Казнь Лавеллан

I Замок стоял в полном, разгромном опустошении. Лиллиан обнаружила себя, сидящей на пыльном троне, с которого хлопьями слезала съеденная временем ткань. Рядом ни души, лишь пыль, тлен и мрак, охватившие тронный зал, и какая-то едкая, соленая свобода с железным привкусом тоски и боли. Тихий вздох эхом прошелся по стенам, не знавшим ни радости, ни любви. Скайхолд больше никому не принадлежал. Лиллиан тоже больше никому не принадлежала. Даже себе. Она встала и медленно тронулась в путь, вдоль затянутых паутиной канделябров и остатков прежней жизни и той борьбы, которой она была окрашена. Старые обветшалые двери с облупленными слоями лака смотрели на нее со звериной печалью и сожалением. А дверь в круглый кабинет еще и с вызовом. Лиллиан преодолела желание схватиться за ручку, чтобы снова посмотреть на пустой, покинутый кабинет, чьи стены заполнены фресками с грозным напоминанием о чудовищном обмане и его последствиях. Он был похож на клетку со зверем. Лиллиан безвольно опустила руку. Яркий свет струился сквозь хищные осколки разбитых витражей. Скайхолд был бессмертен и обречен на вечные стенания в полном одиночестве. Одиночество Лиллиан всегда будет столь же болезненным, но хотя бы недолгим, плотно упакованным в ограниченное время. Маятник уже запущен. Двор был усеян бесплотными призраками, царящей здесь когда-то жизни. Лохматый сад, оставленный без заботы мрачно кивал ей ветвями мертвых деревьев. Лиллиан смотрела на него издалека, испытывая жгучую смесь горя и радости. Там было хорошо, когда что-то росло и ширилось, завязывалось в плотные бутоны, полные надежд. Кому они теперь нужны, эти надежды? Метки больше нет. Нет Якоря, который бы мог удержать ее на месте. У Лиллиан было одно предназначение — бежать. И она бежала. Прочь от брошенного, покинутого всеми Скайхолда, где потеряла свой дом, свою крепость. Каменная кладка рассыпалась на глазах, оставляя после себя прах тех воспоминаний, что держали эльфийку на плаву лишь за тем, чтобы утянуть ее в бездну отчаяния. Уничтожить. Ветер струился по коже словно шелк, встречая обновленную Лиллиан, пустую, но отчего-то слишком тяжелую. Тропа под ее ногами шелестела и подбадривала, ускоряя бег в неизвестность. Такова была вся ее жизнь, скупая на рутину и стабильность. Одна незыблемая вещь — твердыня, по которой Лиллиан стремится покинуть все, что ей было дорого. Теплый запах густого леса, затянутого приятным изумрудным полумраком, манящим и зовущим потеряться в его секретах и тайнах. Обманчивые объятия, нарушенные клятвы, больше никогда. Лиллиан бежала вперед, навстречу открытому, солнечному лугу, навстречу пустоте. Молчаливый пейзаж, простирающийся до самого горизонта. Снег трусливо заползший на верхушки гор и холмов, где ему ничто и никогда не будет угрожать, приветствовал ее искристыми всполохами, словно слезы, брошенные вслед уходящему. Тщетные, густые, не способные ни на что повлиять. Руки мерно поднимаются к груди, ускоряя бег. Сладостные оковы исчезли, оставив шрамы на запястьях и следы клыков на шее. Теперь Лиллиан сильнее и больше, и она никогда не сдастся. Воздух, наполняющий легкие, струился сквозь все ее тело, изгоняя из нее все, чем эльфийка когда-либо была. Инквизитором, долийкой, возлюбленной. Ничто из этого никогда не было правдой. «Больше никогда сюда не приходи». Но Лиллиан пришла. Она всегда приходила туда, куда ее не звали, однако это был последний раз. Больше никакого Скайхолда, после всего, что в нем случилось. Он ей никогда не принадлежал, а она — ему. Однако Лиллиан осознавала, что как будто была создана для того, чтобы вцепиться в чужое горло мертвой хваткой. Лиллиан посмотрела на Соласа, стоящего у нее на пути. Сердце предательски ударилось о ребра, поскользнувшись на луже из собственных страданий. Остановившись, Лиллиан прикрыла глаза и сомкнула губы в болезненной гримасе. Ей было больно, по-настоящему больно его видеть. Когда она снова распахнула веки, Солас сидел перед ней, но его голос был далеким, каким-то опасным и почти рычащим. Он встревоженно заглянул ей в глаза и положил руку ей на щеку. Лиллиан сначала совсем не слышала, что он говорит, утопая под тяжестью пухового белоснежного одеяла. Снова зажмурившись, она погрузилась в расплывчатый мир иллюзорных пятен, вот только он уже был навсегда заражен. В него пробился чужой голос. — Лиллиан, все хорошо. Тебе уже лучше, — прошептал Солас. Его глаза, не прекращая рассматривали ее лицо — опухшие от долгого больного сна веки, обветренные бледные губы, дрожащие ресницы. Она вернулась, она всегда возвращалась. Его шепот с болью прошелся по ребрам, оставляя на них зазубрины, по одной на каждое, сказанное им слово. Слово, которому Лиллиан должна была верить. Она вытянула плечо из-под одеяла и наконец достала левую кисть. Якорь здесь, он никуда не делся. Солас вдруг взял ее руку, переплетая ее пальцы со своими. Он потянулся к ней и поцеловал ее ладонь, трепетно, с большой осторожностью. Пройдясь губами по каждой прерванной черточке на узоре ее судьбы, Солас прислонился к ней лицом. Прикрыв глаза, он оказался по ту сторону от своих разочарований. Вдох, ворвавшийся в горло, обжег внутренности глубоким и беспощадным чувством вины. Лиллиан наблюдала за ним со смутным, призрачным гневом и ужасом, навеянным сном. Словно из глубин ее сознания струилась красная, предупреждающая лента. Но какое она имела к нему отношение? Прямое, но слишком эфемерное. Стряхнув с себя морок, Лиллиан покачала головой, ее губы расплылись в слабой улыбке, а голос получился хриплым, неслышным за внутренними зловещими завываниями. — Ну что ты… я не умерла, — сказала она, когда Солас открыл глаза и погладил ее по волосам. Он стиснул зубы и внезапно обнял ее, заставляя Лиллиан оторваться от подушки. Ее ватная, затуманенная голова медленно возвращалась в реальность. Солас вдруг нежно поцеловал ее в губы. Лиллиан хотела прикрыть глаза, но слишком боялась погрузиться в этот удивительный, нарочито мрачный мир сновидений. Ее руки сами нырнули ему в подмышки, чтобы почувствовать его объятия ближе и лучше. Взгляд проплыл по спальне, узнавая обстановку, дополненную новыми деталями — флаконами, платками, иглами… Лиллиан прервала поцелуй, ощущая стыд. Она села, прислонив спину к изголовью кровати. — Ну и ну… вот что бывает, когда выпил или съел что-то не то, — неловко усмехнулась она, завороженная хаосом. Солас строго посмотрел на нее, скользнув рукой по ее плечу, прежде, чем сжать ее ладонь холодными пальцами. — Тебя отравили, vhenan, — сказал он. Из груди Лиллиан вырвался хриплый смешок. В ее заспанных глазах появилась искорка. — Ой ли, Солас, — она со смешливым укором посмотрела на него, но быстро заметила, что он не шутит. Маг поднялся с постели и вдруг начал прохаживаться по комнате. — Я просто выпила какое-то старое вино, наверное. Кто знает, сколько некоторые вина тут лежат уже? Или может, не очень свежее… что-нибудь. — Это был «не очень свежий» аконит, Лиллиан, — буркнул Солас, продолжая вымерять спальню шагами с заложенными за спину руками. Его злость была видна невооруженным глазом. — Аконит… ну… значит, аконит… — обескуражено вымолвила она, подтягивая ноги к груди. На ней была просторная спальная рубаха и шаровары из льна. Лиллиан вдруг посмотрела на него с недоверием. — И вообще… кто сказал, что это аконит? Сознание не помутилось вроде бы. А еще… мы же столько времени провели рядом с красным лириумом. Может, организм так на него отреагировал. Меня… меня рвало, да? Что вообще было? — Полная остановка дыхания, сердечного ритма, судороги, рвота, — голос Соласа был методичным, но внутри него все полыхало, выталкивая наружу воспоминания о прошлой ночи, наполненные ужасом и ожесточенной борьбой за каждый удар ее сердца. Его сердца. — Подожди, ну… — Лиллиан задумалась, скривив губы. Она уперлась взглядом в свои бледные руки. Ответ был на лицо, но кем бы она была, если бы так просто соглашалась с каждым его словом. — Это много на что похоже, согласна. Но аконит, Солас? Да ну. Я бы… я бы уже была мертва. Что-то просто дало сбой. Я… много переживала в последнее время, а потом выпивка, нагрузки. Я же могу и просто заболеть, организм не молодеет, так сказать… — Лиллиан, они нашли манифест. Спустившись в зал, Лиллиан преодолела все встречные вздохи облегчения без всякого труда. Щурясь от яркого света, она упорно шла вперед. Солас не смог помочь ей одеться, потому что Лиллиан не была нужна ничья помощь. Ее шаги были слабыми, но настойчивыми, отбивая каждый пройденный интервал с новыми силами, берущимися из глубин ее сознания. Убить ее было непросто, пока ведь никто не смог. Кабинет Жозефины, где находилась сама леди посол, Сестра Соловей и Каллен, взорвался радостными возгласами, когда сердитый белый призрак с острыми ушами открыл дверь. Леди Монтилье бросилась к ней и обняла, минуя все формальности. Каллен ошеломленно покачал головой, застыв у стола Жозефины, но его улыбка говорила о многом. Лелиана с мрачным вдохновением заглянула ей в глаза, пытаясь выразить ей твердую поддержку и самые решительные обещания. Сестра Соловей уже потеряла один столп надежды и винить себя в том, что не смогла сохранить слабую искорку, больше не собиралась. Она знала, что надо делать. После недолгих, но тщательных расспросов о состоянии Инквизитора, не принесших ощутимых результатов, Лелиана наконец сказала: — Это мой промах, ваша милость. Мы были так поглощены внешней разведкой, что совершенно не заметили угрозы, растущей извне, хотя все признаки были на поверхности. Это была критическая оплошность, которая едва не стоила вам жизни, и я ее больше не допущу. — Манифест, — опустив все слова Сестры Соловей, сказала Лиллиан. Все три советника почти синхронно опустили глаза, а затем переглянулись. Взгляд Каллена был полон горечи и скорби. Он едва слышно перебрал пальцами по столу, неловко цепляя перо Жозефины, лежащее на краю. Спрятав глаза, он сурово стиснул челюсть, почти до боли. Чувства Лиллиан были ему понятны, но отчего-то пугали. — Я хочу увидеть манифест. Серые глаза уткнулись в желтый пергамент с многочисленными заломами и белесыми пятнами. Лиллиан чувствовала нарастающую легкость в теле, которое словно испарялось с каждой прочитанной буквой. Только мелкие иголки прямо по позвонкам и взгляд, сосредоточенный на поглощении букв, держали ее в реальности. «Мы, верные Дети Создателя, обращаемся к народу в этот час великой нужды. В тени лжи и предательства скрывается лже-вестница — эльфийка, которую мы ошибочно назначили светом в борьбе против тьмы. Но истина раскрылась: её сила не от Создателя, а от Корифея, чьи деяния направлены на свержение священных доктрин и завоевание мира. Мы призываем вас, братья и сестры, открыть глаза на обман! Лиллиан Лавеллан, Инквизитор, который должен был вести нас к истине, стал грязным орудием сил зла, призванным лишь затем, чтобы отрицать силу истинного Создателя. Мы не можем позволить обманщице, замаравшей священное писание, продолжать своё правление, которое угрожает нашей вере и целостности нашего народа. Соберитесь и объединитесь! Свергнем лже-вестницу и восстановим истинный порядок, основанный на вере и чистоте! Пусть наш гнев станет искрой, которая зажжет пламя справедливости! Мы не будем молчать! Мы будем бороться против лживой остроухой язычницы! Дети Создателя.» «Сукины дети», про себя сказала Лиллиан. Она злилась даже на то, что они были правы, но весь ее кипучий ад не был способен пробиться сквозь ее кожу, создавая едва ощутимую рябь. Лиллиан подняла глаза на Сестру Соловей, чутко наблюдающую за каждым ее вздохом и движением. Где-то внутри она почти восхищалась ее непроницаемостью. В глазах эльфийки царило полное понимание, рожденное еще в тот момент, когда она впервые оказалась на военном совете, где решалась судьба должности Инквизитора. — Мы проверим каждый уголок Скайхолда и найдем виновных в случившемся. Фэрбенкс уже перехвачен на границе с Изумрудными могилами и направлен сюда, также, ведется допрос всей прислуги и работников таверны, — доложила Лелиана. — Фэрбенкс? А он тут причем? — во взгляде Инквизитора что-то дрогнуло. — Нам сообщили, что видели, как он угощал тебя чем-то, — объяснил Каллен, встречая ее требовательные глаза. — Это был марципан, не нужно его сюда везти. — За неимением ответов, он будет допрошен, а также все кухонные рабочие, с которыми вы были в контакте, — снова подключилась Сестра Соловей. — Нам известно, что вы тесно общались с некоторыми эльфами, работающими на кухне. Сейчас они задержаны для полноценных разбирательств. — Задержаны? Где? Кем? — глаза Лиллиан вспыхнули яростью, а дыхание снова дало сбой. — Они в казематах с Искательницей Пентагаст. Не волнуйтесь, миледи, она во всем разберется, — не успела Жозефина договорить, как Инквизитор выскочила из кабинета. Шаг Лиллиан окончательно закрепился на грешной земле. Она летела, словно смертоносный ураган, в сердцевине которого ее душа сгорала до тла. Невозможность происходящего обрушивалась на Лиллиан словно чудовищный, девятый вал, который пытался утащить ее в пучину ненависти и принятия. Добрые глаза Шайлы, заботливо вручающей Лиллиан пирожные, мелькали словно вспышки. «Нет. Никогда. Ни при каких обстоятельствах». — Снежинка, ты восстала из мертвых. Опять. Как я рад! — Не сейчас, Варрик! Где и как она встретила гнома, Лиллиан уже не знала. Она не видела перед собой ничего, кроме извилистого пути к праведному гневу, целью которого стала Искательница Пентагаст. Сердце, словно бессмертный пламенный моторчик, разгоняло кровь, обжигая вены ядовитым стремлением что-нибудь уничтожить. Кому-то отплатить. Но не за покушение. Нет. Подземелье было сырым, приятно темным для глаз, что стали бояться яркого света. Эримонд выцепил несущуюся белую стрелу и вдруг рассмеялся ей вслед, сокрушая соседствующих с ним пленниц. Госпожа Пулен, сидящая в углу, от мерзкого звука, который скрежетал в ее голове, обняла себя за плечи, отчаянно уставившись на магистра. — Что ж ты никак не сдохнешь! — закричал Эримонд с озорным блеском в глазах, в которых плескалось безумие. Его голос заставил Лиллиан остановиться у прохода, тронутого плесенью, и это словно привело его в восторг. — Рабыня должна знать свое место! Ты — подделка, вся твоя Инквизиция — подделка! Мой хозяин не успеет до тебя добраться, потому что твои подданные сами тебя прикончат! Его смех плясал на холодных шершавых стенах, отскакивая от них словно потустороннее эхо. От радости Эримонд весело и звонко стал молотить кандалами по полу, словно полоумный. Картина в подземном каземате была неприглядной. В тусклой комнате, освещенной факелами, ставшей призраком первой отправной точки будущего Инквизитора, закованного в цепи без надежды на снисхождение или понимание, все было до боли знакомо, даже если это происходило не здесь, а в Убежище. Тот же промозглый, колючий воздух, те же колодки, кандалы, солдаты, трухлявые ведра. Та же Искательница Пентагаст и снова беззащитная эльфийка на полу. — Слава Создателю! Лиллиан! — воскликнула Кассандра, обескураженная появлением Инквизитора. Живого и почти невредимого. Она бросилась ей навстречу, но Лиллиан смотрела только на испуганную Шайлу, сидящую в углу в ржавых, массивных кандалах, сомкнутых вокруг ее тонких запястий. Взгляд эльфийки-служанки был таким же, когда она впервые, нечаянно застала пробуждение судьбоносной Вестницы Андрасте. Лиллиан была уверена, что Шайла отныне проклинает тот день, когда они познакомились. «А может всегда проклинала. Откуда ты знаешь?» Инквизитор дернула головой, услышав гадкий голосок, прячущийся в спутанном лабиринте ее извилин. — Отпусти ее! Немедленно! — вместо теплого приветствия зарычала Лиллиан. Внезапное появление Соласа за ее спиной только усилило ее гремучую, животную ярость. Кассандра непонимающе уставилась на нее со смесью тревоги и раздражения. Агрессия исходила от Инквизитора почти ощутимыми волнами. — Я должна разобраться с обсто… — Кассандра! Я повторять не буду, — Лиллиан уставилась на солдат, застывших у входа, и указала на Шайлу, которая едва дышала. — Освободите ее! — Послушай, — Кассандра приблизилась к ней вплотную и заговорила тихо. — Я знаю, тебе тяжело это признать, но мы должны всех проверить. — Живее! Проводите ее обратно, — Лиллиан отвернулась от Искательницы, с внутренним трепетом наблюдая, как солдаты несмело приближаются к служанке. Инквизитор поборола порыв вырвать у них ключи и лично освободить отчаянную, дрожащую Шайлу, потому что подозревала, что при ее приближении, девушка попросту упадет в обморок. — Шевелитесь! Солас наблюдал за Лиллиан с тихим беспокойством. Она была непробиваема в своем желании видеть в некоторых