Первый чай

День выдался солнечным, но прохладным. Они выехали за пределы Манхэттена, посмотрели на Янки-стэдиум снаружи… Кристоф сказал: «Нет, ну, наш Олимпийский — вот это стадион», на что Ульрике картинно закатила глаза. После стадиона они пошли гулять по Нью-Йоркскому Ботаническому Саду. Кристоф то и дело натыкался взглядом на зелено-оранжевые вывески зоопарка Бронкса, но не сразу смог найти главные ворота, чтобы купить билет. В конце концов, они зашли на территорию, когда кормежка уже закончилась, поэтому все главные хищники, уже сытые, прятались в глубине вольеров. Кристоф немного расстроился, а Ульрике, совершенно не переживая, сидела на скамейке, ела мороженное и рассматривала табун жирафов. — Никогда не видела жирафов, — призналась она, когда он все же подсел к ней. — Ты знаешь, что у них в шее столько же позвонков, как и у нас? Кристоф посмотрел на то, как жирафные шеи покачивались при ходьбе туда-сюда, как у голубей, и с сомнением свел брови. — Ну, я серьезно! — Ульрике засмеялась. — У всех млекопитающих их семь. Атлант — он самый первый, поддерживает череп, потом осевой — для вращения головы, последний вот тут, — она протянула ладонь и зарылась под воротник его рубашки, чтобы помять ему основание шеи. Кристоф тут же вжал голову в плечи, — это выпирающий позвонок. А между ними… — и тут Ульрике произнесла слова, похожие на музыкальные интервалы, — но для простоты мы называем их С1, С2, С3, и так далее. Каждый раз, когда она говорила о чем-то научном, Кристоф невольно начинал вспоминать, как сидел с парнями в гримерке и помогал им отдирать скотч от небритых промежностей… Ульрике была такой умной! А они развлекали друг друга тем, что делали головные сэндвичи и соревновались в том, чья струя будет дальше… Вместо того, чтобы заниматься самобичеванием, Кристоф с теплом поддержал разговор: — И у жирафов тоже есть осевой? Не похоже, что вон тот может поворачивать голову, — он показал на жирафа, который не мог дотянуться до еды из-за сородичей, оккупировавших «дерево», хотя в другой стороне от него была точно такая же, никем не занятая, кормушка. Ульрике захихикала. — Ну, может, он не видит? — предположила она. — Представь, если бы у тебя глаза были вот тут… Кристоф увидел ее дальнейшие движения, как в замедленной съемке. Ульрике подняла ладони к вискам, совершенно забыв о том, что держала в руке рожок с мороженным. Тот ткнулся ей в волосы, из-за чего она вскрикнула, раскрыла ладони и затрясла руками в попытке избавиться от леденящего ощущения у виска. Рожок сделал сальто… …и приземлился ей на коленку. Сперва была тишина. — Не-е-ет! — Ульрике возвела руки и голову к небу. Кристоф даже не подумал сдерживаться и расхохотался. — Ну что ты смеешься!?! — она несильно хлопнула его по плечу, но это не возымело никакого эффекта. — Все-все, я прекратил! — он игриво возмутился сквозь хохот. — У меня есть салфетки, не переживай, — Кристоф достал одну салфетку из пачки, которую они таскали на пикник, и с ее помощью «обезвредил» торчащий рожок. Все еще улыбаясь, он взял вторую и сказал: — Ну-ка, посмотри на меня… — Так не честно! — буркнула Ульрике, вся красная, но все же подставила голову. Кристоф осторожно очистил ее волосы от следов мороженного, а потом вернулся к бедру. Он провел по нему несколько раз, пока Ульрике не позвала его: — Кристоф… Их лица оказались друг напротив друга, и Кристоф рефлекторно опустил взгляд на ее губы, потому что это была та самая дистанция, с которой они начинали целоваться. — Я дальше сама, — сказала Ульрике, не отворачиваясь. Кристоф подался вперед, потому что не мог не податься, и они коротко поцеловались. — Хорошо, — он протянул ей пачку и, отстранившись, посмеялся еще раз. — Если честно, я теперь чувствую себя немного легче по поводу всей той ситуации с мороженным, — признался Кристоф, потягиваясь. — А я — ужасно, — пробубнила Ульрике. Кристоф легонько боднул ее плечом в плечо. — Хочешь, я тоже испачкаюсь? — предложил