Пролог

Они зажигали свечи без счёта, пока все доступные поверхности не оказались заставлены полностью. Вычерчивали на полу и стенах знаки, продиктованные одним на всех наитием, которые никто, даже они сами, не сможет ни прочесть, ни понять, когда всё закончится. Они помнили, что свет к свету, а сила в обмен на силу, пока ещё могли. Откуда они это взяли? Чужой знает…Их главе казалось, что он тоже держал это в голове будто бы только что. Отворяя вены, он ни о чем не жалел, отдавая и кровь, и память и жизнь. Закончив наконец академию, лучшим во всём выпуске, он решил путешествовать. Мир прекрасен, и свою жизнь он хотел бы посвятить исследованию его тайн. В нехоженых дебрях какого-то самого дурно освоенного из Межевых островов он пьёт с туземцами из крохотной пиалушки — на деле крупного листа монстеры, сложенного «чашечкой» — кровь какой-то тропической птицы, о которых даже не слышал, и дышит дымом невиданых трав в мазанке из прута и дерьма бородавочников, принадлежащей шаманке. Таков её дар. Видение, очнувшись от которого он приходит в ужас. Это не просто сложно счесть правдой, в здравом уме в это просто невозможно поверить! Перескакивая с одного языка на другой, а то и вовсе переходя на жесты, она рассказывает, как самый первый на свете шаман ценой жизней смог замкнуть ожерелье миров. Ненадолго, лишь на пару мгновений, но смог заставить первые миры, ослепительные, сияющие, соприкоснуться с последними. Сказала, что тогда пришли четверо, а вслед за ними один. В некоторых местах их еще почитают. Сказала: «ты видеть голодные где темно. Они приходи снова. Свет мало, и они не пугайся» Это видение приходило к нему ещё много раз. Когда в очередной это случается без никакого дурмана, без дыма и без питья, он все же отказывается считать это всего лишь галлюцинацией. Его путешествие было бы много дольше, но он не такой человек. Он не может радоваться жизни как ни в чём не бывало, зная то, что он знает. Он пытается рассказать об этом тем, с кем учился. По большей части его поднимают на смех, но иногда среди многих глаз находится пара-другая, на дне которых теплится понимание. Это самое масштабное исследование за всю историю научных изысканий в принципе. Им даже удаётся раскопать записи (подумать только!) ещё об одном случае, уже обошедшемся без жертвы, но и результат давшем несоизмеримо меньший. Жизнь уходила торопясь, но, когда к ним прорвалась наконец цивильная стража, он был ещё достаточно жив, чтобы напасть на человека, пытавшегося было перевязать его раны и остановить кровь. Как они могут! Они пытаются помешать спасти этот мир, они не хотят даже выслушать! Он умирает не так красиво, как рассчитывал, а ведь грешным делом хотелось эстетики — его разум встречается с пулей из приставленного ко лбу дула и теперь он везде. В отчёте цивильному коменданту Олларии напишут, что культисты (съентификами их никто более не зовёт) ритуально принесли в жертву того, кого ещё полгода назад провозгласили над собой главным. Оставшихся в живых допрашивать почти бессмысленно — их не может толком разговорить ни один дознаватель, они расфокусированным взглядом смотрят перед собой и могут сказать только, что знали, что делали, и зачем это было нужно, но больше не знают. Что бы это ни значило, кошки их дери. Дыба, гаррота и калёные прутья ничью память прояснить не сумеют, виселица завершит эту проклЯтую историю, и тощая за отсутствием признательных показаний папка с по-хищному остроугольной надписью «Дело №…» тихонечко переедет в архив, чтобы начать соревноваться с соседками в толщине слоя пыли на корешке.