Тёплый летний дождь

Что-то прозвенело совсем рядом и разбилось на её щеке — тёплое, как если бы затуманенное небо прыснуло первой каплей летнего дождя. Тающее на глазах Белое пространство было слишком тихим и спокойным. После прогремевшего сражения волнующаяся вода шептала еле слышно. Руж провела по щеке пальцами: ещё не успевшая высохнуть капля медленно превращалась в пятно на перчатке. Она подняла взгляд на скользящего впереди напарника. Шедоу всё набирал и набирал скорость. Действительно ли он сейчас ставил своей целью помогать восстанавливать реальность, спасать мир от неизвестного врага? Руж знала его лучше. И знала, что так оно и было. Но кроме цели, она понимала и причину, отчего ёж так яростно втаптывал и наотмашь бросал руки в стороны при каждом шаге. Впереди уже тяжело пыхтел и гремел шестернями огромный часовой механизм. Напрягая подуставшие от полёта крылья, она ускорилась, спланировала чуть ниже и позвала его. Чуткое ухо тут же уловило зов. Шедоу постарался прийти в нейтральное состояние и чуть замедлился, поняв, что её голос прозвенел слишком далеко позади. Только теперь он обратил внимание на фиолетовое нечто, неприятно подрагивающее между анкерами и трибами. До механизма оставались всего пара-тройка сотен метров. — Остановись. Шедоу затормозил. — В чём дело, Руж? Летучая мышь опустилась рядом и заглянула ему в лицо. Ёж смотрел в ответ недоумённо и почти раздражённо. С ней явно ничего не случилось. Так отчего бы говорить загадками? Отчего молчать, когда задан вполне логичный вопрос? Она смотрела оценивающе и испытующе. Тревога в глазах и нежность черт кольнули сердце болью свежевспоротой старой раны. Шпионка заметила воспалённость его глаз, так подрывающую уверенность взгляда. Для чего прощупывать его сейчас? Почему она смотрит ему в душу — сейчас? Зачем? Он отвёл взгляд и нахмурился сильнее, но тут же уставился на неё ещё пристальнее. — Что? — переспросил он. — Ты уверен, что готов идти сейчас? Будто выпытывала у ребёнка провинность, в которой он не желал признаваться. — У нас что, есть выбор? Сейчас нет на это времени, Руж. — Времени здесь нет как такового, — заметила мышка. Нетерпение зудило в конечностях. Он сам не мог понять, почему этот разговор так его злит. — Что ты хочешь услышать? — Что ты хочешь сказать? — Я не хочу говорить. Перчатки заскрипели. Костяшки под ними, надо полагать, заныли от напряжения. Она уловила всё равно что проглоченную дрожь в его теле. — Шедоу, я не сомневаюсь в тебе нисколько, — осторожное касание руки на плече. Хотелось оттолкнуть, вырваться, накричать. Испуганный девичий крик. Хрипловатый, но ещё твёрдый старческий голос. Смех — звонкий, как разбившееся стекло. Полупрозрачное. Полуживое. Полусуществующее. Молчание и тишина навалились на грудь и душили. Меньше всего хотелось распинаться о своей боли. Это не то, что он вообще привык делать. Это бессмысленная трата времени. Если бы она дала ему отмучиться самому, в одиночестве, было бы намного легче. Он бы втоптал это мерзкое ощущение в землю, перешагнул через него твёрдой поступью и отправился бы сражаться дальше. Слишком много сочувствия и жалости для него в этих женских глазах. Глаза... полные тревоги. О нём? Тревожиться надо о том, чего ещё не видели ангельские голубые глаза. Он знал всё, что уже произошло, что должно было. И даже не надеялся изменить что-то "в этот раз". Он давно всё отпустил. Боль не должна держать его на месте. Не должна! Он зажмурился и тяжело вздохнул. Нельзя выдавать свою ослабленность. Не сейчас, не здесь, не... Она видела, как помутнели его глаза, какой нездоровый блеск стоял в них. Знала, что он достаточно силён, чтобы этот блеск угас, не выплеснувшись. И знала лучше — что это не будет верным. — Зачем? — спросил ёж задушенным, тяжёлым голосом в ответ на её молчание. И понял, что выдал себя совсем. — А ты помнишь, я пообещала тебе? — её речь лилась так легко и беспрепятственно, что он почти завидовал тому, как легко у неё это выходит. — Что когда всё кончится, я буду рядом. Ладонь скользнула по плечу. — Ты всё сделал правильно. Слышишь? Полупрозрачное. Полупризрачное. Всё сделал правильно. Что-то тёплое — как летний дождь — пощекотало щёку и разбилось о пол под ногами. Он нервно набрал воздуха в лёгкие. Это провал. Это полный разгром. И что-то не дало ему сойти с места. Что-то держало его со всех сторон. Её руки. Тёплые ласковые руки, без жеманной кокетливости, но с партнёрской, дружеской, честной поддержкой обняли его, и такое же тёплое лицо прижалось к его груди. Дрожащие болезненные руки, отчаянно вцепившиеся в него. Хрупкое фарфовое тело. Перепуганный плач и сбивчивые слова благодарности. Тёплые волосы цвета солнца венчают небесно-голубое платье. Перебитое, пробитое, пережитое. Эти руки ещё держали его. Но они были живыми... Шедоу кое-как прорычал имя напарницы, пытаясь достучаться до неё, но голос сорвался на всхлип. — Я никому не скажу. Горячие слёзы упали на её щёки. Перчатки заскрипели ещё жалобнее. Она видела его смеющимся чаще. — Плачь, сколько нужно. Руки обвили напряжённую спину ещё крепче. Он ничего не видел перед собой. Только опустилась голова, задёргались плечи, сжались зубы. Что-то рваное и измученное, подобное стону, вырывалось из груди раз за разом, и особенно тяжело давалось просто вдохнуть. Он открывал рот, чтобы что-то сказать, но не произнёс ни слова. Нелепые, детские, несвойственные ему, слишком мягкие, слишком беспомощные слёзы — жгли зажмуренные глаза и капали, обезоруживая его всё больше; крупные и частые, но немногочисленные — как тёплый летний дождь. Время замерло. ...И дышать стало легче. Кулаки разжались. Плечи расслабились. Получилось открыть глаза и увидеть слепяще-белый свет. Ушей достиг еле слышный шум воды и ветра в затуманенном небе. Он глубоко вдохнул и медленно, с наслаждением выдохнул. От горечи, тяжести, жжения осталось только слабнущее послевкусие, и вместо них в груди разлилась пустота: без цвета, звука и страха. Спокойствие. Мысли были ясными и отчётливыми. Он пошевелился — и вспомнил о руках, держащих его. Совсем другие руки. Глухо ударились шестерни огромного механизма. Шедоу согнул руку в локте, чтобы тронуть напарницу за плечо. — Руж... Чёрные крылья расправились. — Нужно идти дальше. Летучая мышь отстранилась и всё так же исследующе, испытующее вгляделась в его лицо. Привычной уверенностью и прямотой его взгляда можно было только любоваться. В её же выражении он больше не видел тревоги, скорее, привычная лукавая искорка играла в глазах, и это успокаивало ещё больше. — Именно так, — согласилась она. Совершенно живые глаза. Совершенно живые руки. Совершенно живая забота — хотя за что? Он не мог понять, но ощущение того, что они отчего-то дорожат друг другом, одновременно кололо сердце и поднимало с колен. Его команда с ним. Он твёрдо стоит на ногах и видит цель прямо перед собой. Руж улыбнулась, легко вспорхнула и полетела в сторону хаоса, творящегося по ту сторону пространственно-временной воронки. Шедоу, не стоя и секунды, устремился вслед за ней. Без плывущей картинки. Без глухоты. Без удушья.

