Часть 42

POV Аннушка - Дорогие мои ученики, - Иван Павлович, наш директор, стоял возле доски с нарочито жизнерадостным выражением лица, сопровождающим его почти всегда и везде, активно жестикулируя и обводя притихший класс маленькими влажными глазами, глядя поверх очков. – К великому сожалению, ваша Анастасия Сергеевна, ушла на длительный больничный, - он трагично возвел руки к потолку и, не дождавшись от нас того же, продолжил. – Русский язык и литературу у вас будет преподавать второй учитель, Юлия Владимировна, а вот классного руководителя для вас мы не нашли, - вот теперь все дружно встрепенулись и стали встревоженно переговариваться, а Иван Павлович, будто только этого и ждал, удовлетворенно улыбнулся и, чуть помедлив, торжественно произнес: - Однако, так мы это оставить не можем, поэтому временно исполняющим обязанности классного руководителя будет Илья Андреевич, ваш преподаватель истории. Директор выжидающе замолчал – мы тоже. Нашего класса история Ильи Андреевича и.. меня коснулась особенно сильно, напрямую, поэтому ребята просто не знали, как реагировать. С другой стороны, что оставалось делать школе? Я помню, Илья говорил мне, что он – единственный учитель, отказавшийся брать классное руководство, и естественно, что в такой ситуации было самым разумным обратиться к нему. Тем более, что наш инцидент удалось замять. - Что ж… - Иван Павлович, хлопнул в ладони, так и не получив от нас обратной связи. – Теперь по всем вопросам можете обращаться к Илье Андреевичу, вы с ним уже знакомы, поэтому проблем возникнуть не должно. Хорошего дня, ребята, учитесь хорошо! – и, несколько раз кивнув классу напоследок и ответив на недружное «до свидания», вышел из кабинета, аккуратно притворив за собой дверь. - Пиздец, - комментирует Стася мне на ухо, и я согласно киваю. По-другому и не скажешь. - Ты в порядке? – спрашивает Света, поворачиваясь к нам всем корпусом и в упор глядя мне в глаза. – Не будет неловко? - С чего бы? – непринужденным тоном отзываюсь я, пожав плечом. Она не отвечает, лишь уголки ее губ приподнимаются в снисходительной улыбке, а во взгляде читается понимание. Меня пугает это выражение, которое появляется на ее лице каждый раз, когда дело хотя бы косвенно касается Ильи. Будто она всё знает. За это время я уже привыкла к тому, что в школе нас было трое, но на самом деле это ощущалось как «мы и Света». Света всегда садилась рядом на уроках, она всегда присоединялась к нам во время походов в уборную и в курилку, она стояла рядом с нами в коридоре, ожидая, пока откроют кабинет, но она никогда не становилась третьей в нашем «мы». Она не была «нами», и вскоре поняла, что, говоря «мы», мы подразумевали меня и Стасю. Удивительно, но спустя несколько дней, как Света стала проявлять к нам дружеское расположение, изменился и весь остальной класс. Я чувствовала, как холод и ненависть, ранее направленные на меня, изменили вектор, и теперь под прицелом оказалась Маша. После того, как в столовой к нашему столу неожиданно присоединились Егор со своей компанией шестерок и еще несколько ребят из класса, Маша окончательно потеряла лицо. В прямом смысле этого слова. Она словно пропала, растворилась, перестала существовать как энергетический сосуд, стала лишь прозрачной оболочкой, призрачно странствующей по школе. Возможно, мне бы следовало радоваться такой перемене, но отчего-то мне было совсем не радостно. Я всегда бежала от людей, но они меня то и дело настигали, хотели сблизиться, хотели дружить, хотели узнать мое мнение по тому или иному поводу, всегда чего-то хотели, хотели, а я хотела, чтобы меня оставили в покое. Первым человеком, которому удалось по-настоящему со мной сблизиться была Стася. Вторым был Илья. И мне этого было более, чем достаточно.

