Часть 41

POV Анечка Пока я вела войну внутри самой себя, параллельно пытаясь справиться с растущим чувством негодования от того, что моя собственная семья являлась для меня загадкой и агрессивным желанием узнать все, что было от меня сокрыто, во внешней войне, которую вела за меня Стася произошла перестановка сил. Это случилось в начале декабря и, честно признаться, я не могла вспомнить момент, когда начались изменения. Поначалу они не были заметны внешне, но я их уже чувствовала, ощущала кожей, ведь они витали в воздухе, как дождевая пыль, как запах зимы в пока еще по-осеннему теплом городе. Историк – я запретила себе произносить его имя даже мысленно – как всегда, задерживался, не успевая к началу факультатива. И, как всегда, возле кабинета на скамейке в ожидании учителя одиноко сидела Соня в обнимку с очередной книжкой. Секунду поколебавшись, я стремительно пересекла коридор и села рядом с ней. Без Стаси мне было некомфортно, то самое чувство, когда ты, привыкший всегда носить на спине рюкзак, решил куда-то отправиться без него. Пусто, холодно и… неправильно. - Что читаешь? – не понимаю, как так получилось, что эти слова сорвались с моих губ раньше, чем я успела об этом подумать. По всей видимости, Соня тоже удивилась, ведь раньше я с ней никогда не заговаривала первой и не стремилась продолжить диалог, если его начинала она. Всему виной отсутствие моего метафоричного рюкзака и инстинктивное желание прикрыть спину. - Анну Каренину, - отозвалась Соня и, словно в подтверждение своих слов, прикрыла книгу, демонстрируя обложку. Я улыбнулась краешком губ, отгоняя призрачно вспыхнувшее летнее воспоминание. - Нравится? – одноклассница кивнула. - Да, я по-женски понимаю Анну и полностью ее оправдываю, - отчеканила она звонким голосом и вдруг, будто испугавшись громкости собственного голоса, сжалась, втянув голову в плечи. - Вот как? – тихо произношу я, поощряя ее тем самым продолжить. - Да, - она вскидывает голову и свойственным ей жестом поправляет съехавшие очки. – Она столкнулась с осуждением общества, которое, кстати, было ничем не лучше ее, а местами даже хуже лишь потому, что она – женщина, и самое обидное, - Соня перевела дыхание. – Единственное, чего она хотела – любви. Я задумчиво прищурилась, глядя на книгу, любовно зажатую в руках девушки. - Ей не повезло влюбиться во Вронского, - сдержанно говорю я, переводя взгляд на лицо Сони. Ее широко распахнутые глаза простодушно смотрели на меня через стекла очков, сидящих на вдернутом маленьком, как кнопка, носу. Круглое лицо в обрамлении по-детски светлых, завивающихся от влажности волос придавало ее образу лишь большей наивности и неискушенности. Соня была симпатичной, но не той, за которой будут табунами бегать мальчишки, не давая прохода. Это прерогатива Маши и Светы. Ее красота будет оценена куда позднее, но оттого не станет менее значимой. - Почему? – искренне удивляется Соня, и ее брови взметаются вверх. – По-моему, он очень ее любил, просто не умел показать. - Если бы он ее любил, - я силой заставляю свое сердце биться ровно, но оно так и норовит начать отбивать чечетку на ребрах. – Он бы сумел это показать. И не стал бы ее так мучить. На этих словах глаза Сони чуть сужаются, она внимательно всматривается в мое лицо, а затем – улыбается. - Возможно, ты права, - соглашается она, пожимая плечами. – Я не сильна в любви. - Я тоже, - отзываюсь я тихо. - Слушай, - после непродолжительной паузы заговаривает Соня, заговорщически на меня поглядывая. – А это правда… ну, про тебя и Илью Андреевича? Я замираю, а внутри поднимается буря. Вокруг меня будто сгущаются тучи, настолько становится вдруг темно. - Нет, - цежу я сквозь зубы, а дружественное расположение духа улетучивается вместе с относительно