***

Зелень яркая до зубной боли. Небо до того безоблачное, что даже не верится. Некоторые лица почти незнакомы. И откуда их здесь столько? Так беззаботно и празднично, словно мир не разваливался в когтях безумного чудовища всего лишь... Сколько прошло времени с тех пор, как само время излечилось? — Шедоу? Он повернулся в сторону союзницы. — Ты можешь уйти, если хочешь... В голосе звучало неподдельное сочувствие и даже осторожность. Но сама она выглядела так, будто не говорила ничего подобного. Руж стояла, чуть наклонившись в его сторону, заговорщицки приставив ладонь ко рту, и смотрела вперёд, на смеющуюся шумную компанию. Улыбка играла фирменной хитринкой. Она прикидывалась, что делает какое-нибудь шутливое замечание или заигрывает с ним. Плутовка. Шпионка как она есть. Шедоу про себя восхитился её находчивостью. — Я обещал, — ответил он, как ни в чём не бывало, и шагнул вперёд. Руж секунду с улыбкой смотрела ему вслед. И про себя восхитилась твёрдостью его слова. — Чего смурной стоишь? — на Шедоу обрушилось настоящее синее торнадо. — Ещё обижаешься, что продул? — А ты радуешься, что выиграл в поддавки? — Ну тебя! Уж если соизволил прийти, оттянись как следует! — Дорогуша, я смотрю, ты уже веселишься? Тебя невозможно унять и на секунду. — Ха, спасибо, Руж, — Соник выдал самую задорную из своих улыбок и подмигнул ей. — Тут, пожалуй, у нас с тобой много общего! Кто-то ещё позвал его, и не расслышав даже, кто это был, он мгновенно умчался в ту сторону. Шедоу снисходительно усмехнулся ему вслед и чуть повернул голову в сторону Руж, но той уже не было: она, казалось, уже вступила с виновником торжества в соревнование, кто будет душой компании, и весело щебетала с Наклзом, не убирая дразнящей усмешки. Это дало Шедоу возможность постоять в своих мыслях, не отвлекаясь. Зная Руж, она могла так всё и подстроить. Золотое солнце лучисто венчало звонкую небесную синь. У горизонта ютилось белое облачко, быть может, нёсшее навстречу тёплый летний дождь. Хрупкий покой опустился на сердце. Он умиротворённо улыбнулся.