***

- Не знала, что ты куришь, кстати, - задумчиво тянет Света, выпуская изо рта серое облачко дыма в такое же серое небо. - Не курю, - мрачно отзываюсь я, глядя на тлеющую сигарету, зажатую между тонкими побледневшими от холода пальцами. Моими пальцами. - Тебе показалось, - Стася иронично усмехается, и на первый взгляд может показаться, что она издевается над Светой, но по ответной ухмылке последней я понимаю – издеваются сейчас надо мной. - Нужно номер на новый год готовить, - с прежней задумчивостью произносит Света, глядя куда-то вдаль. – Обычно начинали в начале месяца, а нынче итоговое было, теперь уже времени мало осталось. - Удачи, - в унисон отвечаем мы, даже не переглянувшись, будто обе знали, что так будет. - Ты тоже будешь танцевать, Ань, - она смотрит на меня так, словно всё уже решено, я же – словно она сошла с ума. - Нет, - отрезаю я. - Да, - она рубит. Голосом, взглядом, с плеча. – Машка не станет выступать, нам не хватает одной девочки для рисунка. - Возьми Станиславу, - я пихаю в бок ехидно хихикающую подругу, заставляя ее подавиться воздухом. - Стася? В платье? – Света скептически изгибает бровь, окидывая ту взглядом с головы до ног. – Нам тогда сразу в «Дю Солей». Стася взрывается хохотом, я тоже не могу сдержать улыбки. Мы по очереди бросаем бычки в отверстия на крышке сточного люка и, кутаясь в тонкие пальто, шагаем к школе. Тогда декабрь ощущался спокойствием после удачно написанного сочинения, предвкушением Нового Года и ожиданием долгих каникул. Он оставался привкусом Мальборо с двумя кнопками на языке, ментоловой жвачки – после. От наших волос пахло табаком, от пальцев со сколотым по краям лаком – тоже, мы замазывали следы бессонных ночей под глазами консилером и красили ресницы тушью, а потом, забыв о ней, терли глаза, оставляя под ними следы еще хуже, чем замазанные. Мы носили улыбки с яркой помадой на обветренных губах, а в сумках – влажные салфетки, чтобы стереть, если наругают учителя. Наш смех повисал в холодном воздухе клубами пара, мы не надевали шапки, боясь испортить прически, и совершенно наплевав, что они уже испорчены промозглой сыростью Петербурга. Нам было по семнадцать, мы считали себя взрослыми, надевая туфли на высоком каблуке. Теперь мы уже не станем носить капроновые колготки в минус двадцать.

***

Едва мы успели вздохнуть с облегчением после того, как итоговое сочинение свалилось с наших хрупких плеч и были объявлены оценки за него, начались крайне раздражительные репетиции номера к Новому Году. Меня раздражало, что я не проявила достаточной стойкости и позволила Свете уговорить меня принимать участие, так еще и поставила она меня в пару не с кем-то, а с главным извращенцем класса – Егором, который то и дело норовил скользнуть своими липкими ладонями ниже моей талии. Конечно, после того как ему прилетела дюжина угроз о скорой расправе от меня, Стаси и Светы, он перестал так делать, но ощущения все равно оставались не самыми приятными. Я ненавидела, когда ко мне прикасаются посторонние, тем более – посторонние парни, а танец был парным под дурацкий вальс из «Анастасии», со всеми прелестями поддержек и касаний в почти интимных местах. Так еще и Илья Андреевич как классный руководитель должен был присутствовать на каждой репетиции и подходил к своей обязанности с раздражающей ответственностью. - Аня, ну обними ты его за шею, в чем проблема?! – вопит Света, уже в сотый раз приостанавливая репетицию из-за меня. Раздражение вырывается сдавленным рыком откуда-то из груди. Хочется со всей силы оттолкнуть партнера и убежать, спрыгнув прямо со сцены. Вместо этого стискиваю зубы и одеревенелыми руками делаю то, что от меня требуют, бросая случайный взгляд в зал, откуда за нами