он. Ульрике посмотрела на него сверху вниз, оценивая его внешний вид. — Нет, — наконец, сказала она. — Мне нравится, как ты выглядишь. И это был второй раз за их знакомство, когда она сделала комплимент его внешности. Кристоф выпрямился, горделиво выпятив грудь. — Спасибо, — он заулыбался. — А мне нравится, как выглядишь ты, — его голос звучал тепло и довольно. Ульрике коротко зыркнула в его сторону и продолжила оттирать пятно. Когда то окончательно расплылось, Кристоф авторитетно заявил: — Ну, все, лучше уже не будет. Там сейчас мокро, поэтому хочешь-не-хочешь, все равно будет заметно, даже если уже не грязно. В ответ на его слова, Ульрике вздохнула. Ее плечи опустились. — Ладно, — она расстроенно покачала головой. Кристоф осторожно обнял ее и поцеловал в макушку. — Пойдем, подразним обезьян. Жизнь не заканчивается на одном мороженном. — Уроненном мороженом, — Ульрике с грустью посмотрела на рожок. — Даже на уроненном, — поддержал Кристоф, помогая ей прибрать беспорядок, после чего взял за руку. Они дошли до острова обезьян, а Ульрике все еще периодически проверяла пятно на своем бедре. Кристоф обеспокоенно посмотрел на нее: — Все еще переживаешь? — Хочу переодеться, — призналась она. И, пока Кристоф продумывал в голове путь до магазинчика в зоопарке, где наверняка можно было купить штаны, Ульрике вдруг нашла свое решение: — Хочешь ко мне в гости? В голове у Кристофа знатно коротнуло, в который раз за день. — Хочу. — Хорошо, — она улыбнулась и продолжила идти рядом с ним чуть более расслабленная. Кристоф же, наоборот, с каждым шагом закручивался в спираль.

***

Ульрике жила в блочной квартире с общей кухней и гостиной на трех человек. Туалет и ванная были общими на весь этаж и раньше делились на мужские и женские. — Мне повезло с соседями. Та, которая архитектор, в первый же день, сняла таблички и все перекрасила, — прокомментировала Ульрике, показывая на радужные двери. Кристоф с любопытством прошелся за ней по коридору. Само здание представляло из себя типичное студенческое общежитие, так что он не ждал от него ничего экстраординарного. Однако, оказавшись в комнате Ульрике, Кристоф удивленно замер. Его сердце протяжно заныло, и он почувствовал себя так, словно уже когда-то был в этом месте, и с ним происходило что-то очень хорошее, о чем он забыл на долгое время, а спустя много лет наконец-то вспомнил и вернулся… Домой. Он перевел взгляд на Ульрике, чтобы убедиться, что не галлюцинировал, и увидел, что та смущенно развела руками: — Знаю, выглядит не очень, но… — протянула она. Челюсть Кристофа мгновенно выпала. — Ты шутишь, — ошарашенно выдал он и огляделся по сторонам еще раз. Комната была небольшой, но светлой. Половину стены напротив двери занимало окно со старым деревянным подоконником. В упор к батарее стояла полутораспальная кровать, заправленная несколькими одеялами и пледами: розовыми, светлыми и пушистыми… И все, что Кристоф испытывал при взгляде на них — это желание прыгнуть вперед и провалиться в эти облака. На подоконнике ютились горшки с зелеными цветами и кактусами, а стены были увешаны фотографиями пиков Цугшпитце с Австрийской стороны, и типичных европейских улочек — вероятно, из Линца… У Ульрике был старый деревянный стол с пузатым компьютером. На стуле с мягкой спинкой висела вязаная накидка из толстой белой пряжи. Кристоф медленно провел по ней рукой. «Приятно». В груди снова сладко затянуло. Кристоф оглядел комнату еще раз, цепляясь взглядом за торшер, маленький журнальный столик в изголовье кровати и невысокий платяной шкаф, после чего посмотрел на Ульрике и признался: — Это самое уютное место, в котором я когда-либо находился… — Да ну тебя, — она не восприняла его слова всерьез. — Ульрике, я серьезно, — он настоял на своем. — Ты очаровательный, — Ульрике поцеловала его в щеку и вывела его на кухню. — Сделаешь нам чай? А я пока переоденусь. Мои кружки с котиками, — предупредила Ульрике и скрылась за дверью. Стоило Кристофу