персонажах лишь хорошее, минуя все предостережения. Когда Лиллиан хотела себя защитить, то закрывалась на все замки и щеколды, но они не способны спасти ее от разочарований и грядущих бурь. Ее гнев и желание встать стеной перед слабым и уязвимым заставляли океан внутри него приходить в движение. Как Лиллиан может обладать каким-то детским и наивным доверием к миру, если в своей жизни ничему и никому не доверяла? Солас с мрачным вниманием проводил Шайлу глазами, а потом посмотрел на Искательницу. Кассандра видела в его взгляде признак молчаливой солидарности. — Мне жаль. Аддан пока не готов дать ответ по поводу всей еды, что мы изъяли, а действовать было нужно немедля. Мы должны выяснить, кто пытался тебя… — начала она оправдываться, вглядываясь в суровое лицо Инквизитора. — Но не так же! Как? Почему Шайла? Она бы никогда… — Лиллиан осеклась, прислоняя руку к виску, и начала сердито прохаживаться. — Почему во всем всегда виноваты слуги, рабы… эльфы! — Ты не можешь знать наверняка. Я начала с очевидного и вероятного. Раса или статус тут непричем! Я должна была ее допросить, — Кассандра быстро повысила голос, когда заметила, что ее слова не возымели никакого эффекта. Она мельком глянула на Соласа, стоящего позади Лиллиан. Его лицо выражало глубокую задумчивость без намеков хоть на какое-либо вмешательство. — Это моя работа. — Ах, да? А будь на ее месте какой-нибудь знатный гость Жозефины или его шевалье? Ты бы его тоже на пол в колодках посадила?! — Приди в себя! Я буду делать то, что должно. — Если ты еще раз! Хоть пальцем! — Лиллиан затряслась от ярости и стиснула зубы. Она еще никогда не вступала с Кассандрой в такое ожесточенное противостояние. Искательница вмиг рассмотрела в ее лице отголоски отчаянной пленницы, которую она так же допрашивала в колодках когда-то. Пленница превратилась в мстителя. — Лиллиан, у тебя кровь, — выдохнула Кассандра, кладя руки ей на плечи. — Fenedhis* (распространенное ругательство на эльфийском), — выругалась та и отшатнулась от Искательницы, заслоняя нос рукой. Голова Лиллиан трещала по швам, она немного наклонилась и стала отступать назад. Солас мягко подхватил ее и обошел спереди, чтобы рассмотреть. — Все нормально. Она опустила лицо и зажала нос, чувствуя, как кровь затекает в горло. Лиллиан скривилась и глубоко вздохнула через рот, чтобы снизить давление. Когда пальцы стали мокрыми, она схватилась за рукав и быстро прислонила его к лицу. Солас устал нервно наблюдать за ней, поэтому требовательно взял ее за подбородок и коснулся ладонью ее век, испуская свет. — Тебе нужно отдохнуть, — сдавленно сказала Кассандра. От беспокойства гнев как рукой сняло. Вот только Лиллиан, похоже ни о чем не беспокоилась, и только метнула в нее сердитый взгляд, как немое обещание — она им всем еще покажет. Она не отравлена, она ядовита. Солас отвел ее в спальню, помогая отбиваться от церковных сестер и целительниц. Это была его забота, к тому же, сейчас мало кому можно было доверить состояние Инквизитора, на которого покусилась новоявленная группа религиозных фанатиков. О том, что такое может случиться, Лиллиан уже предупреждали, их всех предупреждали. Но проницательность Соласа временами давала промах. В стенах надежной крепости завелась новая червоточина, и ему предстояло с этим разобраться. — Ты не можешь сердиться на Кассандру, — Солас осторожно прикрыл дверь и закрыл ее на новый замок. — Ее задача, обеспечить безопасность Инквизитора. В таком деле нельзя сидеть сложа руки. — Понимаю, — Лиллиан сердито подошла к шкафу. Она, не задумываясь, стянула с себя рубаху с окровавленным рукавом. Солас пристально смотрел на ее оголенную спину, обтянутую нагрудной повязкой, застывшую от внезапного понимания. Лиллиан быстро накинула на себя чистую рубашку и судорожно начала застегивать пуговицы. — Не нервничай, нельзя повышать давление. — Знаю. Лиллиан подошла к зеркалу и окунула руку в таз с водой, чтобы смыть кровь с лица. Ее стальные глаза буравили отражение, а пальцы остервенело удаляли остатки запекшейся крови с кожи. Болезненная пульсация в голове нарастала, предвещая агонию. Солас подошел к ней, когда она безмолвно растирала лицо полотенцем несколько минут к ряду. Он перехватил ее руку и отстранил от лица. — Болит, да? Заметив на его лицо сочувствие, Лиллиан попыталась прогнать странное наваждение страха и тошноты. Ей совершенно не прельщало его жалостливое выражение лица. Солас нежно погладил ее по плечу и повел к постели, чтобы дать ей отдохнуть. Прочитав ее взгляд, направленный к закрытым дверям балкона, он махнул рукой и заставил их распахнуться, впуская в комнату свежий горный воздух. Лиллиан глубоко вздохнула, сидя на краю смятой кровати, о чем она думала сейчас, Солас совсем не знал. В ее отсутствующих глазах мелькали зловещие тени и скрытые переживания. Перед его глазами, словно вспышки мелькали события прошедшей ночи. Ее бездыханное тело, передаваемое из рук в руки, ее пробуждения в мокром бреду, и сердце, стремящееся сделать последний удар. Когда она легла, Солас, недолго думая, сел рядом и положил ноги на край, обнимая ее. Лиллиан устало прижалась к нему, положив больную голову и руку ему на грудь. Стоило ей услышать биение его сердца, все дурные предчувствия медленно отступали, как по волшебству. Часть Лиллиан, самая живучая, самая давняя, пустившая корни во все сферы ее жизни, встала на дыбы, призывая ее сопротивляться. Его запах, терпкий, мшистый расходился по телу словно бальзам. Солас гладил ее по волосам и тихо приговаривал: — Все пройдет. Ты со всем разберешься. Просто позже. А сейчас поспи. Melava somniar, ma vhenan*. (Пришло время спать, сердце мое) — Ar'din somniar*, — вымолвила Лиллиан, прижимаясь ближе. (Я не хочу спать) — Это необходимо. — Мне необходимо, чтобы голова перестала болеть. Солас сомкнул челюсти. Это была честная просьба от того, кто пострадал совершенно несправедливо. Его рука, не переставая, нежно гладила ее белые волосы, струящиеся ей на лицо. Если бы он мог, Солас бы избавил бы ее от всех страданий, нынешних и будущих. Но Лиллиан сейчас была ему нужна почти так же, как он ей. Мало это было или много, Солас и сам не знал, но сейчас его место было рядом. — Я могу отвести тебя в безопасное пространство, — сказал он, но тебе придется уснуть. — Что это будет за пространство? — поинтересовалась Лиллиан, желая оторвать голову от его груди. Когда невидимый комок тяжести снова дал о себе знать, она передумала. — Какое сама пожелаешь. Тебе нужно только представить. Я провожу тебя. Оказавшись на холме перед Убежищем, Лиллиан первым делом посмотрела на небо. Лже-Брешь хищно искривляла облака, приветствуя Лже-Вестницу. Шаг по траве босиком, никакого снега, лишь горы и мирная, пустующая деревня, не знающая никаких бед и разрушений на том берегу небольшого озера. Искристые белоснежные вершины глядели издалека, безразличные к судьбе эльфийки. Они были здесь задолго да нее, и будут стоять после. — Жаль, что это не место, а время, — прошептала Лиллиан. Солас появился не сразу, он хмуро оценил теплый летний пейзаж. — Ты могла выбрать что-угодно. Но оказалась здесь. Почему? — спросил он, внимательно рассматривая ее глаза, блуждающие по окрестностям. — Ну прости, в следующий раз отведу тебя куда-нибудь поинтересней, — едко парировала ему Лиллиан. Слово «в следующий раз» показалось ей странным и чужеродным, как будто не из ее словарного запаса. — «Отвожу» здесь я, — поправил Солас. — Ах, простите-извините, — Лиллиан изобразила молельный поклон. Солас прищурился, но внутри был рад, что она чувствовала себя здесь такой подвижной и веселой, почти как прежде, если бы не холодный отблеск в ее глазах. — Так почему? — Ты сам сказал, оно всегда будет важным для меня. Странно это признавать, но мне было хорошо здесь, — Лиллиан села на траву, вдыхая душистый аромат жимолости, цветущей неподалеку. Солас оказался прав, боли здесь не было. Вспоминая себя в начале пути, Лиллиан хотелось и смеяться, и плакать. Здесь она впервые столкнулась с тем, что может быть больше, чем она есть, и это открытие оказалось непростым. — Я провела на этом холме много времени с тех пор, как попала в Инквизицию. Иногда мне его не хватает больше всего. Солас смотрел в ее умиротворенное лицо, не отягощенное никакой болезнью, с едва заметной грустной радостью. Из всех мест в Тедасе, Лиллиан пожелала снова оказаться на месте своего поражения, взглянуть на то, что она потеряла. Ее стремления были ему знакомы, но одобрить их Соласу что-то не позволяло. — Я замечал, — задумчиво сказал он. — Когда ты впервые ушла сюда, я гадал, вернешься ли ты, справишься ли со своим страхом. Но потом ты вернулась и я понял, что у тебя есть сила духа. Ты уверенно стояла наперекор всем обстоятельствам, оказавшись в водовороте войны и лишений. В дальнейшем ты начала часто сюда приходить. Тебе было одиноко? Слушая его с теплой улыбкой, Лиллиан уперлась локтями в колени и обняла свои щеки ладонями. Она всегда была уверена, что могла скрыться здесь от всего, но как оказалось — нет. От Соласа нигде и никогда нельзя было скрыться. Ей хотелось привычно развеять все его благостные представления о ней, но она сочла это слишком утомительным. — Нет. Мне не было одиноко. Давай кое-что покажу, — Лиллиан опустила руку на шелковистую траву и слегка похлопала. Солас с интересом подошел и присел рядом с ней. — Ложись. Покажу фокус. Покров холма оказался мягким словно перина, прогретая солнцем и надушенная травами. Ласковое прикосновение растений к коже было подобно чем-то забытому. Солас мельком глянул на Лиллиан. Вероятно, именно так все и происходило здесь, когда она оставалась наедине с собой. Лиллиан легла и указала на небо, наполовину перекрытое скалой, но Солас с непониманием опустил брови, не догадываясь, что конкретно эльфийка просила его рассмотреть. Его суровый взгляд плыл вслед за ленивыми облаками, ускользающими прочь в свои бесконечные дали на пути к перерождению. — Я закрыла Брешь, Солас, — улыбнулась Лиллиан, словно ребенок. Солас ухмыльнулся и повернул к ней голову на мгновение. Так вот в чем был фокус. Она действительно закрыла разрыв, задолго до того, как сделала это по-настоящему. — Как будто все было целую вечность назад. — Это тянет не на «фокус», а на настоящую иллюзию. Молодец, Лиллиан. Она легко пихнула его в плечо. Солас взял ее левую руку и поднял над собой, заслоняя перед взором оставшийся кусочек неба. Вечность это очень долго. В этом маленьком райском уголке, связанным с ним сильнее, чем с кем-либо еще, Солас не хотел думать о вечном. О том, что привело сюда Лиллиан тогда, о том, что привело сейчас. Глаза его снова разглядывали метку. То, с какой чуткостью Солас относился к Якорю, Лиллиан списывала на его привычку изучать различные магические феномены, тем более, что этот был непосредственно связан с Тенью. С загадочным местом, притягивающим внимание Соласа, вероятно, добрых полжизни. Но порой Лиллиан хотелось, чтобы он перестал. Если бы не его крепкие холодные пальцы, держащие ее запястье и ладонь, она бы спрятала руку прочь, туда, где он ее никогда не найдет. Подумав об этом, Лиллиан поняла, что теряет тот благостный настрой, что привел ее сюда. В оплот, где не существовало никаких покушений и моральных дилем. В том бредовом сне, что снился ей, пока она плавала на границе сознания, Якорь больше не давил на нее, но давило что-то совсем иное. Сейчас, пока Солас лежал рядом с ней и тихо дышал, поглаживая пальцами ее руку, мир становился четче и ярче, но разве он не иллюзорен? Лиллиан хотелось бы лежать здесь вечно, не задумываясь о том, что происходит за пределами этого чудесного места, сотканного из ее памяти и фантазий об истинной безопасности, которую можно было найти рядом с кем-то. Солас выглядел как тот, кто может ей это дать, но что-то неуловимое в нем пугало ее где-то в глубине души. Может, она просто не хотела быть счастлива? — Думаешь, это кто-то из своих? — спросила Лиллиан, после долгой молчаливой идиллии, отчего-то опасаясь смотреть ему в глаза. — А почему нет? — поинтересовался он. Лиллиан не ожидала от него такого ответа, поэтому облокотилась на траву и посмотрела на него сверху вниз. Однако Солас продолжил — Люди жертвуют личными привязанностями, когда на кону стоит высокая цель. Тебе придется смириться с этим, если ты хочешь выстоять. Впереди двор Орлея, в конце концов, где каждый будет улыбаться тебе в лицо, подливая яд в бокал. — Но… Фэрбенкс и Шайла… — озадаченно вымолвила она, пытаясь выразить свою мысль точнее, лучше, но Солас опередил ее. — Они не могли этого сделать, потому что были к тебе милы? Ты же сама убийца, Лиллиан, подумай, как часто, ты пытаешься усыпить бдительность своей жертвы, — Солас внимательно посмотрел ей в глаза. Неужели дела с ней еще хуже, чем он предполагал? — Но они не могли, я… уж скорее поверю, что это сделал… — Лиллиан окончательно отдалилась, она села над ним и заправила белую прядь за ухо. В его глазах она искала хотя бы намек на понимание или сочувствие, но Солас уставился на нее сердито, так и напрашивался на пинок или щелчок по носу. Несмотря на игривые порывы, Лиллиан не было смешно, а потому порывы можно было назвать «нервными». — Как бы там ни было, я не позволю их терзать и допрашивать. Никому. — Потому что боишься, что твой мир рухнет? — Солас лежал на спине и смотрел на нее снизу вверх, но таким взглядом, будто все было совсем наоборот. — Потому что если я не буду верить хоть в кого-нибудь, то да, все вокруг вообще не имеет никакого смысла. Солас и сам поднялся, он положил руку на согнутое колено, а второй подпер себя. Из его глаз только искры не шли. Он яростно втянул воздух сквозь раздутые ноздри и строго посмотрел на Лиллиан. Прошедшие сутки здорово подкосили его самообладание. Он столкнулся с жестокими реалиями, где мог в любой момент потерять ее навсегда. Беспомощность и сокрушительная печаль в те страшные моменты показались Соласу слишком внезапными и невыносимыми, но Инквизитор все проспала и даже теперь, похоже, не планировала менять стратегию своего поведения. Слова долго не шли ему в голову, но наконец он изрек: — Ты почему живешь так, будто у тебя тысяча жизней в запасе? — О-о, вот это не надо! — Лиллиан уничтожающе посмотрела на него, качая головой, но Соласа уже было не остановить. — Я тебе расскажу, что не имеет никакого смысла — все эти заигрывания со смертью, весь этот бег наперегонки с законами мира, — он выпучил глаза и начал блуждать ими в поисках зацепки или стоп-крана. — Вся эта игра в милосердие и самопожертвование ради других в гонке за соответствие чужим идеалам. — Игра?! — Солас умудрился зацепить что-то очень чувствительное. Лиллиан знала, что для того, чтобы сделать это случайно, он был слишком проницателен… слишком хорош. — Хочешь сказать, я… притворяюсь или что… привлекаю к себе внимание? О, это так весело, терпеть нападки и тычки за то, что я не такая горячная и жесткая. Видеть разочарованные взгляды, ахи-вздохи… — Но ты горячная! Ты бежишь сломя голову туда, куда ведут пустые, лишенные всякой умеренности импульсы. И ни на секунду, ни на одно чертово мгновение ты не задумываешься о последствиях! — Солас не планировал утихать, раз уж его наконец прорвало. Только так Лиллиан можно было вырвать из ее сладостного, наивного забвения. Где-то глубоко внутри, прощупывание ее границ стало для него делом первостепенной важности. — Никто не просит быть тебя жестоким тираном, Лиллиан. Но в свете всех событий немного прозорливости и холодного расчета не помешает! Ты — больше не просто долийка, связанная глупыми, нерушимыми принципами и скудным жизненным опытом. Ты — Инквизитор, от которого зависит судьба мира. Быть милосердной и всепрощающей не входит в твою главную задачу. Это — роскошь, которую ты не можешь себе позволить. Брови Лиллиан плыли все выше и выше. Странно, когда тебя обвиняет в «горячности» тот, кто способен испепелить кучку магов за пару секунд, не задумываясь. Солас знал, что своими словами подмывает ее и без того шаткий фундамент, но если такова цена выживания, то так тому и быть. Однако, Лиллиан предполагала, что единственный способ прекратить нападки — напасть в ответ. Глупо отбиваться от его претензий на поле, где каждый неверный шаг может похоронить ее живьем. Чтобы что-то противопоставить, ей попросту не хватало сил… и веры в ошибочность его выводов. Оставалось делать то, что она умела — выводить других из себя. — Зато ты всегда знаешь, что нужно делать, правда же? Всегда такой покровительственный. Должно быть, ужасно гордишься собой? «Бедная глупая Инквизитор Лавеллан! Я должен ей помочь, я должен ее наставить, иначе она споткнется и свернет свою