Часть 1.

…Я люблю небо. Я люблю горы. Я люблю пейзажи, которые открываются мне с этих гор на мой родной город-крепость. Я тут не рождался. Но это место стало родным. Родным, словно прикованный к кровати родственник. Вроде люблю, а зрелище настолько жалкое, что хочется всё бросить и отдать дело в руки времени. Такое желание появляется только по той причине, что я знаю, что стоит хоть на день отойти от тела, обреченного на вечные муки, то его никчемная, лишенная смысла жизнь тут же оборвётся по какой-нибудь глупой и жалкой причине. Оборвётся сама. Ты не морил голодом тело человека, потерявшего глотательный рефлекс — оно само погибло. Не душил того, кто не способен дышать самостоятельно — он сам задохнулся. Не останавливал его сердце — оно само остановилось. А ты просто не пришел. Просто не обратил внимание. На твоих руках нет крови, следовательно, и винить тебя не в чем. Так вот. У меня таких «родственников» целый город.       Утренние лучи солнца не били в глаза, но приятно оседали на коже теплом и легкостью, словно прикосновения матери. Судя по всему, лишь это незаметное ощущение для всех было общим. Ведь даже если одно мнение из миллиона будет отличным от остальных, общего мнения среди всех уже никак не станет. А некоторые из местных ребят, хоть и не в привычку идти против системы, постоянно на всё имели своё мнение. «Ну и зазнайка, вы только поглядите. Сидит себе и восхищается своей гениальностью. Умник нашёлся». — Злые голубые глаза стреляли в центр школьного класса 2-А. На персону, на которой, казалось, свет клином сошелся. На того, кто этого абсолютно не заслуживал. Того, чтобы слушать за своей спиной постоянные шепотки, ловить игривые взгляды одноклассников и терпеть завистливые слухи, под которыми он сгибался, словно под тяжелым грузом, которого ему и так хватало. «Жалкий. Жалкий никудышный парнишка с каким-то прототипом, который моему юниту и в подмётки не годится. Подобрали с улицы дурачка, а за небывалое везение теперь на руках носят. И что в нём все только нашли? Ну спас он меня пару раз, но я ему этот должок давно вернула. Его жалости разве что позавидовать можно, бери, сколько хочешь. Эх, если бы люди умели забирать у других такие качества, может, вышло бы из него что-то толковое… Ах, болтают. Куколка сейчас из юбки выпрыгнет. А сам чем лучше? Аж дрожит весь, наверное, фантазирует, как она его ублажает. Фу, гадость, зачем я об этом подумала?!.. Ну и что он там у неё спрашивает? Наверняка чепуху какую-то. Он же постоянно небывалую ерунду какую-то спрашивает, зачем его слушать-то? Ну вот, я так и думала, сюда идёт! С Аянами поворковал, теперь мне пошёл мозги пудрить.» Рыжеволосая девочка с ладным личиком и злыми голубыми глазами невольно замерла, когда непосредственный субъект её размышлений остановился перед её партой. Она и не обратила внимания на то, что последние двадцать минут сверлит его взглядом. — Аска, что-то случилось? — На секунду замешкавшись, Третье Дитя сжимает правую руку в кулак, оборонительно выставляя её чуть вперёд. — Не трать моё время, Синдзи! Говори по делу. — Положив голову на руку, Аска устало смотрит на тело перед собой. — А, да… Хорошо… Я просто хотел… — Зачастую, подобные «дисклеймеры» раздражали Аску куда больше, чем то, что за ними следует. — Ты не могла бы мне помочь с темой, которую мы только что проходили? Сорью оглянулась через плечо на беспечно болтающих на задних партах Кенске и Тодзи — друзьях Синдзи, названных такими лишь по воле случая. Затем на Аянами, бесцельно уставившуюся в окно. И лишь потом на самого Икари. — Кажется, выбор у тебя действительно невелик, — Вздыхает девочка, нервно постукивая пальцами по парте. — И по какой причине я должна тебе помочь? — Но ты же отлично знаешь программу, для тебя эти квадратные управления — раз плюнуть, я думал, тебе не составит труда мне помочь. — Понадеявшись на одно лишь чудо, произнёс Синдзи, держа руки где-то перед собой и странно при этом подёргивая правой кистью. — Ты дурак? Синдзи, если девушка говорит тебе такое, значит, она хочет от тебя какой-то материальной ценности! Неужели ты действительно думаешь, что я за просто так тебе помогать буду? Я и так должна тебя в каждом бою из пекла доставать, живу с тобой в одной квартире, прохожу совместные синхротесты, а теперь и домашку за тебя делать буду? — Сорью гордо и театрально махнула рыжим водопадом волос, отвернувшись от него. И крайне надеялась на то, что он поведёт себя как мужчина. Синдзи искренне не понимал, чего он может такого полезного предоставить Аске. Финансов у него было ни йеной больше, чем у неё, помочь ей он вряд ли мог хоть чем-то, а предложить в качестве оплаты себя даже и думать побоялся. Потому и застыл. Завис, как старенький компьютер, плюющийся пылью и дымом. — Так я и думала. — Холодно прошептала одними лишь губами Аска, чувствуя, как внутри неё разливаются гнев и обида, как приливает кровь к мышцам, как уже рефлекторно двигаются где-то в воздухе конечности, чтобы нанести выверенный и точный удар. Словно в полудрёме, когда ты, казалось бы, перевёл будильник, а на самом деле не пошевелил и пальцем. Но нужно было держаться. Она не могла показать свои чувства так открыто и легко. Кажется, будто бы это очередное препятствие, которое нужно преодолеть, а на деле — неподъемное