сносным настроением. - Извини, - быстро выпаливает одноклассница, явно уловив приближающуюся угрозу. – Но, знаешь… Было бы круто на самом деле. Я ошарашенно на нее смотрю, не веря своим ушам. Она что, серьезно? Или издевается? Нет, ее ясные бесхитростные глаза просто не способны лгать. - Ну, знаешь, тайный роман с учителем и все такое, - продолжает она, сверкая глазами и мечтательно улыбаясь. – Плюс утереть нос Маше. Она ведь сохнет по нему все время, что он тут работает. Не знаю, что поражает меня в этой всей ситуации больше: ее слова или то, каким тоном она это говорит. Или то, что она вообще об этом говорит. - Ты странная, - только и выдаю я, совсем растерявшись и не найдя других слов. Не хотелось грубить этой девушке, выражающей сочувствие и понимание Карениной, настолько наивной, чтобы думать, будто Вронский действительно любил Анну. - В любом случае, это не важно, - Соня придвигается ближе и, снизив голос до шепота, хотя поблизости все еще не наблюдалось ни души, добавляет: - Я слышала, он собирается уходить. В области грудной клетки что-то кольнуло, а потом сжало. Это случалось каждый раз, стоило мне подумать, а уж тем более заговорить об историке – именно поэтому я не позволяла себе ни того, ни уж тем более другого. - В смысле? – я хмурюсь, стараясь придать лицу как можно более непринужденное выражение самой обычной ученицы, которая обсуждает с другой обычной ученицей самого обычного учителя. - Ну увольняется, - Соня многозначительно приподнимает брови. – Причин не знаю. В этот самый миг в коридоре раздаются шаги, и из-за угла появляется самый обычный учитель, а за ним – остальные сдающие ЕГЭ по истории. По всей видимости, поджидали его где-то в другом месте. Все это время я не смотрела на него. Ни на уроках, ни на дополнительных, ни в коридорах, когда мы случайно сталкивались в толпе. Я его, разумеется, видела, но не смотрела. Мне казалось, от одного неосторожного взгляда прямиком на него, особенно – в лицо, я умру. Распадусь на атомы, а атомы – на его составляющие, в результаты чего произойдет ядерный взрыв. Поэтому я всегда смотрела мимо или сквозь, словно он – призрак. По сути, для меня он и был призраком, лишь тенью прошлого, отчего-то преследующей меня в настоящем. Сегодня что-то пошло не так. В моей голове вертелись слова Сони о том, что он увольняется. Причин она не знала, а ведь именно они интересовали меня более всего. Так было с детства: что бы мне ни говорили, я всегда отвечала вопросом: «Почему?» и, если не получала ответа, хмурилась, складывала руки на груди, топала ногой и упрямо повторяла «почему», пока мое любопытство не оказывалось удовлетворенным, или внимание не переключалось на что-то другое. Родителей это бесило, но я помню их снисходительные улыбки. Я изо всех сил старалась переключить внимание на решение пробников по истории, но мысли вращались только вокруг этой новости. Почему он принял такое решение? Из-за меня? Я подняла голову, отклеивая взгляд от листка с пробником. Что будет, если я все же посмотрю? Вряд ли случится взрыв. Наспех брошенный взгляд, партизанский, как у вора, моментально возвращенный на место, в парту. Прислушиваюсь к своему учащенному сердцебиению, ощущениям, послевкусию. Оказалось, не так страшно. Я снова подняла глаза, на этот раз медленнее, вдумчиво и размеренно, стараясь уловить как можно больше деталей, запечатлеть их в памяти, чтобы потом анализировать, отыскивая на них, как на фотокарточках, все новые зацепки, те самые ответы на волнующие меня вопросы. Он выглядел подавленным, рассматривая какие-то бумаги, разложенные перед ним на столе. Брови сдвинуты, взгляд напряженный, как и поза, в которой он сидел, приложив одну руку пальцами к сжатым губам. О чем он думает? Мы не разговаривали с ним с