долийскую бестолковую шею», — иронично восклицала Лиллиан, возводя горе очи. — Ты меня в могилу сведешь. Да, мне жаль, но кто-то должен тебе сказать — ты обязана помнить о том, насколько важна для всего Тедаса сейчас твоя жизнь. В каком-то смысле, она тебе, увы, больше не принадлежит. И еще мне жаль, что это не так весело и задорно, как тебе бы хотелось, — у Соласа скрипели зубы, когда он наблюдал за ее кривляниями. Если бы он не был так зол, он бы рассмеялся от бессилия. Похоже, обязанность, которую он на себя взвалил оказалась непомерной. — Отчего же? Мне очень даже весело, — заключила она, глядя на Соласа с искренним детским восторгом. — Я обожаю врать в глаза и строить из себя святую. — Лиллиан, не обижайся, но ты — не святая, а юродивая. Артистка из погорелого театра, да простят меня благородные работники театра. Твое эго… Он покачал головой, теряя нить. Солас знал, что даже открытые оскорбления не могут ее потопить, но отчего-то ему все равно было почти стыдно. В ее веселых глазах крылась глубокая боль, какая-то родственная, тянущая словно магнит. И однако, в отличие от него, от Лиллиан веяло чем-угодно, но только не отчаянием, и он не мог понять, почему. Она вдруг взмыла на ноги и с притворным возмущением сказала: — Солас, ну как тебе не стыдно. Он широко нахмурился, его голова даже вытянулась вперед, глядя на ее искрящиеся глаза. Лиллиан каверзно ухмыльнулась: — Это не ты ли говорил мне недавно, какая я чудесная, проницательная и… что-то там про «понимание вещей», — Лиллиан закатила глаза, вычерчивая руками круги в воздухе. — Это было до того, как ты начала заниматься глупостями, способными похоронить дело всей Инквизиции. Ты вообще слышала, что я тебе говорил сейчас? Солас знал, Лиллиан и глуха, и слепа. Он тоже поднялся. Тихая идиллия на траве с небом и облаками закончилась давно, но теперь приобретала все более агрессивные масштабы. Солас чувствовал, что из глубин поднимается нечто. То, как упорно она избегала всего серьезного, всего, что хоть немного приближало ее к болезненным изменениям, было ему знакомо. — Ах… нет, не слышала, повтори-ка, — Лиллиан с угрожающей улыбкой приблизилась к нему. В ее глазах блестел недобрый, но озорной огонек, который вводил Соласа в скрытый трепет. — Если ты собираешься таким способом сместить фокус разговора, так вот, тебе не удастся, — зарычал Солас, надвигаясь на нее со сложенными за спиной руками, которые бесцельно сжимались в кулаки. — Тебе пора повзрослеть и узнать, что не все вокруг такие добренькие и пушистые, как ты наивно думала. И ты обязана направить свой гнев не внутрь себя, а наружу. И начать действовать в соответствии с главными приоритетами, даже если это означает отставить личные. Это вопрос твоего выживания. Лиллиан вдруг щелкнула его по носу, на что Солас удивленно раскрыл глаза, собирая крупицы воли, чтобы воздержаться от чего-то неизведанного. В его груди клокотала бездна, требующая расплаты за несправедливость и пожизненный плен. Странная притягательность Лиллиан отчего-то в эти моменты достигала пика. Ее несгибаемость так и требовала переделать ее по своему подобию. — Отрадно знать, что твой слух в порядке, но мои слова не нужно воспринимать настолько буквально. В следующий раз на кого-нибудь другого и посильнее, будь добра. — Сейчас врежу, Солас, — бросила Лиллиан. Для того, кто был ниже него почти на голову она была отважна или безрассудна. Она прекрасно понимала, о чем он говорил, но была готова заставить его молчать любым способом. Солас пытался дать ей то, что ей нужно, а не то, чего она хотела. — Очаровательно, — саркастично всплеснул он руками. Солас держался из последних сил, но что-то в нем громыхало. Ее упрямство злило его до ломоты в костях. Энергия, которую он так старательно сдерживал, упаковывал и складывал в самые дальние уголки своего сознания просилась на выход. И это был отнюдь не вкрадчивый стук в дверь. — Я по натуре бестолковый пацифист, как ты знаешь. Правда «горячный», а потому… Солас заткнул ее поцелуем. Он схватил ее за талию и прижал спиной к скале словно голодный зверь. Его самообладание, подвергавшееся яростным атакам все прошедшие сутки, треснуло под натиском ее наглости и беспросветной глупости в том, что касалось самосохранения. Но прямо сейчас Солас и сам был таким же, упрямым и стремящимся к саморазрушению. Однако Лиллиан не казалось, что вектор его агрессии сейчас направлен в ином направлении. Если бы она могла дышать, она бы ахнула в голос, но его грубый и собственнический поцелуй выбил почву у нее из-под ног. На секунду в ее мстительном разуме пронеслась мысль о том, что это едва ли ни самый лучший способ победить оппонента в споре, но все лишнее вылетело из головы. Горячее давление, с которым Солас прижимал ее к поверхности камня, было способно расплавить Лиллиан. Перед глазами шла рябь, а в ушах что-то свистело, ей казалось, это остатки самосознания покидают ее. Лиллиан ответила на его поцелуй так же жадно. Она хотелось сопротивляться, она должна была сопротивляться, но отчего-то не могла. Ее слабые кулаки упали ему на грудь, ведь верхняя часть тела, за исключением губ еще хоть что-то соображала, но ниже… ниже все было совсем плохо. Язык Соласа переплелся с ее языком, словно пытался бороться за первенство. Лиллиан обняла его щеки руками, пытаясь сбросить с себя наваждение и хоть как-то взять контроль над ситуацией. Ее горячее дыхание гуляло по его лицу, наполняя пространство невыносимым жаром. Солас схватил ее за бок и чуть не порвал рубашку, в которую его пальцы цеплялись словно когти. Он не знал что делать с ней, он не знал, чего с ней не делать. Солас не представлял, как ее одолеть, как подготовить к предстоящим трудностям, и это вызывало в нем странную смесь отчаяния и радости. Почувствовав растущее телесное напряжение Соласа в районе своих бедер, Лиллиан наконец громко вздохнула. Солас мучительно прорычал и резко отпустил ее. Пошатнувшись, она уставилась на него со смесью возмущения и едва уловимого разочарования. Сердце Лиллиан подпрыгнуло к горлу, она выпрямилась, в мыслях решая очень важный вопрос — как реагировать. Притвориться недовольной или признать, что она недовольна. Лиллиан сглотнула ком в горле, понимая, что какие-то барьеры Солас все-таки подмял. Она сознательно его провоцировала, но такой эффект совсем не рассчитывала. С некоторыми его устремлениями, она не была готова столкнуться, даже если отчаянно желала. — Как-то… унизительно, не находишь? — сказала она с ядовитой ухмылкой. Ее глаза беспрестанно следили за его нервными шагами прямо по траве ее любимого, залитого солнцем выступа на скале. Солас беспощадно топтался на всем, что ей было дорого. — Прости. Я… — Солас поднял руки в виноватом жесте. Его глаза цеплялись за что угодно, лишь бы не смотреть на Лиллиан. В отличие от нее, он предпочитал не смаковать свои поражения. — Этого больше не повторится. Из груди Лиллиан вырвался непонятный, но безусловно сердитый звук. Она приоткрыла рот, но забыла как дышать, ее взгляд возмущенно искал ответов в окружающей атмосфере, но горы упорно молчали, облака застыли на месте, а иллюзорное Убежище тем более. Лиллиан не знала, как сказать ему то, чего она хочет. Ее желания подвергались строгой цензуре, но видимо не достаточно, раз внутренний голосок пропел: «Эй, Солас, просто уничтожь меня. Давай. Ты же хочешь». — Прости меня, я потерял контроль над ситуацией… — Солас наконец нашел в себе силы и покорно заглянул ей в глаза. — Это было слишком. Я не должен был нападать на тебя. Тебе нужен покой. Все, что Лиллиан хотела сказать, ее язык говорить отказывался. Вместо этого слова бесцельно застревали в ее голове. Ей хотелось закричать на него, пнуть, обругать последними словами, повалить на землю и… Однако вместо этого ее парализовал страх и какая-то жгучая боль под ребрами, словно это ее кто-то пнул. Причем заслуженно. Солас отвел свои глаза прочь. Он переоценивал свои силы уже не в первый раз, за что дорого платил сам, но еще дороже платили другие. Лиллиан опустилась на землю, сложив ноги перед собой. Она продолжала буравить его взглядом, будто хотела выжечь дыру. Солас хотел призвать ее к стойкости, но вместо этого рискнул проверить собственную, и проиграл. Однако проигравшим сейчас себя чувствовал не он один. — Лиллиан, прости меня. Это твой сон. Отдыхай. И касательно того, что ты сказала о казни… — Солас не мог уйти, не исчерпав запас советов, которые он подготовил. — Я думаю, тебе лучше воспользоваться услугами палача. — Если я захочу узнать, что ты думаешь, я спрошу, — ответила она тихо и почти без нажима. Уязвимость, оголенная перед ним, словно трескучая электрическая струна, взяла Лиллиан за горло. Страсть и навязчивые желания медленно расступались перед самобичеванием, отвешивая низкий поклон. — Разумно. Но тебе придется принять тот факт, что ты не сможешь отрубить ему голову одним ударом. — Не с одного, так со второго, третьего, десятого. — Хорошо. Увидимся позже. Когда он испарился в воздухе, Лиллиан не сомневалась, он сейчас беспокойно собирается, чтобы слинять из ее спальни как можно дальше. Ей же, чтобы сбежать отсюда, придется дождаться пробуждения. Потому что он так решил. Лиллиан рассудила, что будь она проклята, если еще хоть раз воспользуется его предложением. Прокляла ли она себя сама, было неизвестно, ведь это повторялось, и не раз. II Вопросы, которые задавал ей Солас курсировали по закоулкам разума Лиллиан еще долго. Они сотрясали ее голову и нервно дергали за ниточки. Ниточки, которые она сама давно повязала, пытаясь скроить из себя то, чем она хотела бы быть. Ей искренне хотелось сбросить с себя флер безобидной дурочки, которую можно пинать и сокрушать, Лиллиан тратила на это силы в течение всей жизни, но петли всегда выводили ее обратно. Она не врала, когда говорила, что вера в других наполняла ее жизнь смыслом. Собственное существование, блуждающее по перекресткам в поисках нужного поворота, было слишком туманным и запутанным. Ей нужен был маяк, но сейчас он померк, оставив ее посреди таинственного океана в маленькой лодке. Детская, наивная привязанность к Соласу происходила из странного глубокого желания разрушить что-то прекрасное, окунуться в бездну без планов выбраться из нее живой. Он словно был тем, кого она ждала всю жизнь. Вот только Солас ее не ждал. И теперь, не оправдывая его ожидания, Лиллиан оставалось лишь пожимать плечами. Разве когда-то было иначе? Мир был суров, и Лиллиан не чувствовала себя тем, кто мог привнести в него хоть каплю света. С тех пор, как она научилась держать в руках кинжал, все, чем она занималась — прогоняла зло. Только это позволяло ей мириться с тем, сколько зла было у нее внутри. Когда ее «объявили» проклятой, это во многом предопределило ее методы борьбы, образовало хрупкое согласие с тем, что необходимо предпринимать, чтобы не разорваться на части. А теперь все шло к черту, потому что в этой борьбе больше не было никакого смысла. — Выглядишь хорошо, — Дориан сидел за ее столом в спальне, наблюдая как Лиллиан облачается в свой парадный камзол. Он увидел ее впервые с тех пор, как произошло покушение. Что-то в ней безвозвратно изменилось. Помимо мешков под глазами, во взгляде Лиллиан сквозила едва уловимая меланхолия. — Знаешь, в каком-то смысле «Добро пожаловать в высшую лигу». Иначе что ты за правитель, если на тебя еще ни разу не покушались. Лиллиан мрачно усмехнулась и обернулась через плечо, продевая серьгу в ухо, но оставила Дориана без ответа. Однако его слова действительно внезапно ее повеселили. Поиск виновного шел полным ходом, но никто не посмел ее ослушаться, поэтому Шайлу оставили в покое. Лиллиан знала, что пока не рискнет к ней приближаться. Фэрбенкс прибудет после обеда и ему придется столкнуться с последствиями своего благого расположения к Инквизитору Лавеллан. У всего есть цена. Лиллиан отчего-то было легче поверить в то, что сегодня солнце сядет на востоке, чем в то, что Фэрбенкс мог попытаться ее отравить. И однако, жизнь уже не раз переворачивала все вверх дном. Лиллиан всякий раз приземлялась на ноги, но обещала себе, что больше никогда… Пока трон Инквизитора цел, Лиллиан обязана на нем восседать. Народ сегодня шептался больше обычного, все глаза были уставлены в ее усталый, отстраненный взгляд, выглядывающий сквозь короткие черные ресницы. В ее хрупкой фигуре было нечто неуловимо зловещее, грозное. Лиллиан знала, где-то в этой толпе на нее смотрят не только со страхом, но и с кипучей ненавистью. Долийская эльфийка посмела стать символом андрастианской Церкви, и едва не поплатилась за это жизнью. За последние недели, в Лиллиан медленно, но уверенно зарождалась решимость доказать им то, что она именно та, кого они заслужили. Жозефина стояла по ее левую руку. Невозмутимость леди посла всегда подкрепляла Лиллиан, но сейчас почему-то злила. Инквизитор была готова, когда в зал завели главного виновника торжества правосудия. — Хотела бы я понять, Эримонд, как вынесение приговора может восполнить совершенное вами, — сказала Лиллиан, глядя в его дерзкие, полные пренебрежения глаза. Белая мантия Эримонда больше не источала власть и амбиции, она была мятой, грязной и залитой кровью. Магистр был скован кандалами за спиной, но осанку держал прямо. — Я не признаю этого судебного разбирательства, больше похожего на детский лепет, — заявил он. — У тебя нет права судить меня, рабыня. — Напротив, многие представители судебной власти выразили желание передать это дело леди Инквизитору, — заступилась Жозефина, ее вежливое девичье лицо тронула тень отвращения. — Потому что они боятся, — бросил Эримонд. — Не только Корифея, но и Тевинтера, законного властителя всех земель, по которым вы хоть раз ступали в своей ничтожной жизни. Я служил воплощенному богу. Так что давайте, опустите свои клинки и освободите меня от плоти. Меня ждет слава. Солас хмуро следил за судом, стоя возле дверей своего кабинета со сложенными руками. Инквизиция предприняла все усилия, чтобы последствия неудачного покушения никак не отразились на облике непоколебимого лидера, но Лиллиан по-прежнему казалась ему бледной. Солас терпеливо ждал ответа, сможет ли она решиться на финальный аккорд, или снова свернет с намеченного пути. В глазах Лиллиан читалось утомление, смешанное со свирепым желанием внушить магистру трепет. Но Эримонд ее не боялся, он смеялся ей в лицо. Ни он, ни Инквизитор больше не собирались бороться за его жизнь. — Этот суд отчасти лишь формальность, — сказала она. — Ибо я удовлетворю вашу просьбу. Лорд Ливиус Эримонд из Вирантиума, вы приговариваетесь к смерти. Через отсечение головы. Зал взорвался оглушительными аплодисментами, одобряющими казнь. Лиллиан знала, что людям было все равно, кого казнили. С момента, как она застала в глазах Эримонда слабый проблеск страха, ей на это было наплевать. Солдаты увели магистра прочь, чтобы подготовить его к вознаграждению за все его труды, которое ждало его на плахе во дворе. Некоторые жители Скайхолда тотчас тронулись за ним, пропуская вперед следующий конвой, ведущий к Инквизитору подсудимую. И Лиллиан видела ее впервые. — Еще одно дело из Адаманта, ваша милость, — пояснила Жозефина. Заметив, что Инквизитор с интересом осматривает могучую женщину с каштановыми волосами в доспехах Серых Стражей. — Сер Рут — старший Страж Ордена. Она была одной из многих, кто перерезал горло собрату, чтобы подчинить себе демона. Она не отрицает своей вины. Более того, она сама сдалась нам. Она не просит пощады. Она просит правосудия от вашего меча. Сердце Соласа пропустило удар, когда он посмотрел на Лиллиан. За ее непроницаемыми глазами стояли отголоски тех кошмаров, что творились в Адаманте и в Тени. Солас с радостью бы вернул ее на холм возле Убежища прямо сейчас, даже если бы это означало снова пережить цикл уговоров и смирения. Он бы вернул ее туда, где она была счастлива, туда, где она пряталась от Инквизиции и тех решений, которые та от Инквизитора требовала. Когда от Лиллиан что-то требовали, она злилась. Инквизитор Лавеллан наклонилась вперед, разглядывая покорную Стражницу, служительницу Ордена, ставившего жертвенность во главу своей клятвы. Блэкволл, наблюдавший из толпы, испытал легкое потрясение перед смелостью сера Рут. Эта женщина не боялась ответить за свои грехи, даже если прежние победы могли отмыть их многократно. Он невольно стиснул зубы, борясь с желанием исчезнуть прочь с этого зала, с этого света. Смотреть в суровые, полные гнева глаза Лиллиан ему было почти так же невыносимо, как дышать в эту секунду. — Вы очень серьезно настроены, — почти прорычала Лиллиан. Ее взгляд был пламенным, словно у злого, оскверненного существа, живущего