остаться наедине с собой, как в голове вспыхнуло то самое, финальное: «Пойдем, я налью тебе чай», и некоторое время он просто стоял, замерев в собственных воспоминаниях. Флаке больше предпочитал кофе. Поначалу он пил с охотой пил чай и приговаривал: у тебя получается приготовить так, как делала мама. А потом он начал просить налить себе кружечку, но не притрагивался. Или просил овсяные печенья, но не для еды, а чтобы просто были… Флаке, вообще, любил коллекционировать, хранить вещи на полке и просто смотреть на них со стороны. Так и Кристоф со временем превратился в Тот Самый Родительский Сервиз и даже не заметил этого. Вроде партнер, а вроде и кто-то, кто просто был… Не может быть, чтобы их отношения были иллюзией! Они по-настоящему веселились, по-настоящему грустили, по-настоящему учились разговаривать друг с другом, по-настоящему привлекали друг друга физически, по-настоящему л… Хотя Флаке не верил в них с самого начала. «Ты не влюблен в меня. Не на самом деле. Ты просто чувствуешь себя одиноким. Ты — одинок» — сказал он однажды. И все равно согласился строить отношения, к которым относился, как к «запасным». Но они же десять лет ухаживали за этой «запаской»! Не плевали друг в друга, а налаживали общение и старались понять, что происходило друг у друга в голове! Разве какое-то чувство, кроме любви, могло бы удержать их вместе? Кристоф не знал таких чувств. Выплыв из мыслей, он открыл верхний шкафчик и замер. Последние два месяца с Ульрике показали ему, что он, в принципе, ничего не знал о настоящих чувствах. В шкафчике над микроволновкой обнаружились десятки пачек листового чая: фиолетовые, красные, синие, белые и желтые… Кристоф смотрел на них, не веря собственным глазам. Ульрике любила чай…? Почему вдруг стало так важно, чтобы Ульрике тоже любила чай? Как будто увлеченность чаем значила кое-что совсем другое… Кристоф растерянно достал пачку ромашкового, и из-за нее показались фильтры для заварочника. Сердце взволнованно подскочило в груди. Кто-то, кроме него, покупало заварочные фильтры! И этим кем-то была Ульрике! Кристоф посмотрел на чайную коллекцию таким взглядом, словно нашел Святой Грааль. И это он еще не рассказывал о своей коллекции заварочников! Вывеска со словами «Это она», к которой Кристоф уже потихоньку начал привыкать, засияла ровным светом, и он заботливо повесил ее рядом с «Я верю в себя и свои силы», «Я — хороший друг» и «Раммштайн — стадионная группа — навсегда». Кристоф заварил чай, и почти сразу дверь в комнату Ульрике открылась. Он повернул голову, чтобы сказать: «Еще пять минут!», но растерял все слова на всех языках, которые знал. Ульрике вышла в домашнем хлопковом кимоно серого цвета. Она выглядела в нем очень прилично: ее плечи и руки были полностью прикрыты. Штаны — тоже серые — закрывали вид на ноги. И тем не менее, было что-то необъяснимо привлекательное в том, как она выглядела, из-за чего Кристоф мог только жадно пялиться на нее и надеяться, что никак не заденет своим бесстыжим вниманием. — Я… М… — Кристоф смущенно перевел взгляд на заварочник. — Еще пять минут, пусть заварится. За то время, что он собирался с мыслями, Ульрике подошла к нему и обвилась вокруг его руки. — Ого, ты нашел чайничек? — спросила она, улыбаясь. — А какой чай? Кристоф посмеялся. — Ромашка, — сказал он, показывая на упаковку, а потом отчаянно пошутил: — Кажется, мне точно пригодится. Ульрике посмотрела на него из-под бровей. — Ну… — Кристоф ласковым жестом заправил выбившуюся прядку ей за ушко и пояснил: — Тебе очень идет это кимоно. — Ему уже триста лет, — Ульрике глянула на него с сомнением, мол, «Нашел, чему делать комплимент», и он решил, что обязательно покажет, почему ему понравилось то, в чем она к нему вышла. — Давай возьмем чашки и чайничек с собой в комнату? — А печенье у тебя есть? — спросил Кристоф, ни на что особо не надеясь. Ульрике скромно ответила: — Только овсяные. «Когда-нибудь ты станешь моей женой». — Я обожаю овсяные.