей, которые росли вместе с ними в храме. Зато ее выделяла прекрасная физическая форма, которую она не раз применяла против своего никудышного братца. Энки часто видел во снах ее поражение. Звук разорвавшейся плоти стоял у него в ушах. Нинки даже не успела закричать, когда это произошло. На церемонии, которую устроили в его честь, он с первой попытки создал из нее гуля, но существо, которое встало перед ним тогда, с трудом держась на ногах, уже не было Нинки. Энки знал, что он убил ее даже не сколько ради жреческого сана, не для того, чтобы отомстить ей за попытки сломать его волю, но чтобы закрепить в своей голове необычайно важный урок. Для него некоторые люди и при жизни, и после смерти представляли из себя всего лишь куски мяса, лишенные разума. Они могли научиться складывать буквы в слова, говорить и читать эти слова, но это не делало их разумными существами в глазах Энки. Он просто не мог позволить кому-то вроде Нинки занять такое положение. Отыгрываться на ней за годы издевательств Энки не хотел, но с клинически отстраненным интересом наблюдал за тем, как тело Нинки постепенно разлагалось, пока с ее костей не сползло последнее зловонное мясо и от нее не остался один лишь — безусловно, принадлежащий ребенку — скелет. Кровь была самой драгоценной жертвой, которую можно было принести божеству, навеки связав себя с ним. Последователи Гро-горота не отличались милосердием даже по сравнению с остальными служителями богов, ни один из которых не был по-настоящему благосклонен к людям. Энки Анкариан был лучшим из жрецов Гро-горота. Он никогда не забывал главного жизненного урока, который давал ему ответ на вопрос о том, почему же он, рожденный с просветленной душой, столь сильно отличается от других людей. Мысли о собственном возвышении и поиске скрытого от глаз большинства знания изначально не оставляли в его голове хоть немного места для вопросов этики и морали. Кахара, этот назойливый идиот, происходил из Восточных Святилищ. Энки узнал этот вид, прямо кричащий о том, что человек перед ним был из породы восточных наемников, отличавшихся особой беспринципностью. Больше всего жреца тьмы раздражало то, что эта черта была присуща им обоим, хоть и пользовались они ею по-разному. На Востоке молились Гро-гороту, и Анкариан еще хранил свежие воспоминания в своей голове о том, как он посетил это место, отправившись в паломничество по континентам. Именно здесь, по имеющейся информации, когда-то Наз’ра Великий основал свой культ поклонников бога разрушения, став их учителем и отцом, и Энки с любопытством поначалу выискивал в местных пыльных книгохранилищах любую информацию о культистах и их экстатических ритуальных плясках, путем исполнения которых они постигали тайны и магию своего бога. Восточные Святилища были последним регионом, в котором Энки собирался задержаться в попытках обойти весь открытый для исследования мир в своих поисках. Храмы Джеттаи были величественными, куда более богато украшенными, чем на Западе. Золото было главной здешней ценностью, а до сакрального тут, казалось, по-настоящему было дело лишь Энки. Анкариан, впрочем, быстро перестал обращать на это внимание, зная, что однажды золото станет погибелью восточной церкви, утопив в себе ее служителей. Они все еще оставались людьми, даже несмотря на высокие саны и близость с божественным. Однако здешние ритуалы не переставали удивлять своей изощренностью — из интереса Энки как-то раз изволил принять участие в одном из них, предварительно ознакомившись со структурой литургии, сильно отличающейся от тех, что совершались в Рондоне. Когда дело дошло до изъятия внутренностей из еще живой на момент богослужения жертвы, бывшей ребенком из знатной семьи, которому и так суждено было умереть от какого-то врожденного недуга, высший жрец не удивился. Однако на практике оказалось куда тяжелее заставить себя съесть часть отвратительно пахнущих органов ребенка, липких на ощупь и оставляющих мерзейший привкус на языке, тяжело поддающихся проглатыванию. Вырванное из переломанной грудной клетки сердце, еще пульсирующее, словно еще живое, было помещено в центр алтаря, и в состоянии необъяснимой невозмутимости Энки продолжал читать литании вместе со всеми, посвящая богу отдельно — окровавленные останки, напоминающие гору мяса, отдельно — сердце невинного существа. Бог разрушения принял их жертву, наградив их близостью со своей природой, растущей с каждым днем все сильнее и сильнее и уничтожающей внутри каждого участника этого действия последние остатки человечности. Прибытие и разъяснение местным высоким санам целей его паломничества по континентам не оказалось большой проблемой — духовенство Восточных Святилищ было насквозь пронизано пороками и коррупцией, словно раздаривая сакральные тайны всем желающим. А может быть, дело было лишь в том, что имя Энки Анкариана уже тогда гремело по всей Европе, как одного из величайших мастеров магии крови, и наконец, слухи о рондонском гении добрались и до Востока вместе с приплывающими туда купеческими суднами. Энки много бродил по облицованным мрамором храмовым библиотекам в поисках сокровенных томов, способных открыть тайны за завесой мироздания, прячась от испепеляющего солнца за толстыми каменными стенами. Умножающий знания умножает и печаль, как повторял он