наблюдает один единственный зритель. Он смотрит прямо на меня. Зеленые с прищуром глаза внимательно наблюдают за чужими руками, лежащими на моей талии, за моими руками на чужих плечах, следят за каждым движением и вдохом. Черт возьми, проверял бы лучше свои тетрадки! - Хочешь погулять после репетиции? – раздается над ухом голос Егора, и я вздрагиваю, когда его дыхание касается моей кожи. Поспешно отодвигаюсь, насколько позволяет танец. - Не хочу, спасибо. - Да брось, со Светкой же подружились, - его пальцы крепче сжимаются на моей талии, из-за чего я не успеваю сделать поворот и наступаю ему на ногу. - Мы не… это совсем другое, - я раздосадованно выдыхаю и выпутываюсь из ненавистных объятий. – Свет, я не могу! - Что опять?! – вопит она, выходя из своей пары, танцующей в первом ряду. – До выступления неделя осталась, никаких «не могу»! Она стремительно приближается, угрожающе сдвинув брови к переносице и раздувая ноздри. Несмотря на невысокий рост и хрупкое телосложение, выглядит она внушительно и даже опасно. - Что опять у вас случилось? – с истерикой в голосе спрашивает она, остановившись рядом и уперев руки в бока. Выбившиеся из хвоста светлые волосы растрепались и встали дыбом, придавай ей сходства с Горгоной – казалось, одним взглядом она может обратить нас в каменные изваяния. - Он… - начинаю я, но не успеваю договорить, как Света со всего маху ударяет Егора кулаком в плечо. - Сколько можно уже, Егор?! – кричит она на застывшего в растерянности парня. – Веди себя нормально, а не то я тебя убью, клянусь Богом! Если Света поклялась Богом, значит все серьезно, и крестик на ее груди – тому подтверждение. Это поняла не только я, поскольку Егор и вправду стал вести себя нормально. Несколько раз репетиции посещала и Стася, но преимущественно, чтобы надо мной посмеяться, нежели поддержать. Как-то я даже натравила на нее Свету в очередном приступе истерии, мести ради, слишком уж раздражало меня ее ухмыляющееся лицо. Не только же ей позволено злорадствовать. Как бы я ни отрекалась от общественных мероприятий, ни противилась участию в них, я не могла отрицать, что с момента начала репетиций дышать стало легче. Да, не хотелось задерживаться на целых два, а то и три часа после уроков, не хотелось ощущать прикосновения Егора, не хотелось возвращаться домой затемно, а потом еще до ночи сидеть за уроками и решением пробников, но… я снова чувствовала себя живой. Или, как минимум, причастной к жизни, что тоже неплохо.

***

- Ты чего тут сидишь? – задумавшись, не услышала приближающихся шагов, а потому внезапно раздавшийся сбоку голос застает меня врасплох. Илья обходит скамейку, на которой я сидела, устремив взгляд в окно, за которым крупными хлопьями падал снег. Первый снег в этом месяце. - Жду такси, - отзываюсь я не без доли тоски в голосе. – Задерживается из-за снега. - Понял, - Илья кивает и замолкает в нерешительности. Я и без того знаю, что он сейчас скажет. - Тебя подвезти? Я оглядываюсь по сторонам, будто в страхе, что за нами кто-то мог наблюдать, но школа уже давно опустела. Казалось, единственными живыми существами в этом безмолвном, покрытом снежным одеялом царстве были мы. Снег всегда нагонял на меня тоску. Спокойную, меланхоличную, задумчивую. Может, поэтому я согласилась? А, может, я согласилась лишь потому, что на репетиции крайне неудачно подвернула ногу, и теперь каждый шаг отдавался острой болью в слегка припухшей лодыжке. - Сильно болит? – спрашивает Илья, когда я, не сумев сдержать болезненный стон, спускаюсь с последней ступеньки школьного крыльца, которое впервые кажется мне слишком высоким и даже лишним. Можно было обойтись и без него. Он сегодня сам стал свидетелем нашей с Егором фееричной