свой последний день. — Ваш ответ — еще одна смерть? — Моим действиям нет прощения. Я убила члена Ордена, — тихо и сокрушенно сказала сер Рут. — Эта кровь отравляет меня сильнее, чем любой Мор. Убийство отравляло эту стойкую, сильную женщину, Инквизитор видела в этом иронию. Лиллиан знала, что сама она и вполовину не так сильна, но отчего-то решила проверить. Она была обязана ломать свои границы, чтобы дать миру то, что ему необходимо. Одна надежда, что на нее тоже найдется свой палач, который даст ей знать, что Лиллиан пересекла черту в своем новом стремлении, если уж в мире и есть справедливость, конечно. — За исключением действий, совершенных во время рабства у Корифея, — заговорила Жозефина, уловив, что Инквизитор рисковала потонуть в своих размышлениях. Леди Монтилье знала, когда нужно кинуть спасательный круг. — Многие соглашения позволяют Стражам идти на крайние меры, если это противодействует Мору. Солас тихо фыркнул, но был рад, что Лиллиан не может его сейчас видеть и слышать. Он чуял ее колебания, но был уверен, что на этот раз они вынесут ее на прежний берег, состоящий из покорного сострадания всем раскаявшимся душам. Если бы на то была его воля, каждый Серый Страж, наслаждающийся своей свободой по прихоти Лиллиан, сейчас бы стоял в этом зале для публичного суда. — Я так не могу! — сер Рут выпрямилась перед Инквизитором и наконец посмотрела ей в глаза. — Я не могу оправдать свои преступления высшим благом, будто благодаря этому мне найдется место в будущем! Это сломило меня. Хоть я и совершала худшие вещи с полным на то правом… Ничего не могу с собой поделать. Я — живое подтверждение тому, что иногда цена слишком высока. Стремления самоубийцы были понятны Лиллиан. Однако, становиться орудием чужого самоуничтожения она все еще не была готова, несмотря на чужие мольбы. Просьба сера Рут была не просто раскаянием. Солас со странным, но искренним любопытством ожидал, что Инквизитор будет делать с тем, кто совершил настолько фатальную ошибку. Возьмет ли она на себя ответственность и сделает ли то, что должно под давлением обстоятельств. Глубоко внутри, ему это было необходимо это знать. — Сер Рут, — обратилась Лиллиан. Ее рука невольно потянулась к виску, чтобы унять нарастающие пульсации боли, но Инквизитор сжала пальцы на полпути и вцепилась в подлокотник. — Если бы хотите исполнить свое предназначение, отправляйтесь на Глубинные тропы и сразитесь с порождениями тьмы. Сами определите, насколько быстро смерть настигнет вас. — Но… в этом нет никакого смысла… — беспомощно залепетала женщина, качая головой. — В этом есть все, — заверила ее Лиллиан. — Хотите искупить свои грехи, умрите как Серый Страж. Прощальный взгляд сера Рут был наполнен смятением и болью. Связанные веревкой руки судорожно перебирали пальцами. На лице Инквизитора не было ни намека на сомнения, ни одного проблеска надежды на то, что она пересмотрит свое решение. Сер Рут была обречена послужить обществу в последний раз. У Лиллиан не было ресурсов, ни внутренних, ни внешних необходимых человеку, который не сумел себя простить. А тем временем, перед ней уже стояла следующая подсудимая. Лиллиан не спускала с госпожи Пулен глаз. Албан Пулен провела в тюрьме Скайхолда лишь три дня, но, несмотря на холод, голод и отчаяние ее родной деревни, это были самые страшные три дня в ее жизни. Разрозненные слухи об Инквизиторе Лавеллан сходились в одном — она правит мягкой рукой, однако вскоре, эта рука будет казнить магистра. С момента, как Пулен была схвачена в Сарнии, старосте казалось, что Лиллиан хоть и строга с ней, но в чем-то неуловимо солидарна. Эльфийка обеспечила защиту ей и ее детям, с которыми в стенах Скайхолда обращались со всей заботой и вниманием. Однако, Инквизитор не разрешила ей повидаться с ними перед судом, и вообще держалась от ее семьи подальше, как ей было известно, что косвенно намекало на то, что Лиллиан мирится с неизбежным. Однако, несмотря на холодность, Инквизитор Лавеллан ее удивила. Лиллиан перед смертью, видимо, решила и сама себя удивить. Сегодня она была исполнителем чужих желаний. Эримонд хотел воссоединиться со своим богом, сер Рут жаждала самоуничтожения, а Пулен, судя по всему, искупления. Лиллиан видела в старосте искаженное зеркало, заслуживающее лишь того, чтобы разбиться о собственные попытки реабилитироваться. Если староста Крествуда, проживший долгих десять лет бок о бок с последствиями рокового решения, не смог примириться с собой, то вряд ли удастся и Пулен. Но пусть пытается. Пусть попробует жить с тем, что натворила. Пусть смотрит в глаза преданных ею людей в поисках прощения. — Госпожа Пулен, вы потратите все заработанные у красных храмовников деньги на восстановление Сарнии. Если селяне вас простят, считайте, что долг вами уплачен. — Ваша милость! — пообещала Пулен со всем рвением. — Я сделаю все, чтобы исправить свою ошибку. Лиллиан хотелось рассмеяться, ее губы слабо искривились. Если кто-то считал Инквизитора наивной, они явно не были знакомы с Албан Пулен, готовой бросить себя на суд бывших подопечных, которых она так сильно подвела и чуть не погубила. Староста Сарнии слишком хотела жить, но для чего ей жизнь наполненная чувством вины, презрением и отмаливанием грехов, Лиллиан плохо понимала. Возможно, Албан Пулен тоже была куда более стойкой, чем она. Остался последний аккорд. — Просто напоминаю, что палач в твоем распоряжении, — сказал Каллен, прежде чем выйти на улицу. Его крепкие, но усталые плечи возвышались над Лиллиан. Ему казалось, она сейчас ни мертва, ни жива. Каллену было знакомо это переходное состояние. — Спасибо, — отозвалась Лиллиан. Но Каллен знал, что это мягкое и вежливое «нет». Он бы хотел сказать ей что-то, чтобы полегчало, но этих слов он не знал, или не помнил. Лиллиан стояла у выхода из замка, окруженная зловещими тенями, отброшенными факелами. Трон стоял в конце зала, красный, властный, обманчиво торжественный, но как и все земное, обреченный на тщетность бытия. В конце концов, он истлеет, так или иначе. Лиллиан видела это во сне слишком ярко, чтобы забыть. За огромными дверями уже шумел народ, ожидая публичной казни. Они ждали Инквизитора. Появившись рядом, словно тень, Солас встал над ней. Он не рассчитывал, что она зайдет так далеко, и теперь почти жалел о сказанном. Маленькая, спрятанная в его печальной глубине искорка сообщала ему о том, что Лиллиан не справится с ношей, и страшно об этом жалела. Эльфийка делала это сотни или тысячи раз, нанося удар не глядя и без раздумий. Но стоило лишь поколебаться, как перед ней открывала дверь в недружественное измерение. Лиллиан думала, что знала, какие двери можно или нужно открывать. — Я буду рядом, — тихо сказал Солас. Его дыхание легко прошлось по ее макушке, но не принесло с собой ничего. — Не ходи туда. Солнце ярко освещала переполненный двор Скайхолда, превращенный в кипучий котел с появлением маленькой, но гордой фигуры с серыми, холодными глазами. Инквизитор Лавеллан шагала сквозь толпу в сопровождении солдат. Кассандра хмуро шла рядом, готовая уловить первые признаки опасности, но кожей чувствовала, что упускает что-то совсем иное. Спина Лиллиан плыла перед ней по воздуху ровно и изящно, будто ее шаги не принадлежали телу. Воздух был переполнен ожиданием, создавая липкую и плотную грозовую атмосферу. Лиллиан не слышала голосов, сосредоточившись на лестнице, ведущей к эшафоту. Ступенька за ступенькой. Доставив ее к месту проведения казни, взгляд снова отдалился и уплыл в Тень, чтобы наблюдать за всем со стороны. Лиллиан взяла в руки меч из рук Сестры Соловей, преклонившей голову в знак почтения. Церемониальный клинок Инквизиции сегодня символизировал не защиту, а расплату. Он был легок, совсем не таким, как топор, которым она столько раз отсекала иллюзорные головы из древесины рядом с Блэкволлом. Эримонд, лежащий головой на плахе, смирился со своей судьбой. Лиллиан, казалось, тоже. Ее взгляд был прикован в собственным рукам, сжимающим рукоять меча. Рукам палача не положено дрожать. Инквизитор возвышалась над толпой, затаившей дыхание, как белоголовый столб торжественного правосудия. Ее послание людям читалось между строк. Отравленная Лиллиан не была убита, она убивала. Когда она занесла меч над головой, то заколебалась лишь на мгновение и то по привычке. Ее привычные сомнения сквозь ледяную оболочку могли пробиться лишь рефлекторно. Черта на полене. В этот раз все получилось. Глаза знали, куда надо бить заточенному клинку, даже если наблюдали за всем со стороны. Толпа взревела. Лиллиан молча посмотрела на отсеченную голову, шептавшую ей мрачные пророчества каждую секунду до судьбоносного удара, и подняла глаза к небесам. Ее грудь, облаченная в нарядный камзол бездыханно, мерно возвышалась. Теперь Эримонд умолк. Мертвецы, как известно, не разговаривают. Если бы Лиллиан сейчас чувствовала свое тело хоть где-то, кроме пальцев, она бы испытывала болезненные спазмы в своей голове. Но сейчас головы у нее не было. Солас все видел, ведь в стенах Скайхолда не было ни одного уголка, который он не мог бы просмотреть. Сейчас ему казалось, вместо Лиллиан на эшафоте стоит лишь упрямое тонкое тело на фоне холодной синевы. Она была хрупкой иголкой, созданной пронзить что-угодно. Солас пытался проследить за ней до ворот Скайхолда, хотя бы ради того, чтобы убедиться, что организм Лиллиан не рухнет где-нибудь посреди двора, но она исчезла в воздухе. Ее полупрозрачный силуэт на этот раз растворился без следов. Она выросла в своих навыках, не хуже, чем остальные ее компаньоны. Иголку, вонзившуюся ему в сердце, Солас не смог отыскать в стоге сена. А может не хотел. Не желал ломать последний ее барьер. После того, как Кассандра попросила Каллена поговорить с Инквизитором, он тщетно пытался погрузиться в работу. Искательница отчего-то решила, что рыцарь-командор после своего срыва захочет вернуть Лиллиан долг, не говоря уже о том, что как старый прожженный вояка сможет подобрать подходящие слова. Каллен чувствовал себя крайне странно, ведь не знал, что должен сказать женщине, повидавшей его с самых неприглядных сторон. И однако он всегда был там, где в нем нуждались. Сейчас Кассандра нуждалась в его чуткости и руководстве над строптивым Инквизитором. У Инквизитора, правда, может быть и свое разгромное мнение. Когда Лиллиан появилась у него на пороге, солнце уже закатилось за горизонт. Каллен по-прежнему сидел за рабочим столом. Она выглядела так же, как он ее запомнил во время казни. Уставшая, больная, но не сломленная. Только ее синий камзол был мокрым почти насквозь. Каллен пригласил ее в кресло и пододвинул горящий фонарь к дальнему углу стола. Прочистив горло, он внимательно посмотрел на нее, пытаясь увидеть в ней подчиненную, которой нужна помощь. Никак не получалось. — Первая казнь всегда самая тяжелая, — сказал он, кивая головой. Рядом с документами стоял бокал, и Каллен здраво рассудил, что одна порция чего-нибудь горячительного поможет Лиллиан согреться и настроиться на нужный лад. — А ты кого-нибудь казнил? — Лиллиан смотрела на бесчисленные слои пергамента, покрывающие поверхность его рабочего места почти целиком. — Да, — без всякого удовольствия признался Каллен. В его глазах промелькнули тени всех его неблаговидных поступков, от которых он так стремился дистанцироваться. Он налил виски в стакан и подвинул его Лиллиан. — Спасибо. Боюсь, моя печень еще не восстановилась после… — она покачала головой. — Твоя правда, — Каллен забрал алкоголь и осушил стакан одним залпом, даже не поморщился. Его строгие глаза изучали книжный шкаф какое-то время, почти не замечая присутствия эльфийки, сидящей напротив него. Он пытался сосредоточиться. Лиллиан ничем себя не выдавала, будто ее тут не было. Каллен знал, что она оставила себя где-то в лесу за пределами Скайхолда. — Ты здесь ради того, чтобы спасать жизни. И ты хорошо справляешься со своей задачей, — сказал он наконец, глядя в ее отсутствующие глаза. Лиллиан дернула бровью. За последние часы она много времени провела в раздумьях и напрасных попытках захлебнуться. Голоса за пределами ее головы были к ней мягче, но несли какие-то глупости. — Как-то иронично получается порой, — ответила Лиллиан. На ее бледных губах появился намек на улыбку. — Знаю. Но ты должна держать в голове, что смерть Эримонда сделала мир лучше и безопаснее. Ты сделала это, чтобы защитить невинных от его сил и коварства. Рассматривай его как отсеченный перст с руки Корифея, и ничто другое. — Да, ты прав, — простодушно согласилась Лиллиан. — На тебя возложено бремя больших ожиданий, и это очень непросто. С большой ответственностью приходят сокрушительные сожаления, но если ты не будешь бороться с ними, они проглотят тебя целиком, — Каллен никак не мог завладеть ее вниманием, но интуиция робко подсказывала ему что-то. — Я знаю, о чем говорю. Поверь. Слабый проблеск ее интереса означал, что лед тронулся. Лиллиан посмотрела ему в глаза, ощущая тот самый щелчок, смещающий ее извне. Каллен незаметно вздохнул, не рассчитывая так быстро произвести на нее эффект. — Как ты сейчас, Каллен? Держишься? — спросила она совсем другим, живым голосом. Рыцарь-командор откинулся на спинку кресла. — Мы сейчас не обо мне говорим, — рассудил он, складывая руки возле подбородка, тронутого шрамом. Но Лиллиан сидела перед человеком, в которого верила. А это было важно. — Я хотел напомнить тебе о том, что ноша, способная сломать любую спину, не лежит на твоих плечах всецело. И твоя фрустрация с обстоятельствами, с которыми ты столкнулась, является естественной, и ты преодолеваешь ее со всем достоинством. Хорошего правителя от плохого отделяет способность соизмерять последствия собственных решений, знать цену человеческой жизни или смерти. И в случае с Эримондом… ты все сделала правильно. Каллен досконально помнил тот краткий миг, перед тем, как меч Инквизиции опустился на шею магистра. Ее тихий вздох и едва уловимая тень боли на лице. Лиллиан подняла глаза и пристально посмотрела на него, ее подмывало сказать ему все, что ее беспокоит. — А с сером Рут? — И с сером Рут, — Каллен сокрушенно отвел глаза. Он не ожидал, что разговор пойдет о женщине, осознавшей свою вину и пришедшую за отпущением грехов. — Она вступит в Легион Смерти на Глубинных тропах и получит шанс умереть с честью. — Но разве не было другого выхода? Изгнать ее, призвать к остаткам веры или… — Лиллиан старалась выравнить свой голос. Ее взгляд коснулся стакана рядом с Калленом. Ей жутко захотелось выпить. — Смерть это все, что я могла ей предложить? — Смерть это все, что Сер Рут могла предложить самой себе, — ответил Каллен. — Ты веришь в Создателя? Лиллиан часто сталкивалась с этим вопросом, но только недавно научилась качать головой без стыда. — А в эльфийских богов? Что бы они предложили ей? — Каллен оценил ее ответ без намека на разочарование или грусть. Он знал о Лиллиан все, что ему было нужно, и вопрос ее веры в Инквизицию был для него куда важнее, чем все остальное. — Я не знаю, — честно ответила Лиллиан. Она напряженно фиксировала каждую перемену в его лице. Ей вдруг показалось, Каллен сейчас осознает, насколько фатальным было решение ставить на должность Инквизитора кого-то вроде нее. Вот сейчас, еще немного. — Значит, ты предложила ей лучшее из возможного. Ничего не поделаешь, — заключил он, вопреки всем ее ожиданиям. Лиллиан покидала его в противоречивых чувствах. Глубоко внутри, ее душа стремилась получить от него долгожданный нагоняй и осуждение, но в то же время была рада, что все было иначе. Каллен, что бы он ни делал или ни говорил, не мог ее задеть. Лиллиан заметила Варрика у лестницы, ведущей в бастион. Казалось, он бесцельно слонялся по двору, болтая о чем-то с Коулом, но заметив ее, он широко улыбнулся. Коул при этом исчез в безмолвном повиновении, сейчас ему не нужно было слышать то, что она из себя представляла. — Ну что, миледи Инквизитор, пойдемте отметим ваше посвящение в ряды, — Варрик указал на таверну. — Жратву я лично перед всем продегустирую да и выпивку, так и быть, тоже. Встав рядом с ним, Лиллиан улыбнулась. Ночной ветер растрепал его русый хвост, болтающийся на затылке. Несмотря на холод, Варрик по каким-то личным причинам, настырно отказывался застегивать кафтан, являя миру широкую волосатую грудь, украшенную толстым кольцом на цепочке. Он словно никогда не менялся, или уже достиг своего лимита? — Меня хлебом не корми, дай выпить, но сейчас, боюсь, не могу, — покачала она головой. Если в кабинете Каллена ее разрывало от невысказанных переживаний, то сейчас рядом с Варриком было тепло и просто. Вот только гном все равно не желал оставлять все как есть. — Тогда просто посидишь, выпьешь