тех пор, как расстались, только по учебе и крайне сухо, а ведь мне на самом деле так хотелось набрать этот заученный наизусть номер, когда я очередную ночь проводила без сна, что я заставила себя его забыть. Зашифровала все цифры, закрыла в ящик на семь замков и убрала в самый дальний угол моей памяти, туда же, куда когда-то спрятала воспоминания о маме. Если я не стану об этом думать, боль тоже отступит. И любую эмоцию касательно этого человека я намеренно преобразовывала в злость, будь то сожаление, тоска или грусть – все становилось злостью. Так и теперь, размышляя о том, что он действительно увольняется, то есть – снова сбегает, я начинала злиться. Злость закипала во мне, поднималась паром в разгоряченный рассудок, бурлила, как океан во время шторма, как масло в котле. Как же меня бесило. Буквально всё. Я едва смогла решить пробник и, швырнув его на учительский стол, последней вылетела из кабинета, даже не попрощавшись. Шаги эхом отлетали от стен опустевшего коридора, в них было столько злости. Нет, я так не могу. Разворачиваюсь и стремительно несусь обратно, не давая себе возможности обдумать свой импульсивный поступок. Плевать. - Ты не можешь уволиться! – с порога заявляю я, с грохотом закрывая за собой дверь. Недоумение, удивление, шок. Это отображается на его лице так явно, что я мысленно усмехаюсь – как же легко его прочесть, он словно прозрачный – насквозь видно. - Ты не можешь уволиться, - повторяю я уже спокойнее, но по-прежнему твердо, будто отдаю команду хорошо выдрессированному псу. Как бы то ни было, поводок так и остался у меня в руке. - Аня, я… - начинает он, прочистив горло, но я не даю ему закончить и перебиваю, раздраженно мотнув головой. - Нет, слушай, - я с силой опускаю ладонь на парту. – Ты всегда говорил мне, чтобы я перестала сбегать, а теперь посмотри на себя! Ты сам постоянно сбегаешь, только и делаешь, что сбегаешь, как трус! Хватит уже! Он выжидающе на меня смотрит, а я в образовавшуюся паузу могу вблизи разглядеть его лицо. Уставшее, с отросшей щетиной на щеках и подбородке, залегшими тенями под глазами. В его взгляде читается вопрос: закончила? Я вздергиваю подбородок: закончила. - Аня, - произносит он осторожно, наблюдая за моей реакцией и, убедившись, что я не собираюсь продолжать свою гневную тираду, выдыхает. Устало, как мне кажется. – Кто тебе это сказал? - Услышала, - уклончиво отвечаю я. – От ребят в классе, - и это почти правда. - Что ж.. – снова вздыхает и откидывается на спинку стула. – Это не правда. Я не собираюсь увольняться. Я растерянно моргаю. - Не собираешься? – и вот мой голос звучит уже не так уверенно, не так яростно, но всё ещё с привкусом битого стекла на языке. - Не собираюсь, - он утвердительно кивает, больше ничего не добавляя. Теперь он смотрит с интересом, и так было всегда. Он всегда наблюдал за мной, как за зверушкой в цирке, с немым вопросом: и что она дальше учудит? Создаваемые им условия всегда выводили меня из привычного состояния равновесия, и мне приходилось импровизировать, выкручиваться, прыгать на скакалке задом наперед, стоять на голове и постоянно оборачиваться на него: я всё делаю правильно? И он подбадривал меня улыбкой. Поводок всегда был двусторонним. - Хорошо, - это единственное, что я могу выдать. Хочется развернуться и выбежать из кабинета, чтобы никто не стал свидетелем моей глупой ошибки, но что-то меня удерживает. Возможно, его взгляд, а возможно – я знала, что тогда он мягко рассмеется и скажет, что я снова сбегаю. - Я тогда пойду, - я вежливо киваю. – Прощу прощения за беспокойство. - Я тоже уже заканчиваю, - зачем-то говорит он, поднимаясь с места, но не решаясь сделать шага в мою сторону. Мы замираем. Между нами – полтора метра и сотня воспоминаний, мелькающих, как