поддержки, закончившейся моим не менее фееричными падением. Вообще – Егор меня просто уронил, а я не успела нормально сгруппироваться, поэтому рухнула прямо на внешнюю сторону стопы, сильно ее вывернув. Стиснув зубы, репетицию закончила, я ведь все-таки много лет занималась фигурным катанием, привыкла падать, подниматься и продолжать тренировку, как ни в чем не бывало, но вот благополучно добраться до дома на общественном транспорте я уже бы не смогла. А тут этот снег… - Нет, - вру я, но тут же морщусь, перенося вес на вывернутую ногу. На самом деле очень больно, но внутренний критик упрямо твердит, что, если признаюсь в боли – признаю собственную слабость. Поэтому я снова стискиваю зубы. Всегда. В следующий момент мои ноги одновременно отрываются от земли, и я оказываюсь подхваченной под спину и колени, машинально обвивая левой рукой плечи Ильи. Изумленно смотрю на его напряженный профиль, находящийся слишком близко. - Что ты делаешь? – испуганно шепчу я, начиная озираться по сторонам. – Нас увидят. Поставь меня немедленно! - Нет, - спокойно отзывается он, невозмутимо продолжая путь со своей ношей. - Отпусти меня! – возмущение вырывается наружу. И на секунду я смешиваюсь, не понимая, что возмущает меня более всего: то, что меня против моей воли несут на руках, как неодушевленный предмет или то, что мое сердце начинает слишком яростно колотиться в груди, сойдя с ума от этой непозволительной близости. – Илья, - выдыхаю я, и его имя, потерявшись в клубе пара, замирает в холодном, наполненном снежинками воздухе. Он улыбается, щуря глаза, а я снова забываю, как дышать. Не думала, что мое сердце еще способно выделывать такие кульбиты. - Поедем в травмпункт? – спрашивает он, усадив меня на пассажирское сиденье и заняв свое, водительское, но до меня не сразу доходит смысл сказанных им слов. - Что? – растерянно переспрашиваю я и трясу головой в попытке вернуть себе рассудок. – Нет, домой. - А как же твоя нога? - Ерунда, - я небрежно дергаю плечом. – Само пройдет. - Не думал, что ты из тех, кого не затащишь в больницу, - с теплой улыбкой говорит Илья, глядя в зеркало заднего вида. - Я полна сюрпризов, - эта фраза могла бы считаться флиртом, не будь она сказана настолько невыразительным тоном. - Что правда, то правда, - он говорит это скорее для самого себя, мысли вслух, но я становлюсь их невольным свидетелем. - Ты не обязан меня подвозить, - спустя несколько минут напряженного молчания произношу я, чувствуя в груди колыхания чего-то, что начало вдруг расцветать, чего-то, что я так старательно душила все это время. Оно ожило. - Я знаю, - просто отзывается он, не глядя на меня. – Я хочу. - Если нас кто-то видел… - начинаю я, но Илья не дает мне закончить. - Тебя волнует только это? – его взгляд устремлен на заснеженную дорогу, и я понимаю, что так правильно, но мне хочется, чтобы – на меня. Он, словно прочитав мои мысли, стреляет глазами в мою сторону, и ощущается это, правда, выстрелом. От которого я почему-то не умираю, а начинаю дышать. - Не только, - упрямо отрезаю я, пытаюсь найти другие причины, но, увы. По всей видимости, Илья понимает мои метания, поэтому усмехается краем губ. Мне всегда казалось, что он видит меня насквозь, и ему остается лишь умело дергать за ниточки, подобно кукловоду, чтобы я исполняла то, что он хотел. Как бы я этому ни противилась, все складывалось само собой. - Спасибо, - тихо благодарю я, когда Илья паркуется возле парадной. Мы сидим в тишине, радио замолчало, когда он заглушил двигатель автомобиля, и эта тишина чесалась где-то в районе грудной клетки раздражением. – Зайдешь? - Приглашаешь? – его бровь изгибается, моя – повторяет. Папа, как всегда на работе, и когда мы поднимаемся в лифте – снова в напряженной