чай и позавидуешь мне, Сэре, Блэкволлу, Железному Быку и Посверкунчику, — настаивал он. Соласа в списке группы поддержки не было, заметила Лиллиан, конечно же. — После твоего триумфального представления, я думаю, все уже поняли, что с Инквизитором шутки плохи. То, что в еду не будут плевать, не обещаю, но чуток слюны лучше, чем аконит, согласись. — Фу, Варрик, фу, — скривилась Лиллиан, а Варрик лишь рассмеялся. Она проницательно заглянула ему в глаза. — Ты тоже все видел, да? — Нет, прости, не мой репертуар, — отмахнулся Варрик, но потом поднял руки в защитном жесте. — Но я поддерживаю любое твое решение, в конце концов, моя голова слишком красива, чтобы позволить ей валяться где-нибудь там, на эшафоте, — однако он быстро оценил выражение ее лица и вздохнул. — Прости, Снежинка, я знаю, ты не этого хотела. Не это воплощает собой символ Андрасте. — Не надо обращаться со мной как с хрустальной вазой, Варрик. — Кхм, а почему Кудряшке можно, а мне нельзя, а? — захихикал тот. Лиллиан вдруг покачала головой и поморщила нос, разглядывая пустующую базарную площадь. От Варрика ничего не скроешь. — Варрик, скажи, неужели после всего, что случилось, ты все еще считаешь, что меня прислала Андрасте? Ты же был в Тени, рядом со мной, слышал и видел то же, что я. — Ох, лучше б провалиться, — Варрик вздохнул в голос и поманил ее за собой. — Может считать меня безумцем, но кажется, да. Или тебя ведет длань высшей силы, или тебе фатально не повезло. — Никогда бы не подумала, что ты андрастианин, — Лиллиан последовала за ним мерным шагом. — Это красивая история. В ней есть героизм, предательство и много музыки, — усмехнулся он. — С чего бы ее не любить? У меня тут нет своей рубашки. Может, все так, а может все брехня. Не поймешь. Но меня прельщает сама идея, что мир можно спасти песней. Что-то в его словах играло на чувствительных струнах едва живого инструмента. Лиллиан поглядывала на молчаливый и мрачный Скайхолд, ставший ночным свидетелем их разговора, только ради того, чтобы спорить со всеми утверждениями Варрика. Скайхолд давно стал для Лиллиан живым. — А почему других вариантов происхождения моей избранности даже не предполагается? — поинтересовалась она уже у входа в таверну. — А ты посмотри на все это гавно, что тебя окружает, — Варрик развел руками, глядя ей в глаза. — Ты спаслась от взрыва, который вырвал вершину горы, и вышла из Тени. Дважды! Ты путешествовала сквозь время. Встретила лицом к лицу одного из древнейших магистров, начавших Моры, с его ручным дракончиком. Пережила обрушение горы. Даже что-то одно из этого близко к невозможному. А все вместе? Чудо. — Выходит ты считаешь меня Вестницей Андрасте из-за редкостного невезения? — Если помнишь историю Андрасте, то знаешь, что невезение — это про нее. Даже самые дурные знаки и предзнаменования сейчас не шли ни в какое сравнение с тем, что Лиллиан думала о своем предназначении. Отчего-то ей было суждено оказаться здесь, под суровым взглядом древнего Скайхолда, выжидающего встречи с ней в тени времен. По словам Варрика, Лиллиан сюда привела немилость фортуны, но что тогда привело сюда его самого? III Утром, сразу после долгого разговора с Жозефиной, где леди посол настойчиво и упорно старалась склонить Инквизитора на сторону выздоровления, Лиллиан решила встретиться с Фэрбенксом. Уговоры леди Монтилье оказались напрасными, ведь эльфийка совершенно не хотела думать о том, как ей поправить свое здоровье. Предложения Жозефины были разнообразными и порой почти заманчивыми: от непродолжительного отдыха в целебных термальных источниках до пары дней отдыха в резиденции какой-то дружественной графини на самом берегу Недремлющего моря. Однако Инквизитор была непреклонна. Стоило Лиллиан выйти из кабинета Жозефины, как она натолкнулась на Блэкволла. Тот изумленно посмотрел на нее, помогая удержаться на ногах. Лиллиан задрала голову, глядя в его сконфуженное лицо. — Блэкволл, ты чего тут делаешь? — выдохнула она, хватаясь за его предплечья. Не то, чтобы Стражу было запрещено свободно передвигаться по замку, но с суда над Сером Рут Лиллиан его совсем не видела, потому что он как сквозь землю провалился. — Да я вот… хотел оставить у леди Монтилье кое-какие бумаги. Серые Стражи передают вести из Вал Грамонда… — Как интересно, я бы тоже хотела посмотреть, — с ноткой обиды в голове сказала Лиллиан. — Давай мне, я ей передам. Когда Лиллиан снова посмотрела на него, то заметила тень разочарования и растерянности. Сквозь глаза Блэкволла что-то к ней стучалось и взывало, но Инквизитор в последние дни променяла всю свою проницательность на гнев и терзания. До нее начало доходить, но слишком медленно. Блэкволл неловко пригладил усы большим пальцем и протянул ей свиток. Лиллиан посмотрела на старого вояку с улыбкой. Старым его назвать было нельзя, ведь Блэкволл был статен и могуч, а его ярость и напор в бою не уступали даже самым резвым и молодым бойцам. Свое юное сердце, полное надежд, он привык прятать. Но в прятки он играл плохо. — Если подумать, я ведь спешу, — честно ответила Лиллиан. Легкий флер ранимости в крепкой фигуре Блэкволла ее немного очаровал. — Ты отнеси их Жозефине, а мне все равно потом расскажут. В общем и целом, Блэкволл, как там Стражи, держатся? — Всеми силами стремятся оправдать твое доверие, — бодро сказал он. — Ты проявила к ним громадное великодушие, и они этого никогда не забудут. И я не забуду. Узнав больше, чем хотела узнать, Лиллиан отпустила Блэкволла и отправилась во двор, чтобы попытаться спасти остатки собственных убеждений. Нарушить хрупкий покой Шайлы Лиллиан не могла даже под невыносимым давлением чувства вины, но поговорить с Фэрбенксом она была обязана. Посмотреть в глаза собственным страхам и найти заслуженное наказание. — Фэрбенкс, мне очень жаль, — Лиллиан застала его у самых ворот, в окружении солдат. Мужчина, готовившийся оседлать коня, смотрел на нее так, словно совсем не ожидал ее увидеть, его взгляд был удивленным, но заинтересованным. — Мне тоже жаль, ведь в Изумрудных могилах меня ждет целая куча неприятностей, меркнущих по сравнению с покушением на Инквизитора, — не смог сдержать он едкий комментарий. Фэрбенкс выдохнул и тепло улыбнулся. — Все в порядке. Нужно сохранять бдительность перед скрытым врагом, несмотря ни на что. Это самое важное. — Я не… я велела им не допрашивать тебя, — сказала Лиллиан, с волнением заглядывая в его глаза в поисках презрения. Фэрбенкс заметно смягчился и легко тронул ее за руку, пытаясь выразить поддержку. — Я знаю, — медленно кивнул он. Его глаза были добрыми и внимательными. Фэрбенкс поправил прядь черных волос, выбившуюся из волос, уложенных назад в хвост. — И меня не допрашивали, просто задали пару неудобных вопросов. В конце концов, я даже рад был задержаться здесь на денек и узнать, что ты цела и невредима. Кем бы ни были эти негодяи, заставь их ответить. Лиллиан заметила огонек решимости в его глазах и постаралась имитировать его со всем рвением. Она слегка сжала его ладонь. — Обязательно. — И помни. Ты не одна, — Фэрбенкс незаметно втянул воздух. Он склонился и тепло обнял ее на краткое мгновение. Лиллиан почти отшатнулась от него, но заставила себя окаменеть в невозмутимой позе, сердце не могло пробиться сквозь толстую оболочку, даже если было переполнено яростью. — Мой народ, твой народ верит в тебя. Не позволь врагам сломить свой дух. Солас наблюдал за картиной издалека со смутным чувством превосходства вперемешку с кровоточащей уязвимостью. Что бы он ни считал, но Фэрбенкс никогда бы не ее оттолкнул, а Лиллиан, возможно, нашла бы в себе силы не отталкиваться, если бы ее жизнь складывалась как-то иначе. Если бы в ее судьбу не вмешались силы, понимание которых не может уложиться ни в одной смертной голове. С тех пор как он сорвался, Солас так и нашел в себе сил и смирения, чтобы поговорить. Он должен был слишком о многом договориться прежде всего с самим собой. Принять и попытаться понять, в каком месте и благодаря каким обстоятельствам их дороги пересеклись и в каком должны неизбежно разойтись. Солас знал, что такое едкое, колючее одиночество, но сейчас ему приходилось держаться за него клыками. Его решимость и стремление раскладывать все по полочкам вдали от Лиллиан, постепенно таяла. Слишком неопределен путь, нуждающийся в определенности. Редкие перекрестные взгляды, наполненные тревогой и изоляцией, становились все более долгожданными, словно искры огня в удушающей и затхлой темноте. Солас находил ее, где бы она ни была, пока Лиллиан чаще находила себя на тренировочной площадке, выбивая из себя смятение капля по капле рядом с солдатами, Кассандрой и Калленом. Сейчас она подпитывалась их твердостью и непоколебимым знанием истинного пути. Пути, который Лиллиан привычно хотела бы изучить, а потом присвоить, будто он подарил бы ей нужные ответы. Она переместила свой фокус на тело, предназначенное лишь для разрушительных целей. Солас знал, что задел ее женскую гордость, но считал это необходимым. Он не хотел изменять своим принципам, но чем дольше он наблюдал за Лиллиан, тем сильнее ему хотелось это сделать, пока ситуация не достигла точки невозврата. Когда Каллен отпихнул ее щитом, Лиллиан неловко плюхнулась на задницу. Блэкволл стоящий в стороне, перестал дергаться и поднимать ее еще со вчера. В отличие от Лиллиан, от исполнял не только приказы, но и дружеские просьбы. Она встала, потирая бедро и крепко ухватилась за кинжалы, дрожащими от усталости руками. Тело никак не хотело восстанавливаться. — Еще раз! — скомандовал Каллен. Он не планировал с ней церемониться. Лиллиан была рада, что нашла того, кто может выбить из нее всю дурь, но ее звериное нутро брало вверх и некстати грохотало, требуя достойного реванша, даже если тело уже не слушалось. Она слегка пригнулась, касаясь кулаком подбородка и сделала стремительный пространственный прыжок, но Каллен парировал ей учебным мечом, отбив атаку, а потом снова сокрушил щитом. Его подвижность в облегченных солдатских доспехах была ничуть не меньше, чем у нее. — Я тебя прекрасно вижу. Я вижу все, что ты делаешь, — сказал Каллен, не спуская глаз с ее разъяренного, красного лица. Лиллиан обходила его кругами. — Хватит бросаться с лоб! Где твои навыки скрытности? Невидимость? — По-моему, будет не слишком честно, — бросила Лиллиан, встречая его сердитый взгляд. Она уже устала, но что-то мешало ей использовать против Каллена хитрые приемы. — В бою нельзя рассчитывать на честность противника. Если бы я не хотел пользоваться своими преимуществами, то не стал бы брать щит в руки! — Ну отложи его в сторону! — крикнула Лиллиан. Кассандра посмотрела на Каллена, чье непоколебимое самообладание даже сейчас не было способно дать трещину. Искательница тепло улыбнулась и сказала ему: — Что я говорила? Непробиваемая, как баран. Бросив мечи в сторону, Лиллиан сразу пожалела о содеянном. Не хватало еще ломать драгоценное имущество Инквизиции. Она сердито опустилась за ними, чтобы поднять и аккуратно отложить в сторону. При наклоне, голову пронзила боль. — Пробиваемая, вполне, — сказал Каллен. — Но дисциплина на нуле. К мишеням, Лиллиан! — Не хочу, — прошипела она тихо. Его команда посылала ее к стрельбищу. Позориться на поле все же приятней, чем с луком, и все же ноги сами несли ее в указанном направлении. В Каллене было что-то, что не терпело возражений. Этим он чем-то напоминал ей главного охотника клана Лавеллан, Руона. Если у того не вышло сделать ее достойным стрелком, с чего рыцарь-командор решил, что сможет? — Тебе нужна передышка и сосредоточение, — пояснил Каллен, подзывая к себе Касссандру, ожидающей своей очереди. Лиллиан уже стояла у барьера и натягивала тетиву. — Все равно уже темно. Зачем мне лук, если я управляюсь с кинжалами, — бубнила Лиллиан себе под нос, без особых надежд, что ее несносный характер останется без внимания. — Кинжалы это хорошо, но один меткий выстрел может спасти тебе жизнь! Лиллиан тихо прорычала, вглядываясь в тусклые мишени на вечернем стрельбище. — Тишина и сосредоточение! — крикнул ей Каллен. Он не успел приготовиться к нападению Кассандры, как заметил молодого парня, стоящего у тренировочного поля с явным ожиданием того, кто обратил бы на него внимание. Он не был солдатом, хотя Каллен не раз замечал, с каким интересом юнец наблюдает за учебными боями. Однако, на этот раз он пришел сюда не за этим. Голос парня был тихим, но Лиллиан прекрасно его слышала. Она встревоженно посмотрела на Каллена, которому объявили, что рыцаря-командора и Инквизитора ждут на срочном военном совете. Такая безотложность всегда не к добру. Блэкволл забрал у Лиллиан рук и на прощание бодро хлопнул по плечу. Вместе с Калленом эльфийка преодолела двор за считанные минуты. Ни она, ни бывший храмовник не спешили делиться мрачными предположениями. Жозефина была рада наконец дождаться ответа от одного из своих послов, леди Гвиневры Волан, прибывшей в Виком, чтобы оценить обстановку. К сожалению, та сообщила, что в городские колодцы для борьбы с «эльфийской заразой» установлены новейшие очистные механизмы, включающие в себя «удивительные красные кристаллы». Челюсть Каллена заходила ходуном, когда он услышал о красном лириуме, поражающем целый город. Лиллиан однако продолжала внимательно слушать доклад. Помимо прочего, посол доложила, что в городе наблюдается обострение между жителями и эльфинажем, и клан Лавеллан рвется в бой на защиту собратьев. Однако, леди Волан предостерегала Инквизицию от решительного вмешательства, сравнивая Виком с пороховой бочкой, готовой похоронить заживо не только клан, но и добрую половину города. Сестра Соловей добавила, что шпионам удалось найти доказательства подрывной деятельности герцога Антуана Викомского, он является одним из тех, кто тайно распространяет в народе мятежные настроения, направленные против происхождения Инквизитора Лавеллан, что смутно отсылало всех к манифесту, подписанному «Детьми Создателя». Лиллиан припомнила последние письма Хранительницы, где между строк читалась тревога за скотское отношение к эльфам Викома и, в частности, клану Лавеллан из-за титула одной из ее «дражайших» учениц. На шее Лиллиан снова затянулась удавка. — Я бы предложил нам вмешаться с учетом, что знать Викома, очевидно, принимает красный лириум, — Каллен прочистил горло и посмотрел на Жозефину. — Но опасения мне понятны, а решающее слово, разумеется, за Инквизитором. — Было бы разумно увести ваш клан за пределы Викома, но боюсь, что эльфинаж при таком раскладе спасти не удастся, — леди Монтилье вкрадчиво посмотрела Лиллиан в глаза, но та лишь покачала головой. — Они никуда не уйдут, не бросят эльфинаж в беде, — сказала она, перебирая пальцами по столу. Из всех решений, что ей приходилось принимать, это показалось ей самым судьбоносным. Лиллиан признавала, что ей была нужна помощь, чтобы совершить последний прыжок в бездну. Рука однако вцепилась в запястье со страшной силой. — Лелиана, какие у нас варианты? — К сожалению, их не много, — Сестра Соловей вздохнула и задумчиво прикинула. — Мои шпионы могут помочь долийским охотникам проникнуть в эльфинаж, чтобы защитить собратьев, но боюсь, что столкновения им не избежать. Мои разведчики могут оказать им лишь скрытую поддержку. — Так и поступим. Но я отправляюсь в Виком самостоятельно, — Лиллиан подняла глаза и обвела ими советников. — Леди Инквизитор, это исключено. Во-первых, это равнозначно полноценному вмешательству Инквизиции, а во-вторых, это слишком большой риск, не говоря о том, что до Викома целых три дня пути! И это если повезет, — Жозефина категорично покачала головой. — Значит найдите способ сократить его! Я не буду сидеть сложа руки, пока мой клан подвергается опасности. Не в этот раз. Этого… герцога Викомского надо было ставить на место еще в самом начале, — в голосе Лиллиан слышался беспощадный укор, но кому он был направлен, никто пока не понимал. Она начала расхаживать из стороны в сторону, заложив руки за спину. — Я поеду туда не как Инквизитор, а как долийский эльф и буду соблюдать все меры предосторожности, чтобы меня не раскрыли. Вместе с моими соплеменниками я проникну в город и постараюсь поддержать мятеж. Когда все узнают, что кроется за «чудесными целебными колодцами», то прозреют. Должны прозреть, если они не сборище блаженных идиотов. Не может ведь быть, что целый город уже заразился и не заметил. — Я не хочу умалять вашей привязанности к родным, — взмолилась Жозефина. — Но должен быть другой способ. Боюсь, что резюмировать из сообщения посла можно лишь то, что наше вмешательство принесет больше вреда, чем пользы. Каллен слушал ее, упираясь в угол. Он собирал всю информацию воедино, не