в дешевой мелодраме, почти осязаемых, оседающих на кожу мурашками. - Давай, я тебя подвезу? – предлагает он, а я не уверена, что не из вежливости. - Нет, спасибо, я на такси, - отказываюсь, не из вежливости. Я разворачиваюсь и делаю шаг к двери, потом еще один, а внутри что-то ломается, падает и снова скулит. Я чего-то жду. В коридоре пусто и тихо, и мне почти хочется вернуться, оказаться в его машине наедине и узнать, что было бы дальше, к чему бы это привело. Ведь мама с папой все же поженились. Ощущение недосказанности и недоделанности грузом лежит на плечах, и только усевшись на заднее сиденье такси, я понимаю – уходя, я ждала его руку на моей руке и «Аня, подожди». Если бы он это сделал, я бы… не ушла? А он просто отпустил. Первой сдалась Света. Я помню, как она призраком подплыла к нам в коридоре, специально дождавшись, пока Маша скроется за углом. - Аня, можно тебя? – прошелестела она, съеживаясь под моим взглядом. Мне тогда стало ее жалко. Выглядела она совсем не такой уверенной, какой казалась раньше: обесцвеченные волосы без укладки были собраны в низкий хвост, передние пряди выбились, лицо без признаков косметики, кроме чуть смазанной под глазами туши, было бледным и уставшим. - Маша была не права в том, что сделала, мне стыдно, что я поддержала ее, - выпалила она на одном дыхании, то и дело косясь на грозно замершую за моим плечом Стасю. – Прости меня. Эта девочка выглядела сломленной. - Ладно, - коротко бросила я, небрежно дернув плечом. И ушла. Возле туалета меня нагнала Станислава с красочно написанным на лице возмущением. - Ты совсем? – она схватила меня за руку, и я оказалась приперта к отделанной холодной кафельной плиткой стене туалета. – Объяснишь? - Во-первых, не дергай меня так, - едко выплюнула я, отталкивая Стасю и отклеиваясь от стены, брезгливо поморщившись. - Извини, - она отступает, поднимая ладони. - Спасибо, - я расправляю помявшийся рукав рубашки. – Свету оставь, она нам не враг. - В смысле «оставь», Аня? – в ее взгляде вспыхивает ярость, и я вижу, как она едва сдерживается, чтобы не сорваться на крик. – Если ты, вдруг забыла, что они сделали, я тебе напомню. - Я помню, но, если ты вдруг не слышала, она извинилась и признала свою вину, - на мои слова Стася лишь презрительно фыркает и закатывает глаза. - Не верю ни единому слову, - сквозь зубы цедит она. - Ты никому не веришь, - парирую я, вызывая еще одну злобную усмешку. – Но давай просто посмотрим, что будет дальше, ладно? Я устала от этого постоянного напряжения. Девушка молчит, мрачно глядя себе под ноги и ковыряя край плитки носком ботинка. Я слышу ее напряженное дыхание, вижу, как вздымаются и опускаются ее плечи, чувствую ее смятение и внутреннюю борьбу. - Ладно, - наконец соглашается она. – Но, учти, - я тебя предупреждала. - В случае неудачи буду виновата я, - я утвердительно киваю и протягиваю руку, легонько погладив Стасю по плечу. – Спасибо. - Да иди ты, - бурчит она себе под нос, но через секунду все же кривит губы в ответной улыбке. Дома всё было по-прежнему – тишина и одиночество. Папа, как всегда, пропадал на работе, а я подолгу просиживала за уроками, решением пробников и написанием очередного варианта итогового сочинения. Как сейчас помню свою полутемную комнату с ярко-горящей настольной лампой, в общей бездыханности квартиры тихо играет музыка, включенная на ноутбуке – Bon Iver - «Rosyln» - для меня эта песня навсегда останется пропитанной тоской и дождем. Аккуратные стопки учебников, разложенные листы А4. Я тогда постоянно мерзла и куталась в старый мамин свитер, натягивая рукава на пальцы, откинувшись на спинку стула и устремив невидящий взгляд в окно. В эти моменты мне было спокойно, но сердце отчего-то болезненно сжимается, стоит лишь на секунду