After death || Yugo.

Ему хочется по привычке вернуться в ту комнату и провести ладонью по выцарапанным горьким надписям на стене. Ощутить шероховатости мозолистыми пальцами, заполнить гниющие лёгкие пыльным воздухом этого мёртвого помещения. Но ты не даешь. Угрожаешь с детским упорством пожаловаться на его поведение Лукасу и другим, раздраженно тараторишь бранные слова и орёшь. Юго закрывает дверь наглухо, делает так, что туда легко больше не зайти. Больше он не сидит там и не тонет в трясине отчаяние, позволяя себе захлебнуться. Больше он не слышит как ты ругаешься на него из-за этого. — Ох, глупый малыш Юго, — щебечешь ты с искренним сочувствием. Юго тошнит. Завтрак лезит наружу, а желудок сводит от боли. — Ну разве можно так хандрить? У тебя даже щетина отрасла, фе. — Хватит. — его не задевает твое замечание о щетине. Какая разница? Но его мучает твоё присутствие. Голос дёргается как гитарная струна, которая вот-вот порвется. — Пожалуйста. Просто уйди. Ты не уходишь. Его мольбы не услышаны. Ты у него под боком, перед ним, за ним, у него в голове. Ты везде. Целая, невредимая, но всё такой же ребёнок, которым он запомнил тебя давно, — прошло так много лет, дни тянулись резиной и превращались в года, стрелки часов ползли, перелистая страницы времени, но тебе всё также четырнадцать. Юго хочет плакать, когда он видит твои живые глаза. Он помнит запёкшуюся кровь на твоих губах, вырванный язык, выцарапанные глаза и выпущенные кишки. Мозг включает ему на замедленной съемке твою смерть в тайных охотничьих угодьях. Юго видит это когда спит, думает, кушает, охотится. Он видит это, даже когда ты стоишь перед ним целая, словно ты только вышитая кукла, которую ребенок ещё не успел потрепать. В груди от этого давит так, что рёбра трещат. Он мечется как зверь в клетке, зная, что от этого ему не убежать.

Он сошёл с ума?

Юго не пытается тебя игнорировать, делая вид, что он тебя не видит и не слышит. Он находит новое решение для этой проблемы, более действующее и с гарантированным успехом сумеющее ему помочь. Дуло пистолета жгет висок своим холодом, а палец дрожит на курке, но он не прекращает. Юго считает до десяти и ради приличия на дальних задворках сознания хохочет над Минервой, чьё убежище «В06-32» испачкается его мозгами, размазавшимися бесформенной кашей на стенах и полу. — Юго, я вернулась к тебе, стою перед тобой, но ты уходишь от меня? Бросаешь? — твои мягкие ладони гладят его щеки так, как это когда-то давно делала ты. Настоящая ты; живая ты. Юго ничего не говорит. Боль в груди сильнее чем раньше, словно чья-то тяжёлая хватка сжимает его сердце. Твои ладони ни холодные, ни тёплые. Он не чувствует твоих касаний. Слезы, стекающие по румяным щукам, кажутся прозрачными бусинками. Пистолет падает с грохотом и шум отдается эхом, словно злорадствуя и смеясь над его бесхребетностью. Он позволяет тебе его уговорить, увлечь, и он с тоской тянется, чтобы израненными пальцами стереть слёзы с твоих щёк. Но у него не получается. Юго всегда тебя любил. Лелеял, осыпал вниманием, бегал следом как верный пёс и всегда мечтал о том, как вы вырастите, и он сможет сделать тебе предложение. Вы будете мужем и женой, выберетесь к людям, подальше от демонов, и будете жить счастливо как люди, а не как скот, со своими детьми. Мечтам не свойственно сбываться. Юго любит тебя сквозь года, в трясине своего отчаяния, потерь и горя, но теперь его любовь как кость, сломавшаяся и неправильно сросшаяся. Он медленно позволяет осыпаться скорлупе, которая окружала его, и впускает тебя. Ты плод его больного мозга, который начинал гнить и кишать червями, но он это медленно, методично и терпеливо пытается закопать. Юго пытается жить, а не существовать; Юго пытается заточить себя в капкане собственных иллюзий и галлюцинаций, когда с каждым днем стирает понимание того, что ты нереальна. Тебя нет. Это не ты. Твои обглоданные кости валяются у корней деревьев и растасканы дикими зверями на территории золотистого пруда, но он уходит все дальше, глубже, туда, откуда нет возврата. — Просто нужно смотреть в оба, — ружьё тянуло плечо, пока он сидел на корточках у шелестящего тихую мелодию куста. — Местность, живность вокруг, направление ветра и время суток — всё это кажется мелочью, но каждое из этого играет свою немало значимую роль. — Я знаю, — говоришь ты ровно, зевая. Юго хочет прокряхтеть что-то ворчливое с видом того, кто пережил конец света и знает всё. Абсолютно всё. Но он заставляет себя промолчать и проглотить «идиотка», которое вертится на кончике языке, щекоча. — Я попросилась пойти с тобой, чтобы помочь, а не чтобы меня учили. Юго сдерживает в себе разъярённое желание вскочить и прочесть тебе лекцию. Учить его? Ты? Бродящая по лесу в тапочках и в белоснежной пижаме? Юго знает, что ему пора прекратить и избавиться от тебя, но жизнь больше не кажется тошнотворной. Он больше не слышит во сне предсмертные вопли друзей, не чувствует запах сырого мяса, от которого тошнит. Юго лучше. В душе воцарился тонкий покой.

Он сошёл с ума.

В убежище слышан только один голос, хриплый и уставший, нетерпеливый и с желчью, которая выльется в любой момент. Юго говорит с тобой, отвечает тебе, внимательно слушает так, словно ты личность, а не что-либо иное. В тебе проскальзывают нехарактерные тебе черты Лукаса, Аннет и язвительность Хафсы, и это вызывает трещины. Юго боится тебя касаться. Вместо ощущения чужой кожи пустота, которая разъедает, и он знает, что не перенесет такого удара под дых. Он слишком много вставал после всех падений. У него больше нет сил. Он ломается. — Не трогай меня. — Юго скалится как недовольный зверь, пока печенье хрустит во рту. — Да, ты прав, — его настораживает то, как легко ты соглашаешься. — Это и правда странно смотрится со стороны. Ребёнок и взрослый держатся за руки, и ко всему же совсем од… — Заткнись! Твой смех, твоё присутствие блекнут и теряются в присутствии и смехе Антенны и её семьи. Их никто не звал, им никто здесь не рад, но они пришли. Его тонкое спокойствие души крошится как печенье. Его палец всё также дрожит на курке, но он не думает убирать дуло пистолета с её виска; его суставы сводит непонятно отчего, но нож он не выпускает, замахиваясь ним на неё. Но он не смог. Они остались. Тебя больше нет. Юго кидался из угла в угол и грыз ногти и губы, зная, что так быть и должно, но не готовый к этому. Слишком быстро, слишком внезапно. Дверь в ту комнату снова открыта. Пыльный воздух щекочет ноздри и тонким слоем оседает в гниющих лёгких. Выцарапанные на стене слова ощущаются петлёй, которая сдавливает горло и угрожает сломать трахею. Юго хочет избавиться от присутствия Антенны и её семьи, хочет наконец-то умереть и не быть обременённым просьбами друзей жить ради них. Он так много хочет, но просит у Жизни лишь немного. Но Юго получает в ответ только горькое ничего.