находя причин спорить с Жозефиной, кроме того, что красный лириум должен быть уничтожен до последней крошки, а Лиллиан должна сделать все, чтобы сохранить свой клан в целостности и сохранности. Однако что-то подсказывало ему, что решение претендует на то, чтобы стать фатальным. — Я не могу остаться в стороне. Я должна помочь клану и поучаствовать в восстании — точка. И никто мне не помешает, — заявила Лиллиан. Ее глаза искрились уверенностью и необычайной злобой. — Хотели Инквизитора — получили. Разбирать погром после орлесианской гражданской войны, разводить храмовников и магов по углам, вытаскивать пленных, это пожалуйста. Казнить магистров? Расплюнуть. Сейчас речь впервые идет о том, что важно для меня, понимаете? Не для Инквизиции. Для меня! Это мое личное дело. — Мои войска окажут Инквизитору поддержку, — после долгой липкой паузы, образовавшейся в зале для советов, сказал Каллен. Увидев взгляд Лиллиан со смесью гнева и, как ни странно, благодарности, он добавил. — Мы будем держаться в стороне, но при первых признаках полномасштабного восстания, войдем в город. — Каллен, умоляю, только в крайнем, в самом крайнем случае, — сказала Жозефина. Речь Лиллиан произвела на нее впечатление, но, увы, не то, на какое рассчитывала Инквизитор. — Мне жаль, что мы заставляем вас выбирать между долгом и семьей, искренне жаль, но я попрошу вас как следует обдумать шаг, который следует предпринять. — Нечего тут думать, — строго сказала Лиллиан. «Или нечем». — Каллен, войскам нужно держаться подальше. Действительно подальше, я имею в виду. — И со всей осторожностью, — согласился Каллен. — Но как я и сказал ранее, я больше не допущу, чтобы ты рисковала собой в одиночку. Дело Инквизитора — дело Инквизиции. Всю ночь, вопреки решимости, Лиллиан прокручивала сказанное на военном совете. Она бросала в рюкзак свои вещи, метаясь по спальне как одержимая. Кожа зудела от какого-то мрачного, неизвестного ей доселе предвкушения. Лиллиан застыла лишь ненадолго, у стола, где просматривала последние письма Истиметориэль. Гордая Хранительница не набралась в себе смелости просить у нее помощи, но вот ее подопечная за время пребывания набралась гордости, чтобы решить это за нее. Солас был не прав, Солас должен был быть не прав, потому что Лиллиан осталась собой, просто лучше и больше, Инквизитор она или нет. Самое время доказать ему и им всем, что она из себя представляет. Ей пора возвращаться домой. Солас спал у себя, в небольшой комнате за кабинетом, спрятанной от посторонних глаз в потайном коридоре. Его рука расслабленно свисала с кушетки, а пальцы касались старых писем, которые он изучал перед сном. Почувствовав чужое касание, первым делом его ладонь скользнула по пергаменту, смахивая его под кровать. Он повернулся на бок, чувствуя, что сердце готово остановиться, и застал возле себя Лиллиан. Ей не составило труда его найти, и он сам был в этом виноват. В темноте ее глаза были едва видны, но Солас быстро приспособился, как он умел. На мгновение ему показалось, что он все еще спит, отчего он проморгался, пытаясь сбросить с себя неуместное видение. Видение сидело в походной кожаной куртке с сумкой на плече. Лиллиан смотрела на него, у нее было время его разглядеть, но вряд ли достаточно. Солас с раздражением потер переносицу и выжидающе уставился на нее. Ему не было стыдно за свое скромное убежище, но видеть Лиллиан здесь было чем-то вопиющим. — Вставай, Солас, ты мне нужен. Ее голос прозвучал как приговор в судебном зале, только зал был не зал, и вместо трона в нем была его постель. Солас поднялся на локте, выскальзывая из-под одеяла. Он не мог защитить ее от того, что было и от того, что будет, но был обязан пытаться. Он был ей должен. IV Путь в Вольную Марку был не близким, но Лиллиан преодолевала его почти беспрерывно, на встречу со своими худшими кошмарами. По прошествии времени, она бы несколько изменила свой маршрут и скорее всего радикально. Она бежала от Инквизиции, чтобы что-то себе доказать, чтобы предстать перед теми, кто знал ее с малолетства, когда она была лишь крохой, принесенной одиноким городским эльфом, и что-то заявить. Лишний рот не стал помехой для клана Лавеллан, но отчего-то стал помехой для самой Лиллиан. Стремление за все отплатить, не покидало ее всю дорогу, а сердце отсчитывало секунды до финала прежней жизни. Ощущения были схожи с ожиданием казни Эримонда, но Лиллиан была слишком охвачена своими демонами, чтобы прислушаться к ним. — Я слышал тебя утром на тренировочном дворе, — Солас обратился к Блэкволлу на очередной из остановок. Страж изъявил особое желание помочь Инквизитору, едва услышал шум от сборов во дворе ночью, и теперь следовал вместе с ней. — Ох, — вздохнул он. — Я обучал новых рекрутов. Было слишком громко, да? — Нет-нет… все в порядке, — заверил Солас. — Дети ничему не учатся, пока на них не наорешь. Он не сразу понял, почему Лиллиан так мрачно на него посмотрела. Она это запомнила, но ничему не научилась. Кассандра, переговорив с Калленом перед посадкой на торговый корабль, приготовилась к морскому путешествию. Было принято решение снять знамена уже сейчас. Каллен и Кассандра отправлялись со своими подчиненными, чтобы встретить Лиллиан, Соласа, и Блэкволла уже в Оствике. Инквизитор смотрела на беспокойное море и в очередной раз думала над тем, насколько блаженной была ее первая затея добраться до Викома в одиночку. Соленый ветер трепал ее волосы, но волны, простирающиеся до самого горизонта, больше не успокаивали. — Сколько волка ни корми, он все в лес смотрит, да? — сказала она. Но Солас промолчал. Корабль мало чем запомнился, только сны в раскачивающемся трюме, наполненные тревогой. Они рассеялись слишком быстро, ибо были обычным напоминанием о том, куда Лиллиан упорно шла. Дорога, преодоленная на одном дыхании, выбила из нее все силы. — Ты же понимаешь, что ничем хорошим это не закончится, — сказал Солас. — Возвращайся. Изумрудные паруса аравелей не были видны издали, но Лиллиан без труда отыскала их, потому что знала, куда ей смотреть. Зимние леса Вольной марки были теплы и стояли без снега. Солас следовал за ней попятам, предвкушая новый виток старой истории. Он уже бывал в долийских кланах, но на этот ему пришлось посмотреть сразу с нескольких сторон. Сильный ветер подхватил путников и словно толкнул навстречу стоянки Лавеллан. Лиллиан почувствовала, что сердце выпрыгивает из груди, когда она увидела нескольких настороженных охотников, чьи лица постепенно приобретали узнаваемые эмоции. Это была она, снова. Когда Лиллиан наконец оказалась вблизи, никто не спешил бросаться ей на шею первое время. Учитывая, что они могли вообще начать стрелять издалека, Лиллиан была довольна. Солас не был удивлен их холодности, а лишь без устали изучал. Долийцы смотрели на блудную сестру по-разному, кто с уважением, кто с презрением. Лиллиан общалась с ними так, словно ее не было всего пару дней. Ее почти ни о чем не спрашивали, провожая в густо населенному лагерю. Лиллиан привыкла быть предвестником плохих новостей, но теперь в ней кипело едва зарождающееся самомнение. После всего, что с ней случилось, она не позволяла себе думать, будто на нее смотрят свысока. Место, где проходила ее жизнь, все еще вызывало у Соласа интерес. И, вероятно, место — не то слово, но обстоятельства. Просторные шатры кочевников, стоящие в тени деревьев, запах травяных снадобий, загон с любопытными белоснежными галлами, грамотное зонирование для почти уютного пребывания, однако лишь для временного. Почему эльфы выбрали подобный способ существования, он до сих пор до конца не понимал. Разве что их заставили. А они в ответ перестали бороться, погрязнув в искаженных представлениях о достоинстве и выживании. — Да чтоб тебя Фен`Харел сожрал, Лиллиан! — закричала высокая тонкая эльфийка с волосами цвета вороного крыла. На ней была травянистый кожаный нагрудник с вышивкой из перекрещенных стрел на груди. — Рильвин! Ай, больно же! — закряхтела Лиллиан, когда девушка навалилась на ее шею и едва не опустила до самой земли, пытаясь растрепать волосы. Инквизитор вынырнула из-под нее и попыталась стукнуть, хотя и беззлобно. Она отчего-то смущенно посмотрела на Соласа, с привычным терпением наблюдающим за ней и ее добровольными мучениями. — Наконец-то добралась, задница ты эдакая! — звонко продолжала Рильвин. Солас отметил, что между ней и Сэрой есть что-то неуловимо схожее. — Что, тебя такую важную шишку теперь и не тронь, да? — Ar tu na'din*! (Я тебя убью!) — А кто твой друг? — большие голубые глаза Рильвин уставились на Соласа, с искренним интересом изучая каждую веснушку и родинку на его лице. Но не успела Лиллиан ответить, как к ним подошел эльф со светлым, пшеничного цвета хвостом. У него было приятное лицо и улыбка, обращенная к Лиллиан. — Что с твоими волосами, lethallan? — спросил он, заключая ее в объятия. За спиной у него был массивный изящный лук. — Постарела она с этой Инквизицией слишком быстро, ты что не понял? Вон сколько морщин, видал? — Рильвин ощутила болезненный шлепок от рассерженной Лиллиан, но только рассмеялась, а потом снова беззастенчиво уставилась на Соласа. — Гитлен, Рильвин, это Солас, — указала Лиллиан. — Он — мой хороший друг, маг и сопровождает меня в путешествиях. Он пришел, чтобы помочь. Солас сдержанно кивнул, не отрывая глаз от Гитлена, который вдруг взял Лиллиан за руку. Во всех тенях прошлого Лиллиан он вряд ли бы смог разобраться, но некоторые вызывали особый интерес. — Сопровождает, говоришь? — ехидно уточнила Рильвин. — Так ему медаль дать надо. Солас, ты только мигни мне разок, дай знать, если тебя держат на привязи. Ай! Fenedhis lasa! * (ругательство на эльфийском) Лиллиан зловредно пнула подругу под зад, пока Гитлен разглядывал ее левую руку. — Так это оно… — его зеленые глаза внимательно исследовали контуры магической метки. Он трепетно держал раскрытую ладонь Лиллиан перед своим лицом. Рильвин приблизилась к нему и заглянула через плечо. — Не болит? — Din* (нет), — Лиллиан тепло ему улыбнулась, позволяя друзьям удовлетворить свое любопытство. Гитлен прикрыл ее пальцы в кулак и положил на нее свою ладонь, его глаза все еще внимательно рассматривали ее загорелое лицо и знакомый валласлин в поисках каких-либо новых изменений, кроме цвета волос. Наблюдая за воссоединением Лиллиан с тем немногим, что когда-то доставляло ей радость, Солас старался вздыхать не так заметно. Он чувствовал смесь раздражения и сожаления о своем, о прошлом. Место, окруженное таким количеством жизнеспособных, умелых, но далеких собратьев, вызывало у него тоску. Им настолько наплевать на то, кем они были когда-то, что это ставило под сомнение, что они смогут снова стать гордыми и свободными. Солас видел множество валласлинов, посвященным древним богам, чаще Андруил, реже Митал. Один из них сиял для него ярче прочих — белый узор Гиланнайн на золотистом лбу Лиллиан. Наблюдать за ней, однако, было больше приятно, нежели больно. И дело было не в том, что она пришла сюда героиней-защитницей, весь задор Лиллиан, вся ее дерзость и упрямство в клане казались не просто преувеличенными, но и естественными вещами. Стены Скайхолда будто незаметно давили на нее, заставляя время от времени взрываться, а здесь она то ли расширилась, то ли приобрела истинную форму, уверенную, резкую. Казалось, здесь был весь необходимый простор, но тем странней, что Лиллиан выросла с такой гнетущей пустотой внутри. Она была почти самой маленькой из своих собратьев, а добралась так высоко. Солас незаметно гордился дорогой, которую она осмелилась пройти, но жалел, что эта дорога снова вывела ее к клану. Дешана Истиметориэль Лавеллан была пожилой, но статной эльфийкой с холодными спокойными глазами. Лиллиан чувствовала, как легкие схлопываются в комок, когда Хранительница, вышедшая на переполох, повела ее в свой шатер. Там было привычно много различных предметов, необходимых для проведения ритуалов: благовония, жеоды редких минералов, амулеты. Солас рассудил, что Истиметориэль была достаточно сильным магом, направившим много усилий на рост и расширение своего мастерства. Он интересом разглядывал заряженные камни и артефакты, о чьем предназначении смутно, но догадывался. Однако, ничего стоящего здесь не было, или по-крайней мере на виду. — Я прибыла помочь, — сказала Лиллиан, как только оказалась в уединенной обстановке знакомой обители страха и разочарований. Несмотря на волнение, эльфийка как могла сохраняла настрой и крепость, пытаясь не рассыпаться под чутким и проницательным взглядом властного матриарха. — Рада, что ты не забываешь о своих корнях, da'len, — Истиметориэль поприветствовала свою утерянную подопечную сдержанными и короткими объятиями. Солас напомнил себе, что это та же женщина, которая окрестила Лиллиан «проклятой», возможно, сама того не желая. — Твое присутствие для нас приятный сюрприз. Я рада видеть, что ты цела и невредима, но вмешательство Инквизиции меня настораживает. — Инквизиция здесь не причем, хотя ее безусловно беспокоит появление красного лириума в Викоме, — ровно сказала она, хотя было очевидно — разговоры наедине с Хранительницей Лиллиан не слишком любила. Между ними было что-то странное, смутно грозовое, словно они стояли на противоположных берегах бурной реки. — Однако я здесь не от имени Инквизиции. — Emm'asha*, где бы ты ни была, отныне ты представляешь имя Инквизиции, — Истиметориэль покровительственно улыбнулась и предложила ей сесть на крепкий деревянный сундук, однако Лиллиан не стала. (*Девочка моя). — Но не имя клана, да? — строптиво поинтересовалась она. — Ты можешь быть частью клана столько, сколько ты захочешь, Лиллиан, — Хранительница смотрела на нее как на ребенка даже по прошествии многих лет, поэтому уколы вечно недовольной и жадной до внимания девочки были ей слишком хорошо знакомы. — Я всегда буду рада твоему возвращению, но ответь мне честно, как много за последние месяцы ты практиковала язык или возносила благодарность Силейз? Помнишь ли ты хоть что-нибудь, чему тебя учили, когда обращаешь взор на статую человеческого бога и носишь его символы на своей груди? Ты — наша кровь, da'len. Но ты выглядишь иначе и живешь иначе. Каждый день отдаляет тебя от родной культуры. Лиллиан не долго раздумывала над ее словами. Она устремила свои глаза на одну из фигурок, стоящих за спиной Хранительницы, на маленькую сову, сидящую на переплетенных ветвях. — Пообщаться с долийцами там удается нечасто, — ответила Лиллиан. — Но это и не имеет никакого значения в масштабах той угрозы, которую представляет из себя Корифей. Мы сражаемся с ним без помощи Силейз, Эльгарнана или иного божества, но с помощью эльфов, гномов и людей, объединенных в своем стремлении. И все же, если тебе интересно, за это время я побывала в Долах, а также повстречала клан Хавен на Священных равнинах, увидела Hanal'ghilan и победила Имшэля. — Имшэль… демон желания, — мягко повторила Истиметориэль, хотя ее глаза заметно расширились. Лиллиан не часто писала о своих подвигах, но один из них показался Хранительнице наиболее интригующим. — Это достойно уважения, da'len. Надеюсь, ты знаешь, какое пятно позора смыла с лица долийского народа. — К сожалению, догадываюсь, — Лиллиан решительно посмотрела ей в глаза. — Я знаю что сделал клан Вирнен. Порой ритуалы приносят больше бед, чем их отсутствие. — Души клана Вирнен могут покоиться с миром, — покорно кивнула Хранительница. Она давно знала, что внушить что-то Лиллиан равнозначно тому, чтобы сдвинуть гору с места. Ее строптивый нрав никогда по-настоящему не ранил. За кланом Вирнен пришел Недозволенный, а за кланом Лавеллан пришел Инквизитор, таковы петли истории. Глаза Истиметориэль опустились вниз, на ладонь Лиллиан. — Ты позволишь, da'len? Инквизитор подошла ближе и протянула ей руку. Солас стал внимательно рассматривать немолодую Хранительницу. Чародейка взяла ладонь Лиллиан в свою, а вторую руку возвела над меткой. Из пальцев женщины потянулась энергия, похожая на слабый воздушный поток, Истиметориэль явно осторожничала, но стремилась прочувствовать, прощупать сущность Якоря. Прикрыв глаза, она вздохнула. Лиллиан тоже следила за ней, затаив дыхание, ей не часто приходилось становиться объектом магических взаимодействий самой Истиметориэль. — Древнейшая магия, этот артефакт… — женщина открыла глаза, в которых плескались остатки магического сияния. — Его влияние на тебя нужно как следует изучить. Я хочу провести ритуал, если ты позволишь. Лиллиан услышала, как Солас едва заметно фыркнул, но не стала обращать на него внимание. Она убрала ладонь и увела взгляд в сторону. — Это древняя эльфийская сфера, я случайно подобрала ее, когда Джустиния