погрузиться в воспоминания. Никогда не думала, что наступит день, и мне захочется вернуться в свои семнадцать. Тогда всё было куда проще, несмотря на тяжесть в сердце. - Не понимаю, что ей надо? – тихо прошипела Стася мне на ухо, когда Света, изменив своей привычке, уселась за парту прямо перед нами и принялась раскладывать вещи. Я нахмурилась и пожала плечами. Света всегда сидела вместе с Машей, и я не думала, что ее извинение автоматически прерывало их дружбу и являлось стартом для дружбы с нами. Это было, как минимум, странно. Но, если честно, я и правда слишком устала постоянно переваривать в голове одни и те же мысли, поэтому решила просто… пустить все на самотек. Для меня это тоже было несвойственно, как для человека, стремящегося к непрерывному контролю над своей жизнью и всем в ней происходящем, но, будем честны, всё уже давно вышло из-под моего контроля и совершать попытки вернуть его – значило бы заниматься самообманом. - Крем для рук? – Света с непринужденным видом повернулась к нам и протягивала раскрытый тюбик с кремом. Сегодня она выглядела чуть менее утомленной, волосы были по-прежнему собраны в хвост, но концы – привычно подкручены, на щеках играл искусственный румянец и переливался серебристый хайлайтер. Даже губы изогнулись в чем-то наподобие смущенной улыбки. - Из-за отопления кожа сильно сохнет, - продолжала она, делая вид, что не замечает нашего замешательства и откровенного шока в глазах. – Давай сюда руку. Не дожидаясь, пока я как-то отреагирую, она сама тянется и берет мою ладонь в свою, выдавливая на тыльную сторону небольшую горошину крема. То же самое она проделывает с ошалевшей Станиславой, на которую мне теперь было страшно смотреть. Зная ее характер, она может воспринять это как личное оскорбление. - С-спасибо, - сдавленно выдаю я, принимаясь вяло распределять крем по рукам. – А ты… - вопрос никак не мог сформироваться, поэтому мне пришлось замолчать. - А какого хрена здесь творится вообще? – а вот к Стасе дар речи и способность соображать вернулась гораздо раньше, чем ко мне и даже раньше, чем мне бы того хотелось. Руку с кремом она держала перед собой, будто та была чем-то испачкана, глаза широко раскрыты и мечут молнии. - Да так, - Света пожимает плечом, ничуть не смутившись Стасиной реакции. – Дружеская забота, ничего такого. Не волнуйся, крем не отравлен, – и отворачивается, взмахнув напоследок хвостом светлых волос. - Оригинально, - отзывается Стася с иронией в голосе и качает головой. – Раньше мне больше нравилось. - Потому что тебе привычнее, когда тебя все ненавидят, - я придвигаюсь ближе к подруге, чтобы нас не было слышно на передних партах. - А тебе привычнее, когда тебя не замечают, - парирует она. - И не поспоришь, - соглашаюсь я и отвечаю на Стасину усмешку. Внезапно шум в классе стих, принуждая тем самым замолчать и нас, и поднять головы в поиске причин – ведь учителя еще не было на месте – и наткнуться взглядом на замершую в дверях Машу. Она выглядела злой и растерянной одновременно, глядя то на Свету, занимавшую парту прямо перед нами, то на нас. Девушка неуверенно дернулась, будто намереваясь сделать шаг, но снова замерла в нерешительности – куда ей идти? Вместо ответа Света с демонстративным грохотом водрузила свой рюкзак на соседний стул, отрезая тем самым своей уже, по всей видимости, бывшей подруге путь в нашу сторону, и одновременно решая ее дилемму. Лицо Маши дернулось. Она обвела взглядом притихший класс и, резко развернувшись на каблуках, стремглав выбежала из кабинета, даже не хлопнув дверью. Последнее, что я видела перед тем, как она отвернулась – её предательски дрожащий подбородок, поджатые губы и глаза, в которых смешались в безумстве злость и затаенная обида. Никто за ней не последовал.