близости друг от друга – я понимаю, что впервые пригласила его к себе домой. Забавно, что это произошло теперь, когда мы расстались. - Проходи, - бросаю я, разуваясь и принимая из его рук куртку, пристраивая ее на вешалку рядом со своим пальто. Он с интересом рассматривает интерьер, вертит головой в разные стороны, скользит взглядом по стенам, потолку, гладкой столешнице из красного дерева, знакомясь с пространством, будто оно может что-то ему рассказать о жильцах. Останавливается возле стула, взглядом спрашивая разрешения – я киваю – он садится. - Чай, кофе? – почему-то я знаю, что он ответит, это ведь так очевидно, что по моим губам пробегает улыбка еще до того, как он произнесет эти слова. - Потанцуем? – и по его тону понимаю, что он знает, что я ожидала этого. Странно осознавать, что на самом деле ты настолько хорошо знаешь человека, что можешь узнать его мысли по тону голоса, мимике и даже одному короткому взгляду. Еще страннее понимать, что это знание взаимно. - Пойду переоденусь, - поставив чайник, удаляюсь в свою комнату, где меня накрывает осознание собственного поступка. Что я делаю? Зачем я пригласила его к себе? Если Стася узнает, она меня убьет, буквально прикончит, а потом придет и по душу Ильи, только его смерть будет гораздо более долгой и мучительной, чем моя. Себя я вдоволь помучаю сама сегодня ночью, когда снова не смогу уснуть, прокручивая в голове события дня, сгрызая себя за собственную тупость и безрассудство. С другой стороны… На кухню к Илье я вхожу уже переодетая в короткие домашние шорты и футболку, шествую к столу для готовки, не глядя на него, но чувствуя каждой клеточкой своего тела его взгляд. По спине пробегают мурашки, а в животе зарождается прохладный трепет, мешающий нормально дышать, но мне нравится. Чайник уже вскипел, я тянусь на верхнюю полку шкафа за гостевой кружкой, но на то она и верхняя полка, чтобы до нее нельзя было так просто дотянуться. Мне приходится закинуть колено на столешницу и привстать на нее. Слышу позади напряженный вздох, явно вырвавшийся неожиданно, а потому поспешно спрятанный за покашливанием. Оно тоже выходит неловким. - Давай помогу, - раздается какой-то неестественно низкий с неприсущей ему хрипотцой голос Ильи совсем близко, и в следующий момент чувствую теплую ладонь на талии. Его пальцы касаются кожи, оголенной от приподнявшейся футболки, а когда он тянется вверх через меня к полке, прижимается грудью к моей спине. Я замираю в этой непристойной позе с отставленной пятой точкой как раз на уровне его паха. Чувствую, как щеки начинают пылать, как внутри все органы сжимаются до размеров атома, как его дыхание тревожит волосы на виске, щекоча мою щеку. Шумно выдыхаю, нет я не могу, просто не могу, этому противостоять. Я должна бы его ненавидеть или, как минимум, быть к нему равнодушной, а вместо этого позволяю его руке скользить по бедру закинутой на стол ноги. - Эта кружка? – тихо бормочет он мне на ухо, прижимаясь губами к волосам, но мой затуманенный рассудок не сразу может разобрать смысла сказанного. - Ага, - заторможенно выдаю я, неосознанно подаваясь назад, тем самым сильнее прижимаясь к его груди. - Как твоя нога? – его рука соскальзывает к лодыжке, мягко ее поглаживая, а я уже успела забыть о больной ноге. – Нужно приложить лед. - Само пройдет, - выдыхаю я, наслаждаясь запретными прикосновениями. Поворачиваю голову и натыкаюсь на его губы в паре сантиметров от своих. Его малахитовые глаза прикованы к моим пересохшим губам, и когда я провожу по ним языком, замечаю, как расширяются зрачки. На мгновение в голове вспыхивает поток мыслей: как так получилось? – что я делаю? – мне не стоит этого делать! А потом он впивается в мои губы жадным