выбила ее из рук Корифея, — пока она говорила, глаза Истиметориэль немного изменились, взгляд приобрел оттенок тревоги. — Откуда тебе известно, что она принадлежит нашему народу? — поинтересовалась Хранительница. — Так сказал Солас, мой друг, он еще многое может рассказать, если ты захочешь послушать, — вкрадчиво предложила Лиллиан, отчего-то скатываясь в шепот. — А откуда ему самому это известно, da'len? — Истиметориэль сложила руки за спиной и с легкой укоризной посмотрела на свою подопечную. — Я учила тебя не доверять всему, что слышишь, а еще учила никогда не трогать древние магические артефакты, но полагаю, всеми моими советами ты решила пренебречь. Сердитый вздох, как начало бури. Хранительница оценила смуглое лицо Лиллиан, каждая черточка и перемена в котором была для нее хорошо знакома, включая реакцию на покровительственный тон. — Я не могу прогнать тебя, da'len, и не хочу, — наконец сказала Истиметориэль после паузы. — Ты и твой… друг, можете оставаться здесь ровно столько, сколько сочтете нужным. Судя по всему, он маг-отступник. Скажи мне, он использует магию крови? — Нет, — ответила ей Лиллиан. — Солас — эксперт по Завесе и магии духа. — Я буду признательна, если он будет проявлять уважение к нашим традициям и сдержанность в своих способностях, — указала Истиметориэль. Лиллиан немного поморщилась, чем выдала себя с потрохами в глазах немолодой и мудрой женщины. Хранительница явно намекала на то, что видит в Соласе лишь очередного невежду, не знакомого с богатой культурой долийских эльфов, и все же нечто ее все равно радовало. — Приятно видеть, что корни берут свое. Солас делал то, что ему положено — изображал отсутствие, но вопрос Лиллиан заставил его выйти из анабиоза. — Ты, вероятно, не одобряешь мой выбор? — Лиллиан невозмутимо заглянула ей в глаза. — Тебе правда настолько интересно? — тихо спросил Солас. — Ты вольна быть счастлива с тем, кого пожелаешь, — ответила Истиметориэль. — Я давно оставила надежды, что ты выберешь долийца. Ты не была создана не для тихой жизни, da'len, тем чудеснее твое возвращение сюда. Лиллиан сомневалась, что выбор был, однако желание услышать мнение Хранительницы затрагивало в ней что-то глубокое, неизведанное. Было ли дело в намерениях позлить Истиметориэль, или же Лиллиан хотела, чтобы Солас об этом знал, слова прозвучали. Быт долийского клана, украшенный всевозможными сложными переплетениями легенд и поверий, от случая к случаю подвергал Соласа в праведный гнев, но когда он находил в себе силы дистанцироваться от ожиданий, наблюдая за тем, как Лиллиан ведет себя в обстановке, бывшей для нее одновременно домашней и чужеродной, ему становилось наплевать на все нестыковки и нелепые традиции. Отношения с соплеменниками у Инквизитора были простыми, но местами натянутыми. Лиллиан хлопотала с ними у очага, предаваясь праздным беседам, и вела себя так, словно любую задачу здесь она могла выполнить с закрытыми глазами. Многие из ее собратьев держались с ней на почтительном расстоянии, но некоторые — отнюдь. Особенно его увлекали взгляды некоторых друзей-мужчин, в которых сквозило едва заметное восхищение. Каждый ее взгляд, каждое движение, обогатившее ее и без того мятежную натуру. Солас был бы рад, если бы Лиллиан могла сейчас посидеть рядом с ним на отдалении, чтобы увидеть своими глазами, насколько привлекательной она является, но что-то подсказывало, что его присутствие уже нанесло ей особый непоправимый ущерб. Благодарить богов за еду и урожай Солас не собирался даже из вежливости, но никто, к счастью, не ожидал от чужака ничего хорошего. Однако, Лиллиан поддержала товарищей. Ей было все равно, богов чьего пантеона нужно славить, ведь она не верила ни в один. Другой насущной задачей для нее стало — быть для Соласа проводником и необходимым заслоном на враждебной территории. Она держалась рядом, пытаясь окружить его незримой поддержкой, сегодня он был ее гостем, маг очень явно это чувствовал, даже если она не была дома. Вечерний Виком встретил Лиллиан молчаливо и почти безлюдно. Рильвин вела ее проверенными тропами, выполняя просьбу показать, что из себя представляет ситуация. Она задорно подгоняла подругу, стоило той хоть немного отстать. Пару раз они шепотом грызлись, и Солас начинал узнавать, что у Лиллиан довольно богатый словарный запас и особый талант к сквернословию, просто она действительно старалась не демонстрировать его в стенах Инквизиции. — Эй, коротышка, а помнишь, мы с тобой вот так пробирались в Маркхам? — спросила Рильвин, натягивая капюшон поплотнее. — А еще Бриира и Ливэн, и Гитлен, пока не стал таким занудой. Шлялись по эльфинажу, зарабатывали себе приключений на жопу. — О да, то еще было времечко, — Лиллиан притаилась у стены, дожидаясь, пока Рильвин не расчистит расщелину, прикрытую одеялом потрепанного мха. — Как вспомню, так вздрогну, насколько молодыми и ебнутыми мы были. — Не пизди, было весело. Особенно по началу, пока кое-кому не разбили сердечко, — Рильвин отодвинула доски и указала Лиллиан на дыру в укреплениях. Инквизитора охватила легкая паника, ведь она знала, о чем пойдет дальнейшая беседа, она застыла у входа, не зная как ей дышать, как свернуть с намеченной траектории. — Так вы с этим Соласом что…? «Fenedhis». — Рильвин! — к удивлению Лиллиан действительно смогла. Голос был странным, глухим, но пусть лучше так. — Давай не будем об этом. — Ха-ха, ну зная тебя… конечно… — Рильвин отчего-то дала ей легкий подзатыльник. — Бла-бла-бла, пропустим эту часть, — пробурчала Лиллиан. Ее стратегия была Соласу понятна, но то, насколько искренне она старалась преодолеть невозможное, его забавляло. — Это так не работает, — тихо усмехнулся он. — Правда? А с виду такой тихоня. Ну тихони самые отбитые, я тебе скажу, — бросила Рильвин через плечо, увлекая подругу за собой. Солас заинтересованно повел бровью. Глаза высокой черноволосой эльфийки потемнели в ночи, она сурово огляделась по сторонам, а потом безмолвно оценила готовность Лиллиан. — Надеюсь, тебя никто и правда не узнает. — А как им узнать, если тарелочки с моим портретом еще не поступили в продажу? — дерзнула Лиллиан монотонно. Она исследовала сумрачные пустынные задворки, ощущая знакомое покалывание под кожей. Закоулки города, исследуемые под покровом темноты, это было так смутно знакомо. — Кому захочется есть с рожи эльфа, блядь? — А с рожи Андрасте кому? — Она хотя бы симпатичная. — Ну ты и сучка! Хотя я думаю, тарелки с Андрасте больше декоративные. Надеюсь и уповаю. — Шемы больные. — Есть немного. Рильвин притаилась у выхода на главную улицу и вдруг обернулась к Лиллиан, которая застыла у нее за спиной, положив руку на плечо. На эльфийках были серые невзрачные накидки, делающие их практически незаметными в тени, однако улицы были освещены, особенно колодцы, на краях которых мерцал слабый алый свет. Лиллиан сурово вздохнула. — Ты там хоть андрастианкой не стала? — шепотом спросила Рильвин. — Нахера? — буркнула Лиллиан. — Да всякие слухи ходят, ты ж их Вестница или хуй знает как-там, — девушка обняла подругу от внезапного прилива нежности. — Как же я скучала по тебе, манда ты с ушами… Лиллиан действительно скучала по Рильвин, но чаще по ее отсутствию, как это ни было странно. Их объединяла общая сложная история: годы взросления, проведенные в страхах и ненависти, все дурные поступки, все недостатки. Все было как на ладони. Рильвин словно воплощала собой отголосок всего, что Лиллиан так ненавидела в себе, ведь если во всем Тедасе и был тот, кто знает Инквизитора как облупленного, то это была она. Встретив одного из полевых агентов Сестры Соловей, девушки прошлись по городу. Эфинаж, стоящий за высокими, но старыми стенами находился в ужасном состоянии — ветхие избы, поврежденные укрепления, словно при осаде. Разбитые окна, грязь и следы яростного вандализма на внешних ограждениях. Лиллиан не удалось пообщаться с обитателями самого неблагополучного района в Викоме, потому что с наступлением темноты они предпочитали не выходить на улицу, ко всему прочему, это не входило в ее планы. Ее сознание медленно переместилось в Сарнию, где дела обстояли намного хуже, но чувство сопричастности к происходящему было ниже. Здесь Лиллиан чувствовала себя не Инквизитором, который опоздал прийти на помощь, а неблагодарным эльфийским отпрыском, живущим в сладких фантазиях о равенстве, забыв о том, что происходит по всему Тедасу прямо сейчас. Солас чувствовал растущую растерянность и напряжение, которые одолевали Лиллиан, но не смог найти подходящих слов. Он тоже чувствовал груз ответственности, только он казался ему в разы тяжелей, а еще его было не с кем разделить. — Почему вы еще не вышли отсюда. Куда-нибудь… не знаю… — озадаченно спросила Лиллиан, когда они с Рильвин шли назад. — Куда? Повсюду одна хуйня — то демоны, то разрывы. — А если в Ферелден? Там после войны не ахти что, но разрывы устранены почти полностью, — размышляла Лиллиан. Она украдкой поглядывала на Рильвин, шагая по ночной улице, но та лишь пожимала плечами. Тогда Лиллиан вдохнула поглубже и наконец спросила. — Почему… вы не приехали ко мне? — Мы хотели… но Церковь и Инквизиция, ты же знаешь, это уже лишку. Бабка бы не разрешила, Рильвин закатила глаза. — Но мы были готовы, особенно некоторые, рвались как не в себя. Раз уж на то пошло, почему ты сама не вернулась? — Все очень усложнилось с первой же секунды, — Лиллиан тщательно подбирала слова. Она столько раз размышляла над ответом, но так и не придумала причины, которая могла бы показаться стоящей. — А потом усложнялось и усложнялось… — Понимаю. Ты — Инквизитор, твое дело сражаться с демонюгами и раздавать шемам указания. Я, надеюсь, ты там как следует даешь им пизды, — ехидно хихикнула Рильвин. — Все главные члены Инквизиции — шемы, сама как думаешь, кто кому в итоге дает пизды? Указывать, не указываю, но на нервах играю. Блять, если честно, многие из них вполне хорошие и достойные люди, даже жалко. — Я поняла, поняла. Люди — классные. Уже нашла себе другую подружку-распиздяйку, да? — ревниво поинтересовалась Рильвин, пытаясь ущипнуть Лиллиан. — А еще у тебя много-много новых классных обязанностей. — У меня обязанности и перед вами. — Ой, Лиллиан, заебала. С возвращением в лагерь, нервы Лиллиан постепенно начали сдавать. Завтра долийские охотники согласно плану Сестры Соловей проникнут вместе с отрядом шпионов за стены Викома и постараются сдержать беспорядки. Ночные песнопения у костра постепенно переросли в обрядовые танцы, и Солас наконец понял, почему Лиллиан танцевала подобным образом, когда он застал ее на задворках Редклифа, одиноко кружащуюся в темноте. Это был грустный, но боевой танец о стойкости и гибкости, о свободе. Скрещенные запястья, отправляющиеся к небесам, словно птицы. Солас вдруг осознал, что любуется. Он часто любовался Лиллиан, но обычно тайно, в враждебном окружении. О том, что подумает клан Лавеллан Соласу было наплевать. Гордый, пронзительный профиль, обрамленный огнем. Мягкие, но одновременно резкие, властные движения, опутывающие воздух только затем, чтобы разбивать, будто сбрасывая невидимые оковы. — Пойдем, потанцуем, — Лиллиан протянула ему руку. Она тепло ему улыбалась, но Солас видел, что она мечется между желанием повеселиться и стыдом за то, что оставила «гостя» одного. Ночь была теплой и пахла жженой древесиной и благовониями, а Лиллиан наконец выглядела так, будто забыла про обиды, однако Солас был непреклонен. — Нет, благодарю. — Ну Солас, — протянула она недовольно и опустилась на бревенчатый настил рядом с ним, подбирая колени руками. — Здесь настолько плохо? — Нет, — терпеливо вздохнул он. — Здесь как в тысячах других долийских кланах — странно, нелепо и… одиноко. — Одиноко? — нахмурилась Лиллиан и посмотрела на него. — Все как будто смутно знакомо и незнакомо одновременно, и вдобавок, совершенно не с кем поговорить, кроме тебя, — Солас посмотрел ей в глаза, пытаясь передать глубину своего нежелания находиться там, где он есть. — Не уверен, что могу тебе это объяснить. — Добро пожаловать, — Лиллиан усмехнулась, пожимая плечами, и положила голову на руки. — Подобные ощущения порой преследуют меня в Скайхолде. — Почему? — «Не уверена, что могу тебе это объяснить». Солас с досадой вздохнул в голос и вдруг поднял глаза. Лиллиан оторвалась от своих рук, чтобы понять, что происходит. Перед ними стоял высокий охотник с русыми волосами, собранными в хвост, Гитлен. Тот, кто тепло встретил Лиллиан в клане одним из первых, наравне с Рильвин. — Можно с тобой поговорить? — обратился Гитлен совершенно беззастенчиво. Он мельком глянул на Соласа, но лишь из интереса. В долийских кланах не было этикета, принятого в человеческой культуре. Наблюдая как они уходят, Солас чувствовал себя дураком, и знал, почему. Но между несчастным дураком и счастливым чудовищем, он выбирал первое. Он догадывался, что Лиллиан не будет пересказывать ему эту беседу. Стало быть, есть причина. Солас позволил себе побродить по лагерю. Не многие обращали на него внимание, только некоторые охотники, и в частности Первая Клана, Ашарани. Лиллиан лишь кратко представила его первой преемнице Истиметориэль, когда они прибыли, очевидно потому, что они вряд ли много общались. Однажды Инквизитор уже рассказывала ему, что завидует магическим способностям учениц и считает себя «бездарной». Вероятно, благодаря вот таким экземплярам, как Ашарани. Высокая, статная эльфийка с длинными золотистыми волосами и безупречным лицом, поглядывающая на чужака со стороны. Интересно, почему Истиметориэль действительно не отправила на Конклав Первую, пожалела? Вернувшись на место, где они с Лиллиан расстались, Солас заметил стройную фигуру Рильвин в чаще. Звонкий смех девушки вел его за собой, несмотря на сгустившуюся ночь. Почувствовав странный, смутно знакомый запах, Солас притих, его шаги были почти не слышны, в отличие от разговоров. Лиллиан сидела на поваленном дереве, застрявшем в ветвях другого, будто лесной зверек, и курила что-то. Солас округлил глаза, остановившись в нескольких метрах от нее. Рильвин и вторая эльфийка, Бриира, продолжали смеяться, не замечая его за своей спиной. Лиллиан хотела бы смутиться, но не стала, она наклонила голову на бок и бесстыдно затянулась самокруткой, болтая ногой. Рильвин, поймав ее взгляд, обернулась. — Солас! Ну хоть ты ей скажи, что по размеру ноги можно… — Рильвин! — рявкнула Лиллиан. Та сердито фыркнула и протянула Соласу самокрутку, но он покачал головой. — Скучная стала, жуть, — вздохнула Рильвин. — Солас, как ты ее терпишь? — Не знаю, не знаю, — сказал он, не спуская с нее взгляд. Он встал возле дерева и прислонился к нему плечом, скрестив руки. Лиллиан показалось, что он утомлен ее выходками, однако в его глазах было и что-то приятное — любопытство, возможно. Она приоткрыла губы и выпустила на воздух кудрявые волны дыма. Когда Рильвин и Бриира переключились на Соласа и стали осыпать его различными вопросами, Лиллиан наблюдала за его лицом в темноте внимательно и с удовольствием. Пару раз на его физиономии промелькнула тень отчаяния, когда настойчивые долийки не смогли получить от него четкий ответ о том, где он родился. Лиллиан нравилось видеть его растерянность и непонимание, как отвязаться от настолько рьяных собеседниц. Он пыхтел, сопел, тер виски. Его тихие страдания приносили Лиллиан наслаждение, пусть Солас немного попотеет и узнает, что такое настоящее нападение. — А правда, что ты ее магии учил и она теперь магичить умеет? — спросила Рильвин, указывая пальцем на Лиллиан, все еще сидящую на дереве. — Не совсем так, — Солас устало вздохнул. — Магией наделен Якорь у нее на руке, а я учил ее чувствовать Завесу и контролировать потоки. Этому можно научить практически любого эльфа, у которого есть связь с Завесой. Магический дар не всегда очевиден. Лиллиан на секунду стало немного обидно, но она лишь усмехнулась сама себе и спрыгнула с дерева. Бриира, ее высокая подруга с волнистыми каштановыми волосами, вдруг включила режим соблазнительницы, она стала прохаживаться мимо Соласа и сладко заговорила: — Правда? А меня? Меня тоже можно научить? — Гипотетически, да, — ответил он, провожая глазами эльфийку, которая кружила вокруг него. Солас выглядел так, будто совершенно не понимал социального контекста, даже когда Бриира положила руку ему на плечо и томно заглянула в глаза. — Магический талант порой пробуждается в самых неожиданных формах, но его нужно стимулировать, кроме того, есть иные способы укреплять дух и учиться низшим ступеням ремесла, например, осознанные сновидения в Тени. — Ладно, Солас, ma serannas* за краткий ликбез, — Лиллиан зловредно улыбнулась подруге и подошла к нему, увлекая