каждый раз про себя, но это было не просто печалью — он зашел слишком далеко и потерялся, обнаружив, что он в тупике, выбраться из которого ему с каждым днем становилось все менее просто. Существование мира теряло для него свой смысл, он со все больше угасающим интересом и с тоской смотрел на это гнусное творение богов, к которым он хоть и испытывал уважение, положенное служителю культа, однако все больше оно перемешивалось с презрением к их главному и самому крупному творению, разбиваясь каждый раз о простой вопрос — зачем все это было? Во снах ему приходили видения о том, как именно он принесет себя в жертву Алл-меру, бывшему единственным богом, которого на Западе почитали открыто. Он знал, что мир больше ничего не способен ему дать. Ему более не хотелось влачить бесцельное существование в пустоте, которую не могло заполнить хотя бы что-нибудь. Он был готов отправиться за пределы этого мира, избавившись от своей жалкой слабой оболочки, приносящей одни лишь неприятности всю его жизнь. Воспоминания об этом неприятно шевельнулись где-то на задворках разума, воскрешая в памяти тот день, когда Нинки его едва не убила. Мир был больше ему не нужен, пребывание в нем и дальше обернулось бы для Энки бесконечным страданием. Страданием от того, что больше ему просто нечего познавать. Он стал одним из лучших умов современности, отметил себя в Джеттае — и теперь он готов перейти на следующую ступень. Но уже не здесь. Не в этом проклятом месте, покинутом богами, совершившими большую ошибку при его создании. А корабль все еще плыл — никак не желая пристать к землям Европы. Позже, во время своего прибытия к месту, где якобы был спрятан избранный в пророчестве человек, Энки несколько переосмыслил события, которые с ним произошли, считая себя дураком. В конце концов, здесь, в этом месте, грань между мирами заметно истончалась. Он мог с интересом исследовать здешнюю экосистему, лишь гадая, можно ли было назвать эту тюрьму единым организмом. Энки потерял счет времени здесь, в подземельях, захлебываясь в количестве сакральных тайн, которые они приоткрывали ему все больше с каждым часом нахождения здесь. Впрочем, Кахара нашел его не со столь большой задержкой после того, как сам высший жрец сюда явился. На центральной площади, где стоял жертвенник, перед которым усердно молились несколько человек посреди хаоса охватившей город чумы, Энки дернулся от отвращения, наблюдая за этой сценой, поражающей своей ничтожностью. Он еще раз осмотрел, подняв голову, грязные стены домов, городскую ратушу, храмовые башни — ему не хотелось более держать их в памяти, как и воспоминания о местах, в которых он побывал. Анкариан шел, едва держась на ногах, прямо к жертвеннику, и намерения его были понятны людям, которые его сопровождали. Они помогли ему снять одежду, провожая в последний путь. Разворачивающаяся посреди гниющей столицы сцена поразила бы случайного прохожего своим безумием, но людей на улицах было совсем не так много, как всегда. А умирающим, что лежали на земле или прислонялись к стенам домов, не было до этого никакого дела — они просто ждали своей участи, пока черные язвы пожирали их тела, а доктора собирали трупы в повозки, чтобы предать огню. Вонь разложения исходила от все еще живых. Иногда они собирались в небольшие кучки, заплетающимися языками вознося предсмертные молитвы богам и хрипя от невыносимой боли. Позже их тела должны были быть убраны отсюда, но их все никак не становилось меньше. Матери обнимали своих умерших детей, готовясь отправиться следом за ними. Выжившие прятались в своих домах, пытаясь уберечь себя и свои семьи от чумы, держа ставни окон закрытыми и разжигая камины, думая, что дым убережет их от эпидемии. Чума вернулась совсем неожиданно, и люди полагали, что старые боги виновны в их страданиях — изредка до слуха Энки доносились едва слышимые проклятия в их адрес, которые шептали еще живые зараженные. Таким был мир, который высший жрец хотел покинуть, возвратившись к истоку божественного абсолюта, став самому источником познания. Энки закрыл глаза, и когда гвоздь был вбит в одну из его рук, он не издал ни единого звука. То, чего он ждал все это время, должно было вот-вот случиться. — Никакого покоя! — едва ли не прокричал он, впрочем, не будучи способным на это из-за банального истощения, — никакого удовольствия от поисков… Только пустота и отсутствие перед ним горизонтов, которые можно было бы постичь. Колокол трижды пробил на городской ратуше, объявляя о начале ежедневной похоронной церемонии. Анкариан вдруг дернулся, когда вместе с этими звуками голову пронзила резкая боль… Священники наблюдали за ним, ожидая от него приказа наконец убить его. Они полагали, что с ударами колокола Энки принялся молиться о том, чтобы Алл-мер принял его душу к себе, как добровольную жертву, однако то, что они услышали, повергло священнослужителей в шок. Про подобные случаи каждый из них, безусловно, слышал в храме. Но увидеть нечто такое воочию приходилось далеко не каждому. — Снимите меня с креста, — тихо приказал Энки священникам, уже готовым пробить его грудную клетку железным орудием, — Господь послал мне откровение. Нет, он не умрет в этой жалкой темнице, которая, впрочем, уже достаточно отравила его разум — но сам Энки об этом пока что не догадывался.