поцелуем, и все мысли враз улетучиваются, оставляя лишь разгоряченный пульсирующий орган вместо мозга. Не помню, как оказываюсь сидящей на столе, обвив руками шею учителя, блуждая ладонями по его широким плечам, таким знакомым, зарываясь пальцами в волосы на затылке, чуть царапая короткими ногтями нежную кожу. На это он отвечает сдавленным утробным рычанием и кусает мои губы – я лишь сильнее впиваюсь ногтями. Мы пару раз стукаемся зубами о зубы друг друга, в пылу страсти или агрессии, наполняющей наш поцелуй. Мне хочется разорвать на нем одежду и его самого – тоже, хочется объять его пламенем и смотреть, как он сгорает, и я вместе с ним. Хочется царапать и кусать, сделать так больно, чтобы он физически ощутил то, что сделал со мной когда-то. Если бы могла, я бы убила его. Такая больная страсть. Он с силой сжимает пальцами мои бедра, оставляя красные следы на бледной коже, притягивает меня ближе к краю стола, чтобы я почувствовала его желание через грубую ткань джинсов. Его ладони скользят под футболку, сначала за спину, ловко справляясь с застежкой лифчика, затем прямиком к груди, забираясь под чашечки и несильно сжимая. С моих губ срывается стон, который он ловит очередным поцелуем. Вдруг раздается звук моего рингтона на телефоне, и я вздрагиваю, застигнутая врасплох резким звуком, безжалостно сбрасывающим меня с небес, на которых я уже кувыркалась с учителем в постели, на землю. В реальность, где я сидела на столе, раздвинув ноги, с раскрасневшимися и горящими от поцелуев губами, и расстегнутым лифчиком. Разве так должна вести себя та, кем меня воспитывали родители?! Я отталкиваю Илью рукой и резво спрыгиваю со стола, едва не упав от приземления на больную ногу, давшую о себе знать в этой самой реальности, но Илья успевает придержать меня за локоть. - Стася? – отвечаю я, бросая на учителя вопросительно-удивленный взгляд, будто он мог рассказать, зачем она мне звонит. - Пупсик, можешь меня забрать? – доносится из динамиков хриплый голос подруги, и мое сердце падает. Что-то случилось. - Что ты опять натворила? – звенящим от беспокойства голосом спрашиваю я. – Не важно, говори адрес! Илья все это время стоит, привалившись пятой точкой к столешнице, где минуту назад сидела я, и вид у него, мягко говоря, разочарованный. Дыхание все еще не восстановилось, поэтому его грудь часто и сильно вздымается, брови сдвинуты на переносице, и все его лицо выражает недовольство и некоторую растерянность. Глаза неотрывно наблюдают за мной, неловко топчущейся на месте в паре метров. - Стася попросила ее забрать, - докладываю я, сбрасывая вызов и в нерешительности замирая перед парнем. Стоит ли мне подойти? Или сразу пойти одеваться? Он сжимает челюсти, играя желваками, затем ерошит и без того растрепанные моими стараниями волосы, и тяжело вздыхает. - Хорошо, - просто отвечает он, делая шаг ко мне. – Я отвезу. Он бережно берет меня кончиками пальцев за подбородок, приподнимая голову, тем самым заставляя заглянуть ему в глаза. Какое-то время молча сканирует взглядом, отыскивая ответы на какие-то личные внутренние вопросы. - Все в порядке? – осторожно спрашивает, наконец, чтобы убедиться. - Да, - я пожимаю плечом. – Наверное. - Наверное, - повторяет он, нахмурившись. – Мы об этом поговорим, ладно? Обо всем. - Ладно, - соглашаюсь я и зачем-то кладу ладони ему на талию. Он склоняется и легонько касается губами моего лба. - Собирайся, я подожду. Киваю и со всей доступной для меня скоростью ковыляю к себе, по пути застегивая лифчик и обещая самой себе, что сегодня я уж точно не стану думать о том, что произошло. Возможно, вообще не стану, никогда. Пусть будет, как будет, а если начну думать – точно сойду с ума. Мне еще Стасину задницу вытаскивать.