бремя для юной девушки. Для любой, кроме неё. Для Аски непреодолимых препятствий нет и никогда не было. — На этом, надеюсь, всё. А теперь не отвлекай меня своими глупыми вопросами, пока я тебя не ударила. — Буркнула Сорью и уставилась в открытую тетрадь, записи в которой не ведутся ещё с самого начала дня. Но боковым зрением она до сих пор смотрела вслед Синдзи, расстроенного, но не обиженного. Он вообще не умел обижаться, никогда никого ни в чём не обвинял и не отстаивал свои права. Нет, всё-таки, когда-то он мог это делать, но было это, кажется, настолько давно, что они оба уже совсем забыли про то, что это когда-то случалось. Даже несмотря на то, что Сорью делала всё, чтобы спровоцировать его, у неё это не получалось никогда. Никогда больше с того момента, который она забыла. — Эй, Синдзи! Вернись, живо! Синдзи вернулся. Аска взревела, что было лёгких, и с грохотом взлетела со стула, уперев кулаки в парту. Как не странно, её голос был тихим и едким, больше походил на шипение змеи. — Какого хрена ты вернулся? — Но ты же сказала… — Придурок, да я тебя…! — Аска, стой! Извини меня! Подожди! Ай! Ой-ой! Да прекрати же ты, стой, ой! Аска, поставь стул, поставь!!! — Прошу прощения, они просто так играются. Такая вот у них любовь. Правда, Аска? — Вопрос остался без ответа. — И тем не менее… При всём нашем уважении к НЕРВ, капитан Кацураги, даже несмотря на то, что пилоты пользуются формальной неприкосновенностью со стороны администрации нашего учебного заведения… — Долговязый мужчина в стереотипичных для такого рода людей прямоугольных очках одарил всех присутствующих, помимо его самого, а именно, двух детей и одного относительно взрослого человека, своим грозным взглядом. — У нас редко происходили случаи, чтобы дети кидались друг в друга стульями. — Уверяю вас, мистер Сайто, это всё большое недоразумение. К тому же, Аске ужасно стыдно. Да, Аска? Тебе ведь стыдно? Аска молчала. — Стыдно или нет, а случай хоть и не вопиющий, но выделяющийся. Мы задумываемся над тем, что такие ученики, особенно формально неприкосновенные, несут опасность для остальных… — Что вы, мистер Сайто! Какая тут может быть опасность? — Захихикав, прерывает директора Мисато, отмахиваясь от его слов, словно от надоедливой мошки. — Наши пилоты регулярно проходят психологическое обследование, и у них отличные показатели! — Мисато врала. Откровенно и непростительно для всех присутствующих, но в первую очередь, для самих детей, которых она сильно удивила «отличными» результатами обследования. Назвать их можно было разве что отличными от нормы. — Уверяю вас, они просто так проявляют чувства. И всё же, я поговорю с ними, как никак, я несу за них личную ответственность… — И я бы вас к ней, несомненно, привлёк, уважаемая Кацураги, но нахожусь не в тех полномочиях. Я думаю, на этом разговор можно считать оконченным. — Так же нагло и бесцеремонно прерывает ложь Мисато директор. Внутри женщины вскипела кровь. Её не в первый раз отчитывали как маленькую девочку за «попустительское» отношение к воспитанию и уходу за детьми, за которых она, вроде как, была в ответе. Но на очную ставку она попала впервые, в первый раз в жизни пожалев о том, что сегодня у неё был выходной. К счастью, кидаться стульями она не стала. Но хотелось жуть как. Мисато лишь извинилась, вежливо улыбнулась и поспешно, как можно скорее, покинула кабинет директора с ребятами по оба плеча. Стоило им перешагнуть порог, как улыбка куда-то подевалась и сменилась на что-то, чему ни Аска, ни Синдзи, названия дать не могли. — Видишь, как надо, Аска? Улыбнулась и ушла. И у всех всё хорошо. А по поводу эмоций — перебесишься, и пройдёт. — С натянутой улыбкой говорила Мисато, ведя пилотов к машине, положив им руки на спину. Крепко, чтобы не останавливались. — Ничего этот дед не понимает. Проведи он с Синдзи хотя бы день, и не такое бы сделал. — Впервые за долгое время обиженно пробурчала Аска, смотря куда-то в сторону. Синдзи молчал как рыба, опустошенный, кажется, он не слышал даже своих мыслей. — Нет. Потому что он взрослый и умный человек, который понимает, что от этого никому не станет лучше. Ради бога, пока никто не видит, хоть передеритесь, только не сломайте ничего друг другу. Я что, когда-то запрещала вам ссориться? — Удивительно спокойно говорила Мисато. Но её спокойствие было скорее обусловлено усталостью, чем каким-то сильным качеством характера. — Но не нужно подрывать свою репутацию и репутацию НЕРВ. Кацураги старалась быть холодной, подражая тону Акаги Рицуко, женщине, которая, кажется, вообще не умела проявлять эмоции в самом буквальном смысле этого слова. Она пыталась сделать вид, что сейчас её действительно волнуют репутационные проблемы НЕРВ, отношения пилотов и судьба человечества, находящаяся в их руках. Но она не могла. Не умела. Сейчас её волновали отношения Аски и Синдзи — несовместимых подростков, пытающихся сблизиться друг с другом, и укалывающихся раз за разом, словно дикобразы. Она не могла видеть в них пилотов, своих подопечных и прямых подчиненных, как бы не пыталась. Не могла поступать с ними как командир и, действуя согласно протоколу, рассадить обоих по карцерам и назначить невероятное количество совместных занятий в последствии. Она не могла поступать так с детьми, которых никогда не имела.