под руку. — По-моему, нам пора. Время позднее. (*благодарю) — Нонсенс, еще даже полуночи нет. А я только перешел к самому интересному, — с притворным огорчением сказал Солас. Его голос все равно оставался ровным, и Лиллиан поняла, что он специально ее доводит. Где-то вдалеке пропела малиновка. — Я считаю, ты можешь продемонстрировать своим друзьям возможности, которыми наделил тебя Якорь. Раз уж здесь собралось столько любопытных глаз. — «Возможностей»? Теперь мы это так называем? Курила вроде я, а дурной ты, как так вышло? — Лиллиан ворчала, не оставляя попыток увести его прочь. — Солас, это плохая идея. — А я бы посмотрела! Конечно, если это не опасно, — звонко пропела Бриира и снова заглянула Соласу в глаза. Лиллиан чуть не задохнулась от возмущения. — Не опасно ведь? — Разумеется нет, я знаю, как рассеивать энергию. Все будет в строго контролируемых условиях, — Солас одарил Брииру покровительственным взглядом, а потом обратился к Лиллиан. — Истиметориэль взбесится, нет, — та категорично покачала головой. — С каких пор тебя волнует, что она скажет, — удивилась Рильвин, поднимая брови. — Ну поругается, и поругается, мы тебя сто лет не видели. Расчехляй свой Якорь! Лиллиан послала Соласу призрачный подзатыльник одним взглядом. Он иронично улыбнулся и положил руку ей на поясницу, подталкивая ее вперед. — А с тобой я потом разберусь, — мстительно прошипела она. — Очень на это надеюсь, — улыбнулся Солас, набравшись наглости. Непринужденная атмосфера долийского лагеря на него тоже влияла. Продолжая углубляться в ночной лес все дальше и дальше от огней, Лиллиан едва разбирала дорогу. В венах бурлила кровь, разгоняя гнев и отчаяние, навсегда отравившие ее сущность. Аконит был ерундой по сравнению с тем, что Лиллиан ощущала в последние дни. Якорь реагировал неоднозначно, тем более, что она почти забыла как им пользоваться. Метка на ладони кипела и покалывала, но никак не хотела выпускать наружу все, что накопилось. Может, все дело было в Лиллиан. Она стояла посреди поляны, залитой лунным светом, окруженная подругами и Соласом и уже начала чувствовать себя обманщицей, но вдруг… В груди Лиллиан появился воздушный шар, она поняла это, когда не смогла вдохнуть как следует. Шар лопнул. Вспышка, вырвавшаяся из Якоря была яркой, живой, едкой, словно кислота. Магический поток влип в воздух, начиная разъедать пространство под удивленные возгласы подруг. Лиллиан буравила взглядом ядовитые хвосты, окружающие маленький разрыв, они тянулись наружу, алчно пытаясь поглотить что-нибудь. Солас, удовлетворенный представлением, махнул рукой и развеял его во мгновение ока, Лиллиан с усталой благодарностью посмотрела на него, но внезапно услышала сердитый возглас, от которого душа ушла в пятки. — Немедленно прекратите! Обернувшись, Солас увидел Ашарани, Первую клана. Ее глаза горели как два факела в ночи, она решительно приблизилась к Лиллиан, и следом за ней из темноты вышел еще один эльф в тунике. Ашарани с негодованием затрясла головой. — Как тебе не стыдно! — поругалась она на Лиллиан. Инквизитор хмуро опустила глаза, сжав метку в кулак. — Сначала впитала в себя древнюю магию, сущность которой даже не понимаешь, а теперь имеешь наглость подвергать клан опасности, показывая свои «фокусы»! — Din`numin*, Ашарани, — пропела Рильвин. (*Не кричи). — Ничего тут такого страшного не было. Иди отсюда. Но уйти решила Лиллиан. Она обняла подруг на прощение и махнула Соласу за собой. Мимо Первой клана она прошла на почтительном расстоянии, сдержав все свои язвительные уколы и ухмылки. Соласу показалось, что Лиллиан стало стыдно. — Полагаю, долийцы теперь и об этом будут слагать легенды, да? — съязвил он, но Инквизитор никак не отреагировала, вышагивая по ночному лесу под треск ветвей под ногами и слабые отзвуки разгоревшегося спора на поляне. — Я раздосадован, что даже у такой искусной и умной женщины, как Истиметориэль, не нашлось желания обучать магии всех своих подопечных. — В нашем клане, как в некоторых других не рождено столько талантливых детей, но обучать всех… — Талант, наравне с его отсутствием требует обучения, — заметил Солас. — Иначе как распознать потенциал, если грести всех одной гребенкой. В тебе столько не выявленных задатков, что Первая Клана бы могла у тебя поучиться. — Да ну тебя, Солас, — прыснула Лиллиан. Она мельком глянула на него. — Магии не учат кого-попало, в том числе, в целях безопасности. И это не единоличное решение Хранительницы, а общепризнанные договоры, основанные на опыте, и заключенные на Arlathvhen* (встреча долийских кланов каждые десять лет). — Ты теперь всегда будешь ее защищать, не так ли? — с укоризной спросил Солас, но Лиллиан не стала ему отвечать. Она выбилась из сил. Палатка стояла на окраине, в пределах березовой рощи. Солас приоткрыл полы и пропустил ее вперед. Лиллиан устало села на лежанку и сняла сапоги. Он заметил, что она стала чаще тереть виски под вечер. Боль сопровождала весь ее поход. — Ты могла меня просто попросить, — сказал он, присаживаясь рядом. Лиллиан посмотрела на него без всякого энтузиазма. — Я ни о чем не хотела тебя просить. — Если это хуже, чем терпеть боль, то я и не знаю, что сказать, — Солас внимательно рассматривал ее лицо, собираясь с мыслями. — Железная воля или безрассудство. — Выбирай, что больше нравится, — Лиллиан легла на лежак и сладко вздохнула, перевернувшись на бок от него. Так она надеялась закончить долгий день, судьбоносный день, когда ноги принесли ее домой. Но сон не шел, и Солас это знал. Он прислушался к шуму леса. Здесь, за иллюзорными пределами Инквизиции, Лиллиан показала ему часть той жизни, которой она жила, ту часть, которую благополучно забыла похоронить, словно маленький грязный секрет. Len'alas lath'din* (грязный, никем не любимый ребенок). Солас долго раздумывал, но в конце концов подполз к ней и обнял. Когда его руки сомкнулись у нее на животе, Лиллиан вдруг стало невыносимо горько, так, что слезы подступили к горлу. Ей не хотелось расставаться ни с одним фрагментом себя, даже если это приносило боль. Нужно было помнить, нужно было разбирать по кусочкам, вдруг где-то закралась та самая ошибка, которую можно было исправить, чтобы все случилось иначе. Лиллиан продолжала кормить черную дыру, растущую в груди, зная, что ни признание Хранительницы, ни Солас, никогда не смогут ее заполнить. — Прошу, не надо меня жалеть, — прошептала она. Солас приоткрыл глаза, уставившись в ее белую макушку. Его пронзила смесь уважения и печали. Он был здесь для того, чтобы попытаться унять ее боль. Все только для этого. — Давай уйдем отсюда. Тебе здесь плохо… Ты очень долго продержалась, но дальше будет хуже. — Так нужно. Солас облокотился и мягко потянул ее за подбородок. Он поймал ее глаза, блестящие в темноте и нежно погладил по щеке, когда Лиллиан повернула голову. Завеса словно вибрировала вокруг, но Солас сделал все, чтобы пелена не растаяла. Он наклонился и нежно поцеловал ее, утирая украдкой сбежавшую слезу. Лиллиан сейчас даже дышать было больно, но когда его запах ударил в ноздри, стало еще хуже. Однако, в ее воспоминаниях был свеж тот момент, когда Солас снова сбежал от нее. В чем-то они друг друга стоили. — Я тебя совершенно не понимаю, — тихо сказала она ему в губы. — Ничего страшного, — отозвался Солас, едва слышно. На рассвете Лиллиан пришла в шатер Хранительницы, окуренный бесчисленным количеством эмбриума и кровавого лотоса. Дым стоял такой плотный, что голова закружилась почти сразу. Истиметориэль подвела ее к кушетке, оставленной посередине шатра. Рядом с матриархом была ее неизменная ученица, Первая клана Лавеллан, Ашарани. Солас наблюдал за всем со стороны, заинтригованный происходящем. Лиллиан никогда не рассказывала, как проходят ритуалы у долийцев, поэтому для него это было в новинку. Тем более, его смущало то, какие манипуляции собираются проводить с Инквизитором, однако вмешаться он все равно бы не смог. Истиметориэль обращалась к богам через медитативное пение. От Ашарани исходила заметная пульсация, прошибающая насквозь приятными волнами. Лиллиан лежала послушно, не шелохнувшись, словно ягненок на заклание, так Соласу показалось. Хранительница нанесла на лоб и запястья Инквизитора пару росчерков киновари, а потом положила жеоду аметиста ей у левую руку. Красные символы закипели по коже, но лишь ненадолго. Лиллиан дышала ровно по команде, отвечала, когда просили, но что бы они ни делали, ей не удавалось погрузиться в транс. Испытав легкий укол гордости, Солас сложил руки. Вариантов было несколько: либо Истиметориэль зря носит свой титул, ведь совершенно бездарно распоряжается потоками, которые так и не смогла уложить в тело Лиллиан, либо с самой Лиллиан что-то было не так. Перебирать причины последнего можно было бесконечно, но Солас не стал на этом сосредотачиваться, главное, что он мог погрузить ее куда-угодно и без особого труда. Лиллиан открыла глаза и встретила разочарованные глаза Истиметориэль, парящие над ней в клубах дыма. На мгновение Инквизитору показалось, что ее сейчас стошнит. Тело все еще сотрясалось от колебаний, в которые превратился душный, густой воздух. Истиметориэль мягко и аккуратно подняла ее за плечи и взяла за руку. Прикосновение было горячим и шершавым, словно уголь. Лиллиан почувствовала странный привкус во рту, ее сущность внутри словно расширилась, превращая тело во что-то огромное, болезненно жесткое, это было то странное ощущение из далекого, забытого детства, которое она никак не могла объяснить. Это было неприятно. — Кем бы ни был этот Корифей, энергия сферы, тронувшей тебя опасна, — Истиметориель с волнением посмотрела на красный символ на лбу Лиллиан. Она заботливо взяла платок и стерла его с кожи, очищая валласлин, притянувший значительную часть краски. — Боюсь, эта магия столь же необузданна, сколь и древна, и рано или поздно, она отравит твое тело, da'len… Лиллиан редко видела ее такой заботливой и встревоженной одновременно. Видимо дела действительно плохи. Губы Лиллиан, вопреки всему, вдруг начали складываться в улыбку. Как обычно. — Еще мне было видение, — Истиметориэль о чем-то безмолвно переглянулась с Ашарани. Девушка застыла с украшенным рунами жезлом в руке и кивнула. — Ты привлекла внимание богов. Я вижу тени, скользящие вокруг тебя, вижу кошмары. Фен`Харел ли восхитился твоим обманом, или Фалон`Дин следует за тобой, провожая к Завесе с помощью Якоря, но будь осторожна. — Обманом? — нахмурилась Лиллиан. — Вы же знаете, что у меня никто не спрашивал, прежде чем назвать меня Вестницей Андрасте. — Я знаю, da'len. Но у всякой лжи во благо есть своя цена. Молчание и потворство тоже harellan.* (друг обмана) — Ах, — Лиллиан раздраженно вздохнула и сама начала стирать киноварь с запястий. — А что же Гиланнайн? Я там Hanal'ghilan в ее честь нашла. Она не захотела прийти помочь? Истиметориэль с терпеливой досадой наблюдала за своей подопечной, которой всегда хватало сил оспаривать все, что ей говорили. Лиллиан всегда слушала только себя и свой сломанный компас. Когда она покинула шатер, Солас посоветовал ей как следует умыться, чтобы смыть с себя токсичную киноварь. Ему не терпелось высказать свои замечания и сурово пройтись по ритуалу, но Лиллиан это не было интересно. Настал момент финала. — Создатель покарал нас за то, что мы назвали Вестницей Андрасте коварное остроухое отродье! — кричал глашатай, вдохновляя толпу. — За то, что мы ослушались его заветов и посадили на трон язычницу, он наслал на нас болезнь. Дабы узрели мы, что наделали и воспротивились воле Лже-Вестницы, и покарали порочное семя эльфийского отребья. Узрите правду! Узрите свет! Язычники должны быть изничтожены. Того требует справедливость! Того требует Создатель! У Лиллиан к Создателю накопилось слишком много вопросов, но встречаться с ним в ближайшее время она не планировала, хотя всегда видела такую возможность. Время сомкнулось вокруг нее как купол, заставляя молча наблюдать за водоворотом страстей, в который людей затянули вопросы веры. Красный лириум, плескавшийся в колодце, лишь усилил и страсть, но не был повинен в глубокой ксенофобии. Камень брошенный в очередного эльфа, как плевок и искреннее признание в ненависти. Когда скромные городские эльфы устают терпеть, они вспоминают родное слово — Mien'harel. Что буквально означало «короткий клинок». Короткий клинок нужно уважать. Охотники Лавеллан ждали лишь сигнала к действию, стягиваясь к поместью герцога. Солас, стоящий рядом, тихо коснулся руки Лиллиан костяшками пальцев. Это было все, что она четко запомнила перед катастрофой. Дальнейшие события развивались то стремительно, но нарочито долго. Люди не хотели убивать. Некоторые. Может, слишком мало. Они стояли на тонкой грани принятия, ведь все, что они до этого делали, это скандировали чужие лозунги. Выступать наяву оказалось не так просто. Спасение ничего не стоит, если враг трусоват. Лиллиан, бегущая со всех ног к складам, минуя толпу, погруженную в смятение под градом стрел. Конница Герцога Антуана Викомского, сбивающая с ног целую группу людей. Эльфы не дали ему покинуть город. Лиллиан не успела вмешаться. Она срывала горло, пытаясь указать людям на красный лириум, его запасы, спрятанные во внутреннем дворе замка. Некоторые рабочие прислушались, но глядя на нее слишком неохотно, слишком мало. Управление стихиями Лиллиан никогда не давалось. Виной всему на этот раз — критическое недоверие. Рильвин. Разведчики пытались увести Инквизитора, но едва не пострадали первыми от стрел долийских охотников. В неразберихе никто не понимал, кто свой, кто чужой, вместо знамен — уши. Когда ворота распахнулись, и в Виком вошел отряд Инквизиции, Лиллиан осталось только упасть на землю. Она помнила, как прислушивалась к запахам, лежа на траве, когда перед глазами пролетела огненная стрела. Кассандра, хватающая ее за плечо, пытающаяся придать ей вертикальное положение. «Кинжалы это хорошо, но один меткий выстрел может спасти тебе жизнь!» Но он не спас! А дальше только мрак и презрение на лицах с родными чертами. Лиллиан старалась не смотреть на эльфинаж, превращенный в последний шаткий оплот спасения. Кровь и разбитые стекла везде. Устояли немногие. Но хоть что-то. Главный охотник клана, Руон, больше не скажет ей ни единого слова. — Да как ты не поймешь, что мы не хотим иметь дело ни с тобой, ни с твоей Инквизицией! — в сознание врезался голос Адлана, одного из охотников. Лиллиан была беспомощна перед его отчаянным криком и лишь молча смотрела в его остекленелый взгляд, треснувший под натиском беды. Гитлен, ее старый друг, прятал от нее глаза, сжимая в руках чужой лук, сломанный пополам. — Закрой пасть! Она за нас жизнью рисковала! Могла вообще не приезжать! «Надо же, Рильвин, наверняка и правда бы так сказала…» — Уходи, Лиллиан! Никогда не возвращайся! — Лиллиан, пора, — сказал Солас. Она открыла глаза. Спальня Скайхолда, до сих пор сотрясаемая трагедией, произошедшей в Викоме, где в результате восстания «под руководством Инквизиции» была перебита половина клана Лавеллан. Оставшаяся половина на время закрепилась в эльфинаже, чтобы объединиться с городскими собратьями для защиты и восстановления. Счет жертвам пожара в поместье Антуана Викомского пошел на десятки. Красный лириум был обнаружен и уничтожен, «эльфийский мятеж с заговором против всеми любимого правителя» приостановлен. Солас знал, она старалась. Просто в Лиллиан больше не было долийки, в ней был Инквизитор, и Скайхолд. За ней стояла мощь, которую она не могла осознать. — А ты можешь сделать так, чтобы они меня хотя бы там простили… — Лиллиан повернула голову и посмотрела на Соласа, сидящего у ее кровати на стуле. Ее голова раскалывалась от долгого забвения, а тело немело. — Во снах и воспоминаниях мы видим только то, что хотим увидеть, — вздохнул он, глядя на нее с искренним сожалением. — Ты хотела поговорить с подругой. Больше ничего. Солас знал, Лиллиан гуляла по снам не в поисках прощения, а в поисках наказания, ведомая опустошающей звериной тоской по Рильвин, которую она больше никогда не увидит. Как бы она снова ни попросила его, Солас твердо решил больше никогда не отправится в этот мрачный день. Лиллиан получила свой урок дважды, но, вероятно, обучалась в это время не тому, а может, не с теми. Она не умела манипулировать воспоминаниями, или не хотела. Ей удалось скорректировать некоторые свои слова, создать слепые зоны, но события оставались все те же. Кроме Скайхолда, идти ей больше некуда. Лиллиан ощущала во рту металлический привкус поражения. Ее глаза смотрели на Соласа. Он был проводником ко всему, что она ненавидила, ко всему, что любила